Глава 25. Х

***

      Моё сердце колотится где-то в глотке, пока мозг пытается подготовиться к тому, что грёбаный Тео выдал всё Гермионе, и теперь она знает правду. Они думали, что я не слышал? Зря. Я слышал каждое слово, втыкающееся, словно кинжал мне в грудь. Вспоминал все свои промахи. Переживал каждый момент заново. Я более чем уверен, что Нотт, скорее всего, специально не поставил чары, чтобы ткнуть меня носом во всё это дерьмо.       От кожи Гермионы исходит запах моего геля для душа. Она стоит так близко, дразня своим присутствием. Я не хочу вспоминать прошлое, чтобы вновь и вновь проживать тот ад, но знаю, что она хочет ответов.       — Я хотела уйти сегодня… — она произносит это едва слышно, будто уже не уверенная в принятом решении. — Моя рациональная часть кричала мне сбежать и больше никогда не встречаться с тобой…       До меня доносится тихий вздох. Я открываю глаза, поворачиваю голову, наконец встречаясь с её пристальным взглядом. Салазар, эта женщина станет моей погибелью. Ради такой сжигают города и начинают войны. Ради такой стоит жить, вопреки всему, даже если каждый ублюдок на планете захочет убить меня.       — Почему передумала?       — Тео мне всё рассказал. Я хочу узнать, что произошло в коридоре после битвы за Хогвартс? Я хочу знать, почему ты меня поцеловал, и я тебя не оттолкнула? Почему ты появился в моей жизни столько лет спустя, но скрыл своё лицо? Зачем примерил на себя роль Икса, когда я сама была готова броситься в твои объятия?       — Потому что никто не знает тебя так, как я, — я ласкаю взглядом каждый дюйм её лица, запоминаю каждую черту, высекая в воспоминаниях.       Она уйдёт. Я уже это вижу в её глазах. Мне пришлось держаться вдали от неё почти четыре месяца, я надеялся, что она вспомнит хоть что-то.       — Рон ведь применил Обливейт? — её голос срывается на последнем слове, а глаза начинают блестеть, отражая сотни городских огней за окном. — Он ведь решил заставить меня забыть о тебе?       — Это сделал не он.       — Нет?       — Я изменил твои воспоминания, ангел.       Она отшатывается от меня. Её рот приоткрывается, а взгляд мечется по моему лицу, пытаясь найти признаки лжи.       — Почему?       — Потому что трус, — слова даются мне с трудом, отдавая горечью и признанием собственной слабости. — Потому что я был Пожирателем. Потому что ты золотая девочка Хогвартса. Потому что ни в одной из возможных жизней мы бы не были счастливы. Я позволил себе этот короткий миг, а потом сдался.       — Ты лишил меня части воспоминаний… — она неверяще смотрит на меня. Я вижу, как сжимаются её кулаки. — Ты снова вмешался в мою жизнь, не спрашивая разрешения!       — Откуда тебе знать, что это не ты попросила меня? — я невесело усмехаюсь, отводя от неё взгляд.       — Потому что я никогда бы не хотела забыть о подобном!       Её голос срывается на крик. Я резко поворачиваюсь, как раз в тот момент, когда она, словно разъярённая фурия, бросается ко мне. Гермиона заносит руку, намереваясь дотянуться до моего лица, но я перехватываю её запястье, уводя в сторону. Она замахивается второй, и я успеваю точно так же избежать удара. Она тяжело дышит, сверля меня ненавидящим взглядом, но, Салазар, как же она прекрасна в этот момент.       — Ты не имел никакого права так поступать!       Она поднимает колено, но я уклоняюсь, уводя таз вправо.       — Ты кусок дерьма! — ангел наваливается на меня, и я позволяю ей столкнуться с моей грудью. Она задирает голову, встречаясь с со мной взглядом. — Я тебя ненавижу!       Она дрожит в моих руках, но глаза горят ярче самого дорогого бриллианта на солнце. Ненависть — тоже чувство. Оно всепоглощающее, не такое банальное, как любовь.       — Я знаю, ангел, — отпускаю руки и стираю пальцем слезу, катящуюся по её щеке. — Ты можешь меня ненавидеть, но ты никогда не достигнешь того уровня презрения, который я испытываю сам к себе.       — Рон хотя бы боролся за меня, — её тихий шёпот пропитан ядом, но я знаю, что заслужил это.       — Он боролся с прошлым, а не с соперником, Гермиона. Он жил воспоминаниями о том, что было, но не создавал новые. Он загнал тебя в клетку, обрезав твои прекрасные крылья, а ты должна была сиять. Должна была стать такой, какой ты себя видела в мечтах.       Ярость в её глазах сменяется удивлением. Она так близко, что я ощущаю её тяжелое дыхание на своей коже. Я знаю, о чём она думает. Знаю, какие сомнения испытывает, когда слушает то, что я ей говорю. У неё нет повода безоговорочно мне верить, но я никогда не лгал ей. Я провёл чёткую границу между тем, чтобы быть её адвокатом и тем, кто поджидал её в тёмных углах.       — Ты не ответил на мои вопросы, — её тон твёрдый, решительный, отсекающий любые попытки ввязаться в спор.       Могу ли я раскрыть правду о прошлом? Могу ли потом желать её, признавшись в своих слабостях?       — Я поцеловал тебя, потому что мы остались живы. Потому что я много месяцев помогал тебе и твоим друзьям из тени, пытаясь сделать так, чтобы ты осталась в живых. Я уводил егерей как можно дальше, пока тот ублюдок не учуял твои духи. У меня не было времени, чтобы сбить их со следа, я надеялся, что в Малфой Мэноре представится шанс спасти тебя.       Я говорю так быстро, что дыхание сбивается. Грудь сжимается, когда подхожу к финальной части, но язык отказывается шевелиться, не в силах вымолвить ни звука. Мой взгляд перемещается к предплечью Гермионы, она рассеянно потирает то место, где, как я знаю, находится уродливый шрам, оставленный моей безумной тёткой. Крики моего ангела навсегда отпечатались в подкорке, не давая мне забыть собственную трусость.       — Нарцисса не дала тебе этого сделать, — не вопрос, а утверждение тихо срывается с её губ. — Ты хотел… Но тогда, возможно, мы бы все погибли.       — Этого мы теперь никогда не узнаем.       Гермиона закусывает нижнюю губу, опуская взгляд на своё предплечье. Несколько мгновений нас окутывает звенящая тишина, пока она не вскидывает голову.       — Верни мне их.       — Воспоминания?       — Мечты, — на выдохе произносит Гермиона.       Блядь.       Я смотрю на неё полным недоумения взглядом, не понимая резкой смены темы.       — Мне не нужны воспоминания, — пристально глядя в мои глаза, поясняет она. — Я не хочу жить прошлым, потому что мне больше никогда не стать такой же. Прошло много лет, и стоит отпустить то, что было раньше. Все эти месяцы я гонялась лишь за призраком. Думала, что смогу вернуть прежнюю себя, но она мне не нужна. Я не хочу больше жертвовать собой во имя других. Не хочу наступать себе на горло, когда речь идёт о моих потребностях. Ты был тем, кто давал мне выбор. Ты не хотел прошлую меня, ты хотел ту, что была спрятана внутри задолго до Рона.       Мои губы невольно дёргаются, когда она наконец понимает, чего я добивался. Но этого мало.       — Ты знаешь, почему я стал таким, ангел? — делаю шаг к ней, и она отступает. — Ты знаешь, почему теперь в магическом мире ко мне относятся с уважением?       Она отрицательно качает головой, отступая всё дальше, пока я медленно наступаю на неё. В её глазах нет испуга, но она опасается, не зная, что я сделаю, когда достигну её.       — Потому что я знал, что рано или поздно ты станешь моей. Я был готов ждать годами, когда же ты наконец раскроешь глаза на то, каким дерьмом был твой муж. Он оставил на твоём подоконнике цветы в ту ночь, когда я пришёл к тебе, пометив кровью Адама. Знаешь, что я нашёл на их шипах? Яд. Он не смертелен, но его действие заставило бы тебя быть поддатливой. Безвольной. Он бы сделал с тобой всё, что хотел. Может, даже изнасиловал бы и поместил в твой живот ребёнка, чтобы удержать рядом. А потом ты бы всю оставшуюся жизнь выплачивала его долги. И когда закончились бы последние накопления, он стал бы продавать тебя, как дешёвую шлюху.       Она опирается спиной в стену, смотря на меня расширенными от шока глазами. Ей не приходил такой сценарий в голову, но я прокручивал его в своей голове с тех пор, как нашёл тот проклятый букет.       — Ты знаешь, кто дал доступ в твой дом Джаксу? — я вскидываю руку, впечатывая ладонь рядом с её головой в стену, отрезая путь к отступлению. — Твой муж.       — Зачем ты мне это рассказываешь? — её голос дрожит, а по щеке скатывается слеза. — Ты делал не менее ужасные вещи со мной.       — Я давал тебе выбор, ангел, и ты сама упомянула это, — смахиваю пальцем слезу и оставляю руку на её щеке. — Ты была вольна сопротивляться, а не давиться моим членом. Но ты ведь разучилась быть сильной? Ты выбрала путь наименьшего сопротивления. Глубоко внутри ты знала, что мой шантаж — лишь манипуляция, и всё же поддалась ему. Ты ведь испытывала удовольствие, объезжая моё лицо?       Мои губы растягиваются в хищной улыбке, когда Гермиона судорожно выдыхает. Я так близко к ней, что практически сталкиваюсь с её вздымающейся грудью.       — Ты преследовал меня…       — Оберегал. Не давал приближаться ублюдкам, желающим заполучить тебя. Я ради тебя убивал, ангел. И сделаю это снова, если придётся.       — Зачем ты надел маску? Зачем показывал мне свои самые ужасные стороны?       — Чтобы знать наверняка, что ты разделяешь мои фантазии, — наклоняюсь, приближая свои губы к её уху. — И я точно видел, как ты сжимала свои бёдра, когда я толкал свой член тебе в горло.       — Этого не было…       — Было, ангел, — я отстраняюсь, но нависаю над ней так близко, что нам приходится дышать одним воздухом. — И я знаю, что ты хочешь меня. Тебя возбуждает, что я могу быть благовоспитанным джентльменом, но в следующую секунду ты будешь распластана на столе, пока я буду тянуть твои волосы и грубо трахать тебя.       — Я испытывала лишь страх, — она пытается убедить себя, что вожделение, которое она испытывает к моей тёмной стороне, — выдумка, но всё же её взгляд мгновенно устремляется к моим губам, когда я провожу языком по верхней губе. — Ты проверял на прочность мои нервы, пробираясь ночами в мой дом. Ты следил за мной, вмешивался в мою жизнь. Как я могу верить тебе?       — Я делал так, чтобы ты продолжала работать в своём любимом отделе. Твой муж много раз пытался сделать так, чтобы тебя уволили, без права работать в Министерстве.       — Но как?       — У меня довольно обширный круг клиентов, Гермиона. Некоторые из них были у меня в долгу, даже те, кто максимально приближены к министру, и им ничего не стоило сделать так, чтобы все доносы на тебя просто исчезли. Испарились, будто никогда и не существовали вовсе.       Она на мгновение прикрывает глаза, дрожа всем телом. Я вижу, как в её хорошенькой головке рушатся последние барьеры, как она перебирает воспоминания, перекраивая их под новым, неожиданным углом.       Но когда веки взлетают вверх — в карих глазах больше нет той беспомощности. Лишь огонь, обещающий сжечь обоих дотла.       Глубокий вдох. Ещё один. Пальцы впиваются в мою рубашку — и резкий рывок.       Наши губы сталкиваются с такой силой, что в висках пульсирует боль. Вся моя заготовленная речь рассыпается в прах, когда её язык настойчиво проникает в рот, а хватка на груди становится железной. Ткань трещит по швам, но мне уже не до неё — меня пугает эта перемена, этот яростный, почти отчаянный порыв.       Мои руки жадно сжимают её бёдра, а поцелуй из жёсткого столкновения превращается в нечто ненасытное. На губах чувствуется чуть горьковатый вкус слёз. Она отстраняется, чтобы глотнуть воздуха, но тут же возвращается, кусая мою нижнюю губу. Её пальцы лихорадочно скользят по пуговицам, а я провожу ладонью ниже, обхватываю её полную, упругую плоть.       Тихий стон. Горячий, влажный, прямо в мои губы.       И все сомнения сгорают.       Она срывает с меня рубашку, затем — свою кофту. Ткань падает на пол, и вот она уже передо мной — обнажённая выше талии, кожа мерцает в полумраке. Я отступаю на шаг, пьянея от вида.       — Я хотела тебя с того момента, как вошла в твой кабинет и заметила твой взгляд, — она, не разрывая пристального взгляда, стаскивает лосины, которые ей принесла Лавгуд. Переступает через собравшуюся у ног ткань и остаётся абсолютно голой. — Ты играл со мной. А теперь, когда я добровольно остаюсь, пытаешься оттолкнуть меня, намеренно говоря о тех вещах из прошлого. Зачем все эти игры, Драко?       Она не смущается, показывая себя полностью обнажённой. Не зажимается, когда мой голодный взгляд скользит по каждому дюйму голой кожи.       — Потому что я не стал бороться за тебя после того поцелуя, — мой голос хриплый от возбуждения, охватившего всё моё тело. — Я испугался, когда осознал, что натворил, и понял, насколько мы разные. Я Пожиратель смерти, а ты та, кто сражалась на светлой стороне. Ты не смогла бы жить рядом со мной, пока отовсюду в мою спину прилетали оскорбления. Я рассказал тебе обо всём в том коридоре… Но ты знала, — я качаю головой. — Ты знала, что я помогал вам. Я не смел мечтать о чём-то большем, чем благодарность, но ты поцеловала меня. Ты перевернула весь мой мир одним прикосновением губ.       — Покажи мне, как это было, — она подходит ближе, вновь прижимаясь ко мне всем телом, воспламеняя каждый дюйм моей кожи от соприкосновения её голой груди к моей. — Напомни мне, почему я захотела тебя поцеловать.       Из моего горла вырывается низкий стон, когда она встаёт на носочки и прижимается губами к моей шее.       — Боюсь, я не смогу остановиться лишь на поцелуях.       — Не надо, — бормочет она, продолжая осыпать поцелуями мою шею.       Получив прямой призыв к действиям, я подхватываю её на руки, заставляя обвить меня ногами. Прижимаю её спину к холодному стеклу окна, теряя остатки того хрупкого контроля, что у меня был.       Она не даёт приблизиться к её губам, отпускает мою шею, протягивает ладонь между нами, нащупывая пряжку ремня. Это вызывает у меня улыбку. Моя нетерпеливая девочка.       Она со всей злостью дёргает ремень на себя, я слегка отступаю, предоставляя ей немного пространства, но продолжаю удерживать её на весу. Ангел расстёгивает молнию на ширинке, бёдрами подталкивает брюки вниз.       — Ты уверена? — я провожу языком по её соску, она вздрагивает от этого прикосновения.       — Да.       Она запускает руку в мои трусы и вытаскивает член. Проводит подушечкой пальца по головке, растирая каплю предэякулята, и направляет к своей промежности.       — Ты задолжал мне, Малфой, — её серьёзный тон никак не вяжется с тем, с каким нетерпением она трётся своим тазом об меня.       Я вскидываю бровь, толкаюсь вперёд, задевая членом её клитор, ощущая влагу, собравшуюся между её ног. Она откидывает голову назад, прижимаясь затылком к окну.       — Подобный долг я готов отдавать тебе вечно, — покусываю её линию челюсти, срывая тихие стоны с губ.       Она обхватывает руками мою шею, немного смещая вес. Мой член упирается прямо в неё, малейший толчок — и пути назад не будет. Мне до одури хочется погрузиться в неё, забыться в моменте и ощущать, как её стенки сжимают меня, когда она балансирует на краю удовольствия. Ангел ёрзает в моих руках, и я подаюсь вперёд, стирая все грани.       Я в грёбаном раю.       Её ногти впиваются в мою кожу, она тяжело дышит, встречаясь со мной затуманенным от возбуждения взглядом. Гермиона облизывает губы, дёргает тазом, призывая меня двигаться. Я перемещаю руку на заднюю сторону её шеи, погружая пальцы в густую копну каштановых волос, и целую. Жёстко, неистово, будто от прикосновения её губ зависит моя жизнь, а затем вхожу во всю длину, наслаждаясь её громким стоном. Даю себе мгновение, чтобы перевести дыхание и не кончить прямо сейчас. Она сжимает пальцами мои плечи, выгибаясь навстречу, и тогда я наконец начинаю двигаться.       Каждый толчок жестче предыдущего. Яростнее. Я наслаждаюсь каждым звуком, слетающим с ее губ, пока наращиваю темп, заставляя дребезжать окно.       — Драко…       Её пятки сильнее впиваются в мою поясницу, когда я смещаюсь и меняю угол проникновения. Темп становится бешеным, необузданное первобытное желание захлёстывает меня, когда я наблюдаю за её раскрасневшимися щеками, слышу стоны, звучащие всё громче с каждым моим толчком.       — Я… так… близко… — каждое слово отрывистое, прерывается коротким вдохом, когда я замедляю движения, выскальзывая почти до конца, прежде чем снова войти в неё.       — Умоляй меня, ангел, — я придерживаюсь мучительно медленного темпа, наблюдая за сменой эмоций на её прекрасном лице.       Её глаза вспыхивают — в них ярость, возмущение, но и то самое подчинение, которое сводит меня с ума.       — Пожалуйста… — она выдыхает, и в этом слове — вся её гордость, сломленная желанием.       Я не выдерживаю.       Ритм учащается, становясь грубее, неумолимее. Каждый толчок заставляет её вскрикивать, её тело изгибается, подчиняясь волнам нарастающего удовольствия.       — Мерлин… — её пальцы цепляются за мои плечи, ноги сжимают мою талию, будто боясь, что я исчезну.       — Неверно, ангел. Твой Мерлин тебе не поможет, — я захватываю её губы в последний поцелуй, глубокий, влажный, в то время как мои бедра вбивают в неё последние, бешеные толчки.       И тогда она с силой зажимает зубами мою нижнюю губу. Я чувствую металлический привкус на языке, когда она вскрикивает, дрожа всем телом. Внутренние стенки сжимаются вокруг моего члена, вырывая у меня низкий, хриплый стон. Я толкаюсь в неё до упора, чувствую, как покалывает позвоночник, когда удовольствие накатывает волнами. Упираюсь лбом в её ключицу, сжимаю руки на бёдрах Гермионы и нахожу собственное освобождение, пока её тихие стоны не сливаются с моим тяжелым дыханием.       Пот градом струится по моей спине, ноги дрожат, но, когда я поднимаю голову, то натыкаюсь лишь на блаженную улыбку моего ангела. И ради этого момента я готов пройти весь этот путь заново, чтобы увидеть то, как она расслабленно смотрит на меня со смесью усталости и насыщения, принимая обе мои стороны.       И впервые за долгие годы я ощущаю покой.