Глава 12

      Сознание возвращалось к Пасифике обрывками. Сначала она почувствовала грубую фактуру коры дерева у своей щеки. Потом — запах пыли, травы и собственных солёных слёз. А затем — чьё-то твёрдое, но осторожное прикосновение к плечу.       — Эй, Нортвест! Ты в порядке?       Голос был знакомым, низким и полным беспокойства, но не паники. Он пробивался сквозь гул в ушах, как луч света в тёмной комнате. П       асифика с трудом подняла голову. Мир перед глазами плыл, но она узнала рыжие волосы, заплетённые в небрежную косу, и зелёные глаза, в которых сейчас читался неподдельный шок. Венди.       Она стояла на коленях перед ней, отставив в сторону свой походный рюкзак. За её спиной на обочине стоял старенький, видавший виды джип.       — Чёрт возьми, что с тобой случилось? — Венди мягко, но настойчиво потрясла её за плечо. — Ты похожа на то, что проиграло в драке с медведем и паровозом одновременно. Ты ранена?       Пасифика попыталась что-то сказать, но из её горла вырвался лишь сдавленный, хриплый звук. Она сглотнула, пытаясь вернуть себе дар речи, и покачала головой. Слёзы снова потекли по её лицу, но теперь это были не истерические рыдания, а тихие, беспомощные струйки.       — Я... меня... — она снова замолчала, сжимая и разжимая дрожащие пальцы.       — Всё, тише, — Венди не стала настаивать. Её взгляд скользнул по грязной, помятой одежде Пасифики, по её пустым рукам, по лицу, искажённому страхом и отчаянием. Опыт жизни в Гравити Фолз научил её распознавать не просто проблемы, а настоящие катастрофы. И сейчас перед ней была именно катастрофа. — Не надо объяснений. Поехали.       Она легко, почти без усилий, помогла Пасифике подняться на ноги. Та шаталась, и Венди тут же подставила ей плечо для опоры.       — Я ехала на мойку, — пояснила Венди, почти вполсилы ведя её к машине и усаживая на потрёпанное пассажирское сиденье. — Увидела у дороги кого-то... даже не поняла сначала, что это ты. Решила, что какому-то туристу не повезло.       Она обошла машину, села за руль и завела двигатель. Знакомый рёв мотора показался Пасифике самым успокаивающим звуком на свете.       — Куда? Домой? — спросила Венди, уже собираясь тронуться с места.       Пасифика резко, с новой волной паники, покачала головой.       — Нет! — вырвалось у неё, и голос на этот раз послушался. — Только не туда. Никогда. Венди на секунду замерла, глядя на неё. Потом медленно кивнула, и в её глазах что-то щёлкнуло — понимание, смешанное с грустью.       — Поняла. Принято. Тогда держись крепче, принцесса. Едем в единственное место в этом городе, где тебя накормят, даже если у тебя нет ни цента.       Она плавно тронулась с места, и джип понёс их прочь от давящего величия поместья Нортвестов, по направлению к чудаковатой, тёплой и настоящей Хижине Чудес. Пасифика прижалась лбом к прохладному стеклу, глядя, как мелькают за окном знакомые деревья, и впервые за этот бесконечный день почувствовала, как ледяной ком страха в груди понемногу начинает таять.       Джип мягко покачивался на ухабах гравийной дороги, и это ритмичное движение понемногу успокаивало разболтанные нервы Пасифики. В салоне пахло бензином, сосной и чем-то неуловимо своим, вендиным. Этот запах был полной противоположностью стерильному аромату поместья.       — Знаешь, — Венди негромко нарушила тишину, глядя на дорогу, — когда я увидела тебя там, на обочине... у меня сердце в пятки ушло. Подумала, случилось что-то ужасное. А потом... потом я почему-то про Диппера вспомнила.       Пасифика невольно напряглась, но Венди продолжала своим спокойным, задумчивым тоном, будто размышляя вслух.       — Помню его, лет тринадцати, нелепого, в той его дурацкой кепке. Но знаешь, что в нём было уже тогда? Стержень. Настоящий. Он мог краснеть до корней волос, мог лепетать что-то невразумительное, но если дело доходило до чего-то важного... до защиты друзей, до поиска правды... он был словно выкован из стали. В те годы, — она на секунду отвела взгляд от дороги, чтобы бросить на Пасифику быстрый, немного грустный взгляд, — я иногда думала: «Чёрт, вот же повезло. Среди всех этих придурковатых пацанов моего возраста — ни одного, кто бы был хоть наполовину таким же... ». Душой, понимаешь? Не накачанными бицепсами или умением круто кататься на скейте. А именно душой.       