Глава 13

      — Нет, — тихо, но очень чётко сказал он.       Пасифика почувствовала, как сердце упало куда-то в пятки. «Что "нет"?» — пронеслось в голове. «Он не хочет меня здесь? Он передумал? Ему неловко?» Её пальцы инстинктивно вцепились в мягкую ткань пижамы Мейбл.       — Что... нет? — выдавила она, и голос прозвучал слабо и неуверенно.       Диппер не ответил сразу. Он сделал несколько шагов вглубь комнаты, и лунный свет, пробивавшийся через круглое окно, выхватил из полумрака его профиль, решительный подбородок, линию напряжённых плеч под тёмной футболкой. Он остановился перед её матрасом, посмотрел на него, потом поднял взгляд на неё. В его карих глазах не было ни капли смущения или нерешительности. Только спокойная, непоколебимая уверенность.       — Нет, ты не будешь спать на полу, — его голос был низким и тёплым, он не спорил, он констатировал факт. — Ложись на мою кровать.       Он не ждал возражений. Он уже наклонился, чтобы поднять её матрас, но она замерла, не в силах пошевелиться.       — Я... я не могу занять твою кровать, — прошептала она.       — Можешь, — парировал он, и в его тоне снова не было места для дискуссий. Он выпрямился, так что оказался совсем близко. От него пахло лесом, древесиной и чем-то неуловимо мужским, знакомым и новым одновременно. — Я посплю на матрасе.       Он протянул руку, но не к ней, а к её плечу, мягко, но неотвратимо развернул её в сторону своей кровати. Его прикосновение было твёрдым и тёплым сквозь тонкую ткань футболки, и от него по всему её телу пробежали мурашки.       — Диппер... — начала она, глядя на его застеленную кровать.       — Всё, Пасифика, — он перебил её, и в его голосе вдруг прозвучала та самая нежность, что была в лесу, но теперь приправленная новой, зрелой силой. — Сегодня был ужасный день. Ты заслужила нормальную кровать. И точка.       Он отпустил её плечо, и его рука скользнула вниз, чтобы взять её руку. Он не сжимал её, просто обхватил её ладонь своей, большей и тёплой, и мягко, но настойчиво повёл к кровати.       — Ложись. Отдыхай.       Он остановился у края кровати, и она послушно, почти загипнотизированная его внезапной доминантностью, села на край. Одеяло пахло им — его шампунем, его кожей.              Это был самый успокаивающий запах на свете.       Он наклонился над ней, опершись рукой о спинку кровати с другой стороны, и на мгновение его лицо оказалось совсем близко к её. В полумраке она видела только его твёрдый взгляд и линию сжатых губ.       — Я здесь, — сказал он тихо, и эти два слова значили больше, чем любые длинные речи. «Я здесь, чтобы защитить. Я здесь, чтобы о тебе заботиться. Я никуда не уйду».       Он выпрямился, забрал матрас и отнёс его в тот самый угол. Движения его были ловкими и точными, без суеты. Настоящий мужчина, который не спрашивает, а делает.       Пасифика, не в силах вымолвить ни слова, медленно улеглась на его постель, уткнувшись лицом в подушку. И тут он, готовясь ко сну, повернулся к ней спиной и одним плавным движением снял футболку через голову.       Пасифика замерла, забыв дышать.       Лунный свет серебрил его кожу, вырисовывая каждую линию, каждый рельеф. Это была не накачанная до абсурда спина культуриста, а именно то, что бывает у парней, которые не чураются физического труда и регулярных тренировок — сильная, жилистая, с чёткими контурами мышц. Широкие плечи, плавно сужающиеся к талии, образовывали тот самый пресловутый V-образный торс. Длинные мышцы спины прорисовывались двумя твёрдыми валиками вдоль позвоночника, а при его движении, когда он бросил футболку на стул, на мгновение обозначился и пресс, уходящий вглубь тёмных шорт.       Она видела его спину и раньше, но всегда скрытую под одеждой. Сейчас же это было... слишком реально. Слишком близко. Слишком по-взрослому.       По щекам Пасифики разлился горячий румянец, таким волнующим и нескромным показался ей этот внезапный вид. Сердце застучало где-то в горле. Она резко, почти судорожно, перевернулась на другой бок, спиной к нему, уткнувшись пылающим лицом в прохладную ткань его подушки. Смотреть было невозможно — от этого перехватывало дыхание и кружилась голова. Но и не смотреть было пыткой, потому что образ его обнажённой спины уже навсегда врезался в её память, и она знала, что будет видеть его, даже закрыв глаза.

***

      Утренний свет, пыльный и золотой, пробивался через занавески чердака. Пасифика проснулась от запаха подгоревших тостов и громких, перекрывающих друг друга голосов снизу. На секунду она забылась, ожидая, что сейчас в дверь постучит горничная с подносом, но вместо этого в ушах звенела тишина.       Она спустилась вниз, чувствуя себя не в своей тарелке. На кухне царил привычный для Пайнсов хаос. Стэн, в растянутой майке, заливал себе в миску сахарные хлопья, громко возмущаясь ценами на молоко. Форд, уткнувшись в какой-то схематичный чертёж на салфетке, механически помешивал ложкой в своей тарелке, явно не замечая, что ест. И Диппер... Мэйсон. Он сидел между ними, и в этой безумной картине он выглядел удивительно... своим. Домашним.       — А, наследница проснулась! — прокричал Стэн, заметив её. — Хлопья в шкафу, молоко в холодильнике. Если хочешь яичницу — жарь сама, Сьюзан сегодня на утренней смене.       Пасифика замерла на пороге. Она не была готова к такому. К этому отсутствию церемоний, к этому шуму, к тому, что никто не вскакивал, чтобы предложить ей стул или поинтересоваться, как она провела ночь. Она неуверенно подошла к шкафу и с некоторым затруднением нашла пачку с хлопьями. Пакет шуршал слишком громко в непривычной тишине.       Она села за стол на единственный свободный стул, поставив перед собой миску. Ела она медленно, чувствуя себя белой вороной. Её движения были слишком аккуратными, слишком тихими на фоне того, как Стэн чавкал, а Форд бормотал себе под нос.       Диппер, сидевший напротив, поднял на неё взгляд. В его глазах она прочитала понимание и чуть заметную улыбку.       — Непривычно? — тихо спросил он, чтобы не привлекать внимание дядь.       Она лишь кивнула, сглотнув кусок хлопьев, которые показались ей одновременно и странными, и удивительно вкусными. Всё было не так. Не так, как в её прежней жизни. Но в этой новой, немного нелепой и очень громкой реальности, было что-то такое... настоящее.

