Глава 2. Три стадии конца.

Стадия первая. Записки утерянного.

      Первое, что бросилось в глаза, — это винтовая лестница, укрытая пыльным одеялом. Трещины на стенах возвышались над гостями и словно шептали: «Вам тут не место», «Тебе тут не место, девочка!»       Гермиона шагнула вперёд, рассматривая унылую, немного зловещую обстановку. Казалось, в воздухе витает не прошлое владельца, а пыль от асбеста, которая точно глубоко ранит её. Половицы жалостливо заскрипели, моля не делать им больно. Гермиона прошла по коридору чуть дальше и застыла от ужаса. Нет, это был не обыкновенный страх перед новым местом, нуждающимся в капитальном ремонте. Трещины и жуткий пол, как оказалось, полбеды...       По обе стены висели портреты людей. Отвратительные, мерзкие полотна с кукольными людьми.       Блядские картины. Мёртвые глаза проникали под кожу, убивая каждую фибру души. Ужасные портреты. Они повсюду. Гермиона обняла себя руками, но иллюзия объятий не помогла унять тошноту внутри. Она шла по длинному обшарпанному коридору, рассматривала сотни, если не тысячи холстов, глаза которых непрерывно следовали за ней.       — Мистер Альвиан, простите, но вы коллекционер жутких картин? — неохотно спросила девушка, повернувшись к риелтору. Тот странно ухмыльнулся и просто уставился на портрет женщины, одетой в сногсшибательное синее платье с чёрными рюшами и россыпью кристаллов на корсете.       Чёрт. Каждая деталь столь умело передана через масляные маски...       — Мисс Грейнджер, здесь раньше жил художник. У меня просто не поднялась рука выбросить картины, хоть они и правда жуткие.       Гермиона могла сколько угодно рассматривать обшарпанные стены, хлипкую мебель, но желания задержать взгляд на определённой картине у неё не было. Она считала минуты до того, как сможет завесить их мебельными тряпками.       — Мисс Грейнджер, последнее, о чём я вас очень хочу попросить, — Театральные паузы между словами не по-детски выводили из себя, но Гермиона приветливо улыбнулась, подавляя истинные эмоции, — пожалуйста, поливайте мои цветы. На крыше расположен небольшой сад, там есть всё необходимое.       — Конечно! — не раздумывая согласилась Гермиона. Она понимала, что это меньшее, чем можно отплатить Альвиану за доброту. — Ваши цветы в надёжных руках, не волнуйтесь.       В надёжных руках? У неё кактус не мог и дня прожить, не говоря уже о чьём-то ботаническом рае. Гермиона с ужасом представила, как будет поливать ненавистные растения, которые, по идее, чувствуют эмоции людей. Если это ещё и магические растения... Ох, её ждут несколько дней настоящего ада на земле и прочих радостей садовода.       — Вы успокоили моё волнение, — выдохнув, признался Альвиан. — Что ж, на этом, я думаю, всё. В случае чего пошлите мне Патронус.       Она неуверенно кивнула.       — До свидания, Гермиона.