Пасифика молчала, глядя в окно, но слушала каждое слово.       — И знаешь, чему я ещё завидовала? — Венди тихо хмыкнула. — Тебе. Да-да, не смотри на меня так, — она, видимо, уловила её удивлённый взгляд. — Не твоим деньгам или внешности. А той... химии. Что была между вами ещё тогда. Это было видно невооружённым глазом. Вы как два полюса магнита — отталкивались, сталкивались, искрили. Даже когда ты была к нему ужасна, а он тебя боялся, между вами было что-то. Такое, что не гаснет со временем.       Она сделала паузу, давая словам улечься.       — И сейчас... глядя на тебя, я думаю, что тебе сейчас нужно не моё плечо, — Венди сказала это без обиды, с лёгкой, понимающей улыбкой в голосе. — Тебе нужны его совет. И его объятие. Оно, я уверена, другое. Не такое, как у всех.       Пасифика почувствовала, как по её щекам снова, уже в который раз за сегодня, покатились предательские слёзы. Но на этот раз они были не от отчаяния, а от чего-то тёплого и щемящего.       — Я, конечно, не в курсе, что между вами сейчас, — Венди пошутила, чтобы разрядить обстановку, ловко объезжая выбоину. — Может, вы снова в стадии «ты — заноза в моём боку, Пайнс». Но... химия-то никуда не делась, да? С детства такое не угасает. Оно или есть, или нет. А у вас... — она многозначительно подняла бровь, — ...оно определённо было.       Она больше не говорила, давая Пасифике переварить её слова. А та сидела, прижавшись лбом к стеклу, и думала, что Венди, как всегда, попала в самую точку. Сквозь грязь, слёзы и панику она смогла разглядеть единственное, что имело значение.       Джип Венди с грохотом подкатил к знакомому крыльцу Хижины Чудес. Рыжая бесцеремонно, но бережно высадила Пасифику, почти втолкнула её в кафе и усадила на самый дальний столик в углу, подальше от любопытных глаз.       — Сиди. Не двигайся, — скомандовала Венди и направилась к стойке, где Ленивая Сьюзан ворчала на затупившийся нож.       Через несколько минут перед Пасификой стояла тарелка с дымящимся куском мясного пирога, пахнущего грибами и фундуком, и внушительный стейк из мяса вапити с брусничным соусом. Еда, которую обычно заказывали лесники и заезжие охотники — сытная, простая, настоящая.       — Это за мой счёт, — Венди положила рядом свою потрёпанную кредитку. — Ешь. Тебе нужно прийти в себя.       И она ушла, бросив на прощание: «Если что, я рядом».       Пасифика взяла вилку. Движения её были механическими. Она ела без вкуса, без удовольствия, словно перезаряжала севший аккумулятор. Пирог, мясо — всё было словно ватой. Она находилась в вакууме, где внешний мир доносился приглушённо: смех туристов, звон посуды, голос Стэна, зазывающий на экскурсию. Она просто сидела, уставившись в одну точку на столешнице, где когда-то Диппер оставил чернильное пятно.       Шёл час. Потом второй. Официанты сменились, посетители приходили и уходили, бросая на неё curious взгляды. Она была неподвижна, как памятник собственному крушению.       Внезапно на противоположной стороне стола скрипнул стул. К ней подсел Стэнли Пайнс. Он не спрашивал разрешения. В его руках были две кружки с чем-то горячим. Одну он с грохотом поставил перед ней.       — Пей. Мой фирменный коктейль «Для отогрева замёрзшей души». Горячий сидр с пряностями. Без алкоголя, — он подмигнул. — С твоим-то состоянием, спиртное тебя сразу в нокаут отправит.       Пасифика медленно подняла на него глаза. Она ожидала насмешки, любопытства. Но в его единственном глазу она увидела лишь спокойную, грубоватую доброту.       — Ну что, наследница, — начал он, отхлебнув из своей кружки. — Похоже, у тебя был день пожестче, чем у меня в мои лучшие годы мошенничества. Выкладывай. Что стряслось?       Он смотрел на неё не как на Нортвест, а как на запуганного зверька, которого нашли на обочине. И это, странным образом, заставило её говорить. Кратко, обрывочно, но по делу.       — Я сказала родителям правду. Что работаю здесь. Что не выйду замуж за Винсента. Они... отреклись. Выгнали. Без вещей. Без всего.       Стэн слушал, не перебивая, его лицо было серьёзным. Когда она закончила, он свистнул.       — Ничего себе бандитский приём, — он покачал головой. — Знаешь, я этих твоих предков, Натаниэлей и Престонов, всегда на дух не переносил. Надутые индюки. А вот в тебе... — он прищурился, — ...в тебе, я смотрю, кровь не та. Ты не сломалась. Ты ушла.       Он отпил ещё глоток и поставил кружку с таким решительным стуком, что Пасифика вздрогнула.       — Ну, так. Значит, слушай сюда и запоминай, — его голос приобрёл командные, безапелляционные нотки. — С этого момента и до тех пор, пока сама не захочешь, твой дом — здесь. В Хижине Чудес. Комната на чердаке свободна. Нет, я не спрашиваю, хочешь ты или нет. Я тебе говорю. Ты будешь жить с нами.       Пасифика уставилась на него, не веря своим ушам. Её губы задрожали.       — Мистер Пайнс, я... я не могу...       — Во-первых, Стэн, — поправил он её. — А во-вторых, можешь. Мы тут все чудаки и изгои. Место для ещё одного всегда найдётся. Будешь всё также помогать Сьюзан, Форду... ну, с Фордом лучше не помогай, а то он тебя заставит калибровать какой-нибудь детектор призраков. Но крыша над головой и тарелка супа будут. Это не обсуждается.       Он встал, отодвинув стул.       — И не смотри на меня такими глазами, как будто я святой. Я просто старый жулик, который знает, что значит начинать с нуля. Только у тебя старт, я смотрю, получше моего будет. По крайней мере, тебя не разыскивает ФБР. Пока что, — он хитро подмигнул. — Иди, поднимайся на чердак. Комната та же, где и Диппер живёт. Проветри, постели себе чего-нибудь. Чувствуй себя как дома. Потому что это теперь твой дом.       И он ушёл, оставив её сидеть с широко раскрытыми глазами и с первой, едва зародившейся искоркой надежды в остывшем сердце. Дом. Это слово отзывалось в ней тёплым, почти забытым эхом.       А потом... потом её мозг, наконец, догнал сказанное Стэном.       «Комната та же, где и Диппер живёт».       Сердце пропустило удар, замерло, а затем рванулось в бешеную скачку, приливая горячей волной к щекам. С Диппером?! Да, они целовались. Да, между ними было это... это нечто, тянущееся с детства, это невероятное напряжение, которое разрядилось в темноте пещеры. Но это было там, в экстремальной ситуации, на грани жизни и смерти!       Здесь же, в реальном мире... ничего не было решено. Не было ни намёка на разговор, ни слова о том, что они теперь вместе. Они даже не обсудили, что значит тот поцелуй. А теперь... жить с ним в одной комнате? Дышать одним воздухом, видеть его первым после пробуждения, делить одно замкнутое пространство?       Она сгорала со стыда и паники лишь от одной мысли. Представить, как он переодевается... как его вещи будут лежать рядом с её... а если она будет храпеть? Или говорить во сне? А если он увидит её без макияжа, с растрёпанными волосами и в старой футболке?       Мысли неслись вихрем, каждая страшнее предыдущей. Это был худший кошмар девушки, выросшей с понятиями о строгом этикете и личных границах. Она представила ледяной взгляд матери, если бы та узнала, что её дочь будет жить в одной комнате с молодым человеком без всякого присмотра. «Позор! Падение!» — кричал в её голове голос, вложенный годами воспитания.       Но вместе со стыдом пришло и другое чувство... щемящее, тёплое и пугающее. Представить, как он улыбается ей утром. Как они могут разговаривать ночами, как тогда в лесу. Как его рука может снова коснуться её...       Она с силой тряхнула головой, пытаясь отогнать эти опасные мысли. Нет. Это невозможно. Абсолютно. Она не сможет. Она сойдёт с ума. Ей нужно было найти Стэна и всё объяснить. Умолять его найти ей любое другое место. Кладовку. Диван в гостиной. Чёрт, даже сарай с Гомператором покажется ей сейчас убежищем по сравнению с этой пыткой близостью.       