***

      Гипермаркет «Низких цен» встретил их оглушительной какофонией — визгом детей, грохотом товарных тележек, назойливой музыкой из динамиков и густым, сложным запахом, в котором смешались ароматы свежего хлеба, моющих средств и дешёвого пластика. Под люминесцентными лампами, отливавшими синевой, громоздились горы товаров, а ценники кричали о скидках и акциях. Для Пасифики, чья жизнь до этого момента проходила в бутиках и частных магазинах с бесшумным кондиционером, это было сродни путешествию на другую планету.       Они взяли тележку, и Диппер повёл её по широким проходам. Он старался выбирать необходимое — зубную щётку, самое простое мыло, пару футболок и джинсов из стойки с уценкой. Идя рядом с ней, толкая эту тележку с их общими, такими бытовыми покупками, Диппер поймал себя на глупейшей, но от этого не менее яркой мысли:       «Чёрт, мы выглядим как пара. Молодая пара, которая только начала жить вместе».              Мысль была настолько нелепой и в то же время такой желанной, что кровь ударила ему в лицо, и он был бесконечно благодарен приглушённому свету магазина.       Он украдкой взглянул на Пасифику. Она с любопытством разглядывала полки, и на её лице читалась неловкость, смешанная с определённым интересом. Нужно было разрядить обстановку, сказать что-то, чтобы отвлечься от собственных мыслей.       — Слушай, Пасифика... — начал он, останавливая тележку у полки с полотенцами. Он взял в руки самое простое, невзрачное, но мягкое на ощупь вафельное полотенце. — Ты так и не рассказала... Как всё прошло? Вчера. С родителями.       Он боялся спрашивать, но не спросить было невозможно. Он видел её состояние, когда она пришла. Ему нужно было знать, через что она прошла, чтобы оказаться здесь, с ним, в этом дешёвом гипермаркете, выбирая полотенце за три доллара.       Пасифика на секунду замерла, перебирая край дешёвого полотенца. Её взгляд стал отстранённым, будто она снова видела перед собой ту самую гостиную.       — Они были... предсказуемы, — её голос прозвучал тихо, но без дрожи. Она научилась скрывать боль за холодной маской. — Отец говорил о репутации. О том, что я «позорю фамилию, разнося кофе этим отбросам». — Она почти дословно процитировала его, и от этих слов в воздухе повеяло ледяным сквозняком. — Предложил «исправить оплошность»: вернуться в гольф-клуб, извиниться перед Винсентами и вести себя как подобает леди Нортвест.       Она взяла с полки самое простое мыло в белой упаковке и бросила его в тележку с таким видом, будто закладывала динамит.       — А когда я сказала, что не выйду за Эдварда... — она коротко, безрадостно усмехнулась, — ...мне предложили стать «уличной попрошайкой». Пообещали сделать моё падение максимально публичным. Отец сказал, что уничтожит меня.       Она посмотрела на Диппера, и в её бирюзовых глазах, обычно таких ярких, теперь плескалась усталая горечь закалённого боями солдата.       — Так что, считай, мне повезло, — она пожала плечами, и этот жест был одновременно и гордым, и бесконечно уязвимым. — Меня не выгнали. Я сама ушла. И знаешь что? Выбирать между шелковыми простынями в золотой клетке и вашим старым матрасом на чердаке... это был самый лёгкий выбор в моей жизни.       Она отвернулась, делая вид, что пристально изучает ассортимент зубных паст, но Диппер видел, как напряглась её спина и как она сжала ручку тележки, чтобы пальцы не дрожали. Её монолог был не жалобой, а отчётом. Сухим, без прикрас, без поиска сочувствия. Это была констатация факта: её старый мир отравил сам себя, и она сделала единственно возможный выбор — выжить.       Он шагнул к ней, перекрывая своим телом вид на безликие полки с бытовой химией. Его движение было не резким, но таким уверенным и властным, что у Пасифики перехватило дыхание. Он взял её подбородок большим и указательным пальцами, заставив её поднять на него взгляд.       — Слушай меня внимательно, — его голос был низким, почти грудным, и вибрировал от сдержанной ярости. В нём не было ни капли прежней неуверенности. — Они — последние люди, чьё мнение должно тебя волновать. Ты не «уличная попрошайка». Ты — самая сильная девушка, которую я знаю.       Его пальцы на её подбородке были твёрдыми, но нежными, не оставляя сомнений в его намерениях.       — И если они посмеют подойти к тебе, чтобы осуществить свои угрозы, — он наклонился чуть ближе, и его глаза стали узкими, опасными щелочками, — они будут иметь дело со мной. И поверь мне, после Хелиноры и пары-тройки межпространственных вторжений, пара выродившихся аристократов для меня — не проблема.       Он отпустил её подбородок, но его рука скользнула ниже, к её руке, и сомкнула её в своей.