* * *

      Хозяйская спальня — единственное место в захудалом доме, где интерьер был идеален, а сочетание чёрного с золотым впервые в жизни ей понравилось. Балдахин над кроватью создавал впечатление королевского ложе шестнадцатого века, но позолоченная ванна с унитазом вызывали не только вскинутую бровь.       Гермиона разложила с помощью магии вещи, не задумываясь, куда пойдёт и какие достопримечательности стоит посетить первыми. Мысли спутались в огромный клубок узловатых нитей, среди которых не было просветления или остальных ярких проблесков света — одна лишь тьма.       Из потоков сознания Гермиону вырвало сообщение на телефоне. Вибрации и звон ударили по голове, словно кувалда по металлу. Кожа покрылась мурашками. Девушка неохотно посмотрела на устройство, затем прочитала экстренное сообщение о надвигающейся грозе.       Что ж, проблема с выбором бездумных блужданий по Венеции отпала сама собой.       Хорошо. Это чертовски хорошо.       Гермиона могла бы отправиться к заброшенной психиатрической больнице «Вальтера». Она изучала легенды об этом адском месте, читая книгу за книгой: жестокие методы лечения, издевательства над пациентами, лоботомия, шоковая терапия, удушение. Каждый из этих методов псевдолечения приводил к неминуемой гибели человека. Местные говорили, что из этого места не возвращаются.       Пока Грейнджер спускалась на первый этаж, она ощущала взгляды портретов на спине. Казалось, они хотели предупредить об опасности, но кто-то зашил им рот, не позволяя вымолвить и словечка. Гермиона кожей чувствовала угрозу, но не могла определить, откуда она исходит и что конкретно стоит обходить стороной. Скрипящие половицы напевали серенады обшарпанным стенам, словно пытались убаюкать их, но Гермиону подобные мелодии вводили в состояние необратимого стресса. Создавалось впечатление, что от каждого микроскопического шороха воздух наполнялся концентрированной артериальной кровью, что проедала лёгкие хуже асбеста.       Гермиона вскрикнула, когда к бедру притронулся подкравшийся из-за спины эльф. С помощью магии он держал два пакета с продуктами.       — Простите, мисс! Тонки не хотел вас напугать! Тонки принёс подарок от хозяина! — виновато оправдывался эльф, опустив глаза в пол.       — Ничего, всё в порядке, — выдохнула Гермиона, схватив себя за дрожащее запястье. Она ненавидела резкие появления домовых эльфов: они не просто пугали, а гарантировали сердечный приступ. Наверное, поэтому в их с Теодором доме не было домовиков.       — Мисс, хозяин передал, что за еду доплачивать не нужно.       — Хорошо, спасибо.       Эльф испарился, оставляя после себя пакеты, смешанные чувства и ещё одно доказательство ненависти к резким появлениям.       Гермиона попыталась удержать хрупкий баланс между возмущением и прочими словами, которые лучше было не озвучивать в присутствии ни в чём не повинного домовика. Она начала рассматривать продукты, наслаждаясь слабым шуршанием пластиковых пакетов. Экология за столь умное изобретение спасибо не сказала бы, но девушку сводили с ума стены, напоминая о странных картинах.       Приготовив салат с яичницей, Гермиона призадумалась над новой историей, которая сама по себе рождалась в уме. Прекрасная сказка, что заканчивалась ужасным финалом. Трагикомедия — не худший способ влиться в европейский мир авторов. Возможно, среди нового контингента читателей и коллег ей повезёт чуточку больше?       Она села за стол у окна, на хлипкий, как вся её жизнь, стул. Гермиона рассматривала закатное небо Венеции, переполненное тёплыми поцелуями. Нежный белок таял на кончике языка вместе с желтком, заливающим горло. Она погружалась в придуманный мир и забывала о течении времени. Оно попусту проплывало бумажными корабликами мимо и оставляло после себя фиолетовые узоры. Салат же отыгрывал отдельную роль: он пел песню свежей зелени и овощей, добавляя в историю красно-зелёных красок и порождая море противоречий. Какая книга, основанная на реальных событиях, их не содержит?       Закончив с трапезой, Грейнджер вышла в коридор с портретами. Их глаза всё ещё неотрывно следовали за ней, словно она — кусок свежего мяса в логове опасного хищника.       Гермиона только прошла к лестнице, как весь свет погас. Она вскрикнула. Лампочки в доме отказывались загораться, показывая, что они не зависимы от желаний волшебницы. Пока Гермиона быстро поднималась по лестнице, до ушей донеслась мелодия падающей палочки, что жалостливо захныкала от объятий с прохладным полом.