Пасифика рванула со своего места, словно её подбросило пружиной. Её чашка с сидром опрокинулась, липкая лужица растеклась по столу, но ей было не до этого. Она пролетела через кафе, проигнорировав удивлённый взгляд Венди, и ворвалась в хижину, где Стэн как раз пересчитывал выручку у стойки с сувенирами.              — Мистер Пайнс! Стэн! — её голос сорвался на визгливый шёпот, полный отчаяния. — Я не могу! Пожалуйста, любая другая комната! Кладовка! Диван в гостиной! Я умоляю! Чёрт, даже сарай с Гомператором! Только не... не эта комната!       Она стояла перед ним, вся красная, запыхавшаяся, с безумным блеском в глазах. Стэн медленно поднял на неё взгляд, отложив пачку купюр. Уголок его рта дёрнулся в едва уловимой усмешке.       — Ага, — протянул он, разглядывая её паническую реакцию. — Значит, так. Объясняю на пальцах. У меня тут не отель «Ритц-Карлтон», где можно капризничать и выбирать себе апартаменты с видом на сад. — Он вышел из-за стойки и сунул ей в руки свернутый в рулон потертый, но относительно чистый матрас, а сверху накинул стопку простого, пахнущего мылом постельного белья. — Есть свободная комната — твоя. Нет — спи на улице. Если у тебя хватает наглости ещё и привередничать, значит, моя помощь тебе нафиг не сдалась. Или ты уже передумала и бежишь обратно в свой дворец к мамочке и папочке?       Его слова ударили её с той самой грубой прямотой, на которую был способен только Стэнли Пайнс. Они не оставили места для споров. Это был ультиматум. Принять его помощь на его условиях или остаться ни с чем.       Пасифика замерла, сжимая в руках матрас. Её гордость, её снобизм, её страх — всё это сжалось в маленький, жалкий комок перед суровой реальностью. У неё не было выбора. Никакого.       Она беззвучно кивнула, не в силах вымолвить ни слова, развернулась и поплелась обратно, к лестнице, ведущей на чердак. Каждый шаг давался с трудом. Матрас казался невероятно тяжёлым, а грубое бельё — позорным клеймом. Она чувствовала себя не желанной гостьей, а бездомной, которой из милости бросили кость.       И всё же... где-то в глубине души, под слоем стыда и паники, шевельнулась крошечная, упрямая мысль. Мысль о том, что даже этот старый матрас в комнате с Диппером был в тысячу раз лучше, чем любая шёлковая простыня в её бывшей опочивальне. Потому что здесь, по крайней мере, с ней говорили честно.

***

      Было почти за полночь, когда она наконец закончила. Пол был подметен, пыль стёрта, а паутинки, украшавшие углы, бесследно исчезли. Свернутый матрас она разложила на полу, в самом дальнем углу от дипперовой кровати, и застелила его простым, но чистым бельём. Порывшись в старом шкафу, она с облегчением нашла сложенную футболку и шорты Мейбл — ярко-розовые, с блёстками и надписью «Свинка-пушинка». Вещи были поношенными, домашними и, к её счастью, оверсайзными. На повзрослевшую Пасифику они сели в самый раз, скрывая её формы в складках мягкой ткани.       Она стояла посреди комнаты, всё ещё чувствуя запах пыли и старого дерева, и пыталась осмыслить, как её жизнь свелась к этому: к полу на чердаке и пижаме с блёстками. В этот момент дверь скрипнула и открылась.       В комнату вошёл Диппер.       Он выглядел так же измотанно, как и она. В его волосах были следы мела, а под глазами залегли тёмные тени. Он вошёл, намереваясь, судя по всему, сразу рухнуть на кровать, но замер на пороге, уставившись на неё.       Его взгляд скользнул по безупречно чистому полу, по аккуратно заправленному матрасу в углу, и, наконец, задержался на ней. На Пасифике Нортвест, в дурацкой розовой футболке, с растрёпанными волосами и большими глазами, в которых читалась смесь гордости, уязвимости и животного страха.       Они молча смотрели друг на друга, и тишина в комнате стала густой и звонкой. Весь их сегодняшний разговор в лесу, все невысказанные слова и обещания витали в воздухе, сталкиваясь с новой, невероятно неловкой реальностью.       Диппер медленно закрыл дверь за спиной. Он не улыбался. Не шутил. Он смотрел на её матрас на полу, потом на свою кровать, и на его лице появилось понимание, смешанное с какой-то твёрдой решимостью.       — Нет, — тихо, но очень чётко сказал он.