Эпилог. Его коллекция.

      Драко Малфой обожал много вещей, среди которых всегда было рисование пейзажей и портретов. С недавних пор он принял решение обучаться скульптуре: идеальные мраморные статуи красиво смотрелись бы в доме и саду, напоминая ему хорошие времена в Малфой-Мэноре. Среди прочего, Драко нравилось проводить время в барах, потягивая ром и ведя светские беседы с мужчинами средних лет. Удивительно, но после прошлого убийства, вышедшего за рамки холста, он осознал приятную истину: секс мог заменить желание убивать.       Малфой слышал много историй о Бонни и Клайде. Он считал эту бандитскую парочку пустышками, пока в его жизни не появилась муза, что могла превзойти любое из восьми чудес света. Она так искусно манипулировала сознанием, что порой он не отдавал себе отчёта, куда следует стремиться.       К хорошему быстро привыкаешь. Вот и Драко не смог отказаться от свежевыпеченных блинчиков по утрам со стаканчиком апельсинового сока. Он никогда не думал, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок, но коварная ведьма пленила и этот орган.       Нарцисса более не писала мрачных писем о Люциусе. Драко позаботился о стареньком отце, пока его муза наблюдала за рождением очередного шедевра.       Венеция — однозначно город для мёртвых, а не для живых, и Малфой не представлял, как сильно подобное знание меняло взгляд на мир. Краски становились чуточку ярче, передача эмоций на холсте превращалась в самую настоящую войну противоречивых чувств и настроений, но с каждым мазком становилось спокойнее.       Когда Драко сидел на террасе и смотрел на город с крыши, ему становилось особенно приятно жить. Гермиона — искусная любовница. Она не только будила его минетом, но и позволяла брать себя, где только душе угодно. Драко часами пропадал здесь, среди растений сада, рисуя за небольшим кованым столиком в компании восемнадцатилетнего янтарного спутника, дарящего внутреннее тепло.       Гермиона время от времени приносила перекус, не обронив ни слова. Тишина — залог успеха этих отношений, в которые художник ввязался по глупости. Гермиона не раздражала многочисленными расспросами в стиле: «Как прошёл день?», «Расскажи о том, как ты разбил коленку в три года». Она банально уважала личные границы, видимо, боясь нарваться на неприятности. Умная ведьма.       Гермиона часами напролёт писала роман, который гарантировал бы хоть какой-то успех в карьере. Драко не желал читать ни строчки, потому как историю знал вдоль и поперёк, правда, концовка им обоим была недоступна. Он любил делать наброски в скетчбуке музы, когда та сетовала на жестокость сюжета, злобно бросала взгляды и осуждала его за каждый проступок в свою сторону.       Драко не испытывал раскаяния за прошлое, полностью отпустив ситуацию. Не стоило ворошить старые раны, коих на теле Гермионы оказалось чрезмерно много. Они каждый божий день напоминали ей о той неудачной грозе и красивом обнажённом потрете, висящем в кабинете. Драко никому не позволил бы увидеть эту картину: слишком уж она дорога для глаз и коллекции. По этой причине она скрывалась под чарами от посторонних глаз и новых жильцов, прибывших с мистером Альвианом.       Штрихуя последний элемент пейзажа, Драко расплылся в улыбке: руки музы легли на плечи и начали их массировать. Гермиона всегда подходила к нему с особым трепетом и осторожностью, даря через свои касания всю любовь, таящуюся в сердце.       — Он уже закончен? — поинтересовалась она, обнимая своего художника со спины.       Драко покачал головой, оставляя очередной металлический отблеск на плотной бумаге. Грифель карандаша скользил столь плавно и непринуждённо, что подобные движения становились медитацией.       — Скоро закончу, но показывать не буду. — Он дразнил её каждый раз, когда очередная картина завершалась, а Гермиона жаждала увидеть конечный результат. Чтобы лицезреть прекрасное, нужно сначала заплатить.       — Как всегда, — фыркнула Гермиона и закатила глаза. Подобное выводило её из себя, потому что каждый раз желание любоваться творением своего мужчины разжигало внизу живота несколько угольков, а из их жара рождался пожар. — Драко, я приготовила ужин. Накрыть на террасе?       — Да.       Он всё ещё не обращал внимания на Гермиону, отдавая себя работе, что поглощала полностью. Малфой мог пропустить ядерную войну во время рисования. Люди в святые минуты совершенно не волновали его. Парящие шаги Грейнджер, ускользающей за дверь, превратились в любимую мелодию, хоть иногда ему не хотелось её слушать.       Драко завершил картину вычурной подписью, которая стала последним важным аккордом.       Однажды его коллекция пополнится не только картиной в стиле Нью. Однажды на стене будет красоваться портрет с капелькой ДНК Гермионы, взятой из самого горла. А пока ему хватало экспонатов и натурщиков для улучшения навыков рисования.

* * *

      — У меня для тебя подарок, — прошептал на ухо Драко, поправляя кленовые локоны и открывая шею. Они чудесно смотрелись в зеркале: высокий художник и крошечная на его фоне писательница.       — Какой же? — Их спальня напоминала поле кровавой бойни: запах крови и красок, сотни разбросанных листов из печатной машинки и двое безумных творцов, поглощённых творениями друг друга. — Букет сиреневых гортензий?       — Новые жильцы, — оставляя влажный поцелуй на шее, сказал Драко. — Молодая семья. Уродливый шатен и силиконовая блондинка.       Гермиона, нахмурившись, резко обернулась. В пояснениях она не нуждалась, но сомнения бились в груди, словно умирающая птица в клетке.       — Нарисуем их портреты с капелькой ДНК? — ухмыльнулся Малфой, прижимая Гермиону вплотную к себе.       — Конечно.

Haunted House.