* * *

      Она бездумно блуждала по дому, чтобы изучить пространство. Возможно, такое поведение было не совсем корректным для той, кто временно живёт в этих стенах, но Гермиона предпочла узнать, где в случае чего можно укрыться от угрозы.       Обшарпанные обои, кусками отделяющиеся от стен, напоминали святых мучеников на смертном суде. Раньше здесь наверняка было красиво. Грейнджер могла свободно представить, насколько дорого раньше выглядел интерьер: золотые подсвечники переливались в тёплом блеске свечей, даря свет зелёным стенам со сложными узорами; дубовый пол прекрасно чувствовал себя без термитов; половицы не напевали жалостливые скрипящие песенки; портреты не пугали своей мрачностью.       Гермиона любила вдыхать жизнь в предметы, придумывать им собственную историю. Проходя мимо винтажного комода, она представила, как его купили на аукционе за баснословную сумму, а перед этим им владела молодая вдова, чей муж погиб на войне.       Мебель заслуживала иметь свой путь. Так Гермиона чувствовала себя немного лучше, ведь её призраки прошлого попусту терялись среди ненужных вещей.       Двери для этого дома делал на заказ именитый мастер, у которого дочь болела испанкой. Он пытался заработать на лечение, но попытки не увенчались успехом, и девочка скончалась. Его жена не справилась с потерей дочери и покончила с собой. Мастер передал всю свою боль в резьбе, запечатывая там демонов.       Этому коридору подошёл бы огромный коричневый ковёр, доставшийся мистеру Альвиану в наследство от богатой бабушки Миранды. Она была скупердяйкой и завещала единственному внуку всего лишь ковёр.       Приблизившись к приоткрытой двери, Гермиона позволила себе заглянуть внутрь. Среди пыли, заколоченных окон и пробивающейся на потолке плесени стояла укрытая мебель. Комната когда-то служила кабинетом. На огромных книжных полках томились не только свитки с томами великих классиков, но и тёмные артефакты.       Гермиона вошла в комнату и направилась к столу. Обычно именно там хранились какие-то важные записи, но несильно важные, чтобы не опасаться за риск прочтения посторонними людьми. Сорвав простыню, она обнаружила идеально отполированный дубовый стол, на ровной поверхности которого было видно её отражение с блестящим подсвечником. Огоньки там очень красиво танцевали.       Открыв центральный ящик стола, Гермиона обнаружила идеально разложенные и перевязанные бечёвкой письма. Любопытство взяло верх. Видел Мерлин, она сопротивлялась этому непреодолимому чувству, но мысли о страшном романе с домом, полным приведений, написание которого сулило бы какие-никакие деньги, стояло выше всего.       Грейнджер брежно размотала преграду, удобно уселась в кресло, поднесла подсвечник ближе. Красивый почерк с завитками привлекал внимание вычурностью, не давая покоя восторгу. Да, она осознавала, насколько это неправильный поступок, но настолько же ей было плевать на приличие. Записка первая.       «Я не понимаю, почему это со мной происходит. Когда я переехал сюда, я думал, что смогу избавиться от прошлого, но каждый вечер, сидя перед камином в гостиной, я осознаю, насколько Венеция влияет на моё сознание.       Этот город кажется таким утончённым и красивым, но на самом деле он больше подходит мёртвым, нежели живым.       Я снова начал рисовать.       Пейзажи Венеции хочется запечатлеть на холсте и подарить им вечную красоту. Я мечтаю, чтобы мои картины однажды нашли пристанище в Лувре или в любом другом музее.       Краски успокаивают моих демонов прошлого. Они засыпают на какое-то время и оставляют меня в покое. Я больше не могу вспоминать те ужасные дни, проведённые в Лондоне».       Гермиона отложила бумагу в сторону. Ей вспомнились слова Альвиана о художнике, картины которого не поднялась рука выбросить. Интересно, он знал об этих письмах? Почему художник не забрал письма с собой? Почему оставил в столе? Где он сейчас? Столько вопросов, ответы на которые, возможно, были прямо перед ней. Записка вторая.       «Я погружаюсь в собственный ад. Матушка говорит, что у неё всё в порядке, но я знаю правду. Она превосходная лгунья. Я знаю, что она не спешит уходить от того тирана, зовущегося моим отцом. Этот урод позволяет себе напиваться и избивать мою прекрасную маму, а она не может дать отпор.       Я считал, что моя кончина сможет его усмирить, но с каждым днём он становится только злее. Я не хочу более защищать маму: я просто не могу снова находиться среди сотни скандалов, бессмысленной ругани и прочего дерьма отчего дома.       Венеция — моё спасение».       Гермиона несколько раз перечитала письмо, но не смогла понять, что конкретно казалось знакомым. Она не могла отделаться от назойливых мыслей, ведь в каждом слове слышался до боли знакомый голос. Записка третья.       «Я сижу перед камином. Я снова пьян, как чёртова свинья. Мать прислала колдографии, на которых видны побои. Писать ответное письмо я, конечно, не стал. В пизду эти разборки. Она сама выбрала этот чёртов брак — пусть теперь сама разгребает последствия.       Поступаю ли я как эгоист? Однозначно. Жаль ли мне? Нет. И никогда не будет.       Сбежать из этой помойки — моё самое верное решение. Весело было наблюдать за собственными похоронами: все так рыдали, пока я стоял с каменным лицом и курил третью сигарету. Больше всего запомнились мои бухие дружки, но один из них отличился больше остальных. Этот идиот трахнул свою жену рядом с «моим» гробом.       Прекрасное было зрелище! От чистого сердца спасибо за порно в реальной жизни!»       Гермиона скривилась. Она не понимала, как можно так поступить. Но больше всего вопросов возникло к «умершему» художнику, инсценировавшему собственную смерть. По запискам причина столь отчаянного поступка, конечно, отслеживалась, и всё же Грейнджер не могла определить, почему тот не захотел забрать к себе мать. Записка четвёртая.       «Я нарисовал свой первый портрет, вложил в него всю, блять, душу, а эта женщина не оценила. Критика вывела меня из себя, поэтому в её горле оказался карандаш. Она, видимо, не знала, что каждый уважающий себя художник точит их ножом, а не точилкой. Идиотка.       А мне понравилось. Чёрт, это было так прекрасно! Я даже добавил в портрет её крови. Теперь портрет носит в себе не только изображение моей жертвы, но и её ДНК.       Хочу заполнить каждую стену этого дома портретами...»       Руки затряслись. Гермиона с ужасом перечитала каждую строчку, но не могла поверить. Все эти портреты умерших людей, висящие в коридоре...       Этот урод убивал людей! На некоторых картинах изображены целые семьи с детьми!       Хвала небесам, этот человек давно не здесь. Он мёртв, скорее всего.       Потянувшись за следующим клочком бумаги, Гермиона заметила пятна чернил, хотя на остальных письмах таковых не было. Человек, пишущий столь осторожно и элегантно, в какой-то момент позволил себе пролить чернила на бумагу, и это казалось странным. Записка пятая.       «Я обожаю пластинки. Только на них музыка действительно живая. Она не только помогает расслабиться, но и так возбуждающе вдохновляет.       Сейчас на фоне играет «Pretty Lavinia» — моя любимая песня из всех. Я чувствую себя девушкой, о которой в ней поётся.       Что скрывает Лавиния? Четверть поцелуев да три четверти рома. Северная девица с острым язычком. Красотка Лавиния. Очередное тело достали из реки Эшли. К нему камышом привязали камни и отправили на дно. Но Лавиния беззаботно прогуливается мимо стенающих. Красотка, красотка, красотка Лавиния.       Лавиния убивала людей в номерах и сбрасывала тела в реку. Вдруг ты не поняла смысл песни.       Знаю, тебе интересно, что я скрываю, поэтому ты читаешь мои письма и думаешь, какой я урод, что убивает людей. Скоро ты всё поймёшь. Очень скоро.       Тебе не выбраться. Так бывает. Извинений не жди, красотка.       Мы сыграем в прятки. Ты послушаешь мои любимые песни, а потом я нарисую твой портрет. Запомни: ты должна играть по моим правилами, иначе я буду тебя пытать, ломая кость за костью».       Гермиона отбросила письмо, дрожа от страха.       — Этот человек тебе ничего не сделает. Ты тут одна, Гермиона, — шептала она себе. — Он давно здесь не живёт и, скорее всего, уже мёртв. Всё будет хорошо. Буря закончится, и ты уйдёшь из этого дома...       Она успокаивала себя, как могла и умела, но сердце не переставало колотиться в груди, а ноги — дрожать. Художник писал эти письма не для истории — он писал их, чтобы жертва осознала свою участь. Какой же урод.       Немного успокоившись, Гермиона заставила себя пойти в спальню.

Стадия вторая. Прятки.

      Запершись в комнате, она завернулась в одеяло и постаралась представить что-нибудь хорошее, но голову заполонили письма художника. Они въелись в подкорку мозга, не желая освобождать место для рациональных мыслей. Гермиона свято надеялась на чудо, но с каждой секундой воздух пропитывался металлическим ароматом, сея в груди зёрна дикого ужаса.       Ливень бился в окно и напоминал неудачливой писательнице о неминуемой гибели. Там, на улице, бушевала настоящая трагедия. Гермиона могла бы назвать положение плачевным, если бы не убеждала себя в обратном.       Самообман — не самая лучшая вещь в данной ситуации. Он только усугубляет и без того шаткое положение вещей.       Гермиона поднялась с кровати, осмотрелась по сторонам. Комод, плотно приставленный к двери, вызывал тошноту. Она искала глазами палочку, но заветного древка нигде не было, что ещё больше вызывало паническую атаку на пост. Приложив оставшиеся силы, она отодвинула комод. Грейнджер с опаской вгляделась в коридор, чтобы заметить какую-либо угрозу жизни. Вокруг, кроме темноты и протекающих потолков, ничего не было. Спихнув все домыслы на разыгравшееся воображение, она спустилась на первый этаж, где, как она думала, находится палочка.       Проигрыватель, покоящийся под слоем пыли, вдруг захрипел. Гермиона оцепенела от ужаса, но вынудила себя посмотреть на антикварную вещь. Игла соприкоснулась с винилом. Из динамиков полилась довольно весёлая, на первый взгляд, мелодия, но Гермиона вздрогнула от начала текста:

Кто хочет поиграть?

Пришло время поиграть в прятки.

Беги, беги, беги!

Время бежать и прятаться.

Беги, беги, беги!

      Горячие слёзы скатились из уголков карамельных глаз, напоминая о детских горках, которые она обожала. Папуля всегда говорил: «Ты готова поселиться на этих горках». Она резко вздохнула, боясь пошевелиться. Гром усугублял плачевное положение. С каждым ударом Гермиона погружалась в глубины одного из девяти кругов.       Божественная комедия, в которой она играла главную роль. Во всех фильмах ужасов всё начиналось так же, только глупая девочка, которая ещё верила в честность людей, кажется, сейчас умерла в муках.

И теперь я собираюсь найти...

Ты убегаешь в темноту.

Поторопись, я позади.

Не смей говорить!

Прятки.

      Гермиона ощутила лёгкое головокружение. Оно совершенно не сочеталось с ситуацией, погружая ещё больше в состояние тотального онемения каждой чёртовой конечности. Комнату озарил яркий электрический свет, говоря о безысходности. Утонуть в одном из каналов она не желала, как и умирать в доме с больным на голову маньяком. Мир закружился в диком танце, захватывая её в свои объятия. Проигрыватель не успокаивался, продолжая напевать строчки леденящей песенки:

Пройдите на цыпочках через подвал или заползите под кровать.

Куда бы ты ни сбежал,

Я собираюсь найти тебя.

Оставайся в тени.

Все вы, девочки и мальчики!

Не смейте шуметь!

Или я найду тебя.

      Испытывать судьбу дальше было не только губительно для здоровья. Сердце пропустило удар, стоило глазам увидеть кровавые надписи по всей комнате. Они кричали ей: «Беги! Прячься!»       И Гермиона побежала в темноту. Она не знала, куда конкретно, но времени на размышления уже не было. Паркет скрипел от каждого движения, словно пытался подсказать убийце, где именно в доме находится заветная жертва.       Гермиона в спешке пробовала открывать двери, но они не поддавались никакому воздействию физических законов. Всемирно известные физики удивились бы такому стечению обстоятельств, ведь, кажется, в доме не работал ни один из законов вселенной. Однако в темноте она смогла нащупать дверную ручку, которая ответила на уговоры. Дверь со скрипом отворилась, зазывая девушку укрыться в своих стенах.       Сердце неудержимо колотилось в груди, словно каждая фибра души сопротивлялась всему происходящему. Гермиона осмотрелась по сторонам: с первого этажа доносилась другая незнакомая мелодия, но первые строчки Грейнджер узнала. Этот чёртов ублюдок поменял пластинку на «Pretty Lavinia».       Гермиона шагнула внутрь, но зависла в невесомости. Одинокая свеча подлетела к девушке, освещая место, куда она упадёт. Кроме как истерично визжать и нелепо бултыхаться в воздухе, Гермиона ничего больше не могла поделать.       Она летела в кроличьей норе и молила Мерлина забрать её жизнь, тем самым избавив от страданий и возможного перелома позвоночника. Остаться инвалидом ей не хотелось, но, видимо, того урода не волновало, в каком состоянии будет жертва, когда предстанет перед художником смерти.       Упав на гору трупов, гной которых заливал всё пространство, Гермиона ощутила отвратительный протухший запах человеческой плоти, но солоноватый привкус во рту был точно не от аромата. Сглотнув, она осознала свою ошибку.       Она. Проглотила. Трупный. Гной.       Мерлин...       Гермиона вскочила на ноги и, кое-как добравшись до стены, схватилась за мокрую, покрытую плесенью поверхность. Её рвало. Рвало на бедных мёртвых людей. Все они лишились жизней по прихоти ублюдка,который почему-то не мог обуздать своих демонов.       Непереваренные куски зелени и салата теперь украшали чей-то глаз, а желтоватая вода из-под супа умыла тёмные волосы женщины, лицо которой превратилось в прекрасный экспонат для изучения частичного разложения. Гермиона боялась увидеть своё отражения в зеркале. Роковой красавицей была бы: вся с головы до пят покрыта трупным гноем, собственной рвотой и, вероятно, в волосах будет чей-то глаз, если не что-то похуже. Дрожь по всему телу сопровождалась хлюпающими шагами, словно тела умоляли её остаться среди них. Желудок точно не обрадуется такой перспективе, ведь он уже успел отдать всё, чем был богат.       К тому моменту, как Гермиона отыскала выход, она успела смириться со скорой кончиной. Перед глазами проносилась вся жизнь: игра с отцом в снежки; уроки готовки от матери; школьные года, когда они с Гарри и Роном изучали старые свитки; издёвки Малфоя и их первый поцелуй в кладовке для мётел; свадьба с Теодором и его измена... Гермиона с улыбкой погружалась в тёплые моменты разговоров с Пенси, что вечно рассказывала о своих персонажах и сюжетах, забывая о ней. Подруга так отдавалась своей трилогии, что иногда её было не остановить от открытий тайных сюжетных поворотов.       Гермиона вышла в какой-то подвальный коридор. Запах плесени в этих местах был настолько концентрированный, что свободно перебивал аромат разложения тел. Стоило адреналину приутихнуть, как пульсирующая боль в бедре решила сообщить о себе.       Она бы с радостью выкурила дорогую сигарету и попрощалась с жизнью. Сигарет не было. Денег тоже. Времени... Чего стоит время человека, который покорно ждёт старуху с косой?       Ответа на последний вопрос Гермиона не знала и, честно говоря, знать не желала. Она лишь, опираясь на заплесневелые стены, шла навстречу палачу.       Интересно, мистер Альвиан убьёт её быстро? Возможно, он будет играть с ней до последнего?       Не успев отворить дверь в конце тоннеля, через которую струился тёплый свет, как Гермиона услышала жужжание роя мух. Она в ужасе обернулась. Зажмурившись и плотно стиснув челюсти, она приняла удар в спину. Насекомые проникали во все возможные щели: в уши, под одежду, облепляя её, как сладкий леденец. Гермиона крутилась на месте, отбивалась, но бестолку. Мухи жужжали в ушных раковинах, напевая извращённую песенку.       С потолка посыпались пауки. Видимо, они учуяли добычу. Прекрасно. Гермиона не так себе представляла последние минуты жизни. Она не планировала умирать от падальщиков-мух и неизвестно каких пауков. Она каждый раз вздрагивала от сотен лапок, пробегающих по спине. Гермиона чувствовала, как мерзкие отродья природы пытались забраться к ней в трусы.       Грейнджер не знала, когда закончилась пытка насекомыми, но чья-то холодная рука коснулась её плеча. Ей нежно прошептали на ухо: «Нашёл».

Стадия третья. Портрет.

      Гермиона очнулась в той самой прихожей, где всё и началось. Проигрыватель на этот раз крутил песню Мартина Роббинса «Big Iron». Невозможно не признать, что вкус в музыке у палача отменный: каждая композиция въедалась в память, как в кожу мог въесться отбеливатель. Она приподнялась на локтях, потом осмотрелась по сторонам: не было ни кровавых надписей, ни намёка на приключения в яме с трупами, ни боли в бедре, ни грязной одежды и прочих улик преступления. На ней сейчас было красивое платье синего цвета, и оно прекрасно сидело на талии, подчёркивая каждый изгиб тела.       Высокая и отдалённо знакомая фигура внушала ужас одним появлением. Яркие вспышки раскатных молний освещали ртутные глаза, и Гермиона грешным делом готовила себя к встрече с мистером Альвианом. Однако черты лица призрака не совпадали с мужчиной: они острее, злее, коварнее.       Гермиона глубоко вдохнула и выдохнула, принимая судьбу. Смысла сопротивляться не было, как и кричать, звать на помощь. Жизнь обошлась с ней жестоко — закончится всё так же ужасно. Пусть она войдёт в коллекцию жутких портретов красочной. Хоть где-то в истории она сможет оставить след, который запомнится не только ей, но и палачу, а затем и новым жертвам.       — Давно не виделись, Малфой, — прохрипела Гермиона, поднимаясь на ноги. — Чудный квест. Я оценила.       Знакомый смешок ощущался не насмешкой — он ложился на лицо пощёчиной. Драко показался на свету с коварной ухмылкой, подчёркнутой элегантными усами. Он был одет в белую рубашку, поверх которой красовалась чёрная жилетка в цвет брюк. В таком амплуа он напоминал Джонни Деппа.       Драко выглядел совершенно по-другому. С их последней встречи прошло много лет, но единственное неизменное в нём — это взгляд. Ртутные глаза она ни с чем бы не спутала, ведь раньше часами смотрела в них после секса в гостиной Слизерина, лёжа на кожаном изумрудном диване.       Достав руку из кармана брюк, Малфой потянулся к ней, приглашая подойти.       — Привет, Грейнджер.       От его голоса по спине пробежали мурашки, возрождая бабочек в животе.       — Кто трахался на твоих похоронах? — Её и правда интересовал этот вопрос, тем более терять больше было нечего. Гермиона вложила ладонь в его, ощущая вторую на талии. — Расскажешь мне парочку историй перед моей смертью?       — Это твоё единственное желание? — прошептал он ей в губы, чем бесцеремонно напомнил те счастливые совместные времена. — Блейз и Дафна. Увлекательное было зрелище.       — Как ты занимаешь своих жертв? — Поглаживая его спину, Гермиона позволила ему вести последний танец. — Зачем тебе понадобилось инсценировать свою смерть?       — Это был единственный способ избежать женитьбы на Астории, потому что мой идиот-папаша заключил непреложный обет. Он, кстати, умер недавно, — с насмешкой рассказывал Драко. — Оборотное зелье творит чудеса.       — Это твоя коллекция? Ты её нарисовал?       — Да. — Развернув Гермиону к себе спиной, Драко прижал её бёдра к паху.       — Я там тоже буду? — на выдохе поинтересовалась она, зная ответ наперёд.       — Даю тебе выбор, как ты хочешь в неё войти. По старой дружбе, так сказать.       Гермиона отдалилась от Малфоя, убирая волосы. На столь приталенном платье должна быть молния сзади, и хотелось, чтобы он сам её расстегнул. Драко не нужно было просить что-либо сделать: он всегда действовал молча. Ткань скользнула по бёдрам, оставляя Грейнджер в одних трусах.       — Давно хотела картину в стиле Нью. Нарисуешь?       — Конечно. — Оставив краткий поцелуй на изгибе шеи, он сел на ступеньку, затем достал кисточки и холст. — Садись на кресло, нарисую тебя.       Повернув голову к появившемуся креслу, Гермиона без стеснения стянула с себя стринги и заняла достаточно откровенную позу. Она знала, что его взгляд будет поедать каждый изгиб фигуры, целовать каждую родинку. Драко смотрел на неё с такой жадностью, что дыхание перехватывало от одной только мысли о близости с этим мужчиной.       Его новый образ... Чёртовы усы... Они соблазняли без усилий. Гермиона вдохнула полной грудью, сдерживая похотливые желания. Следовало бы убегать от него без оглядки, крича и зовя на помощь, но она лишь крепче сжала руки на поручнях кресла.       Гермиона наблюдала за его напряжённым лицом во время рисования, за движениями карандаша. Драко полностью отключался от реального мира, погружаясь в нирвану, словно та успокаивала бурю за окнами. Он кропотливо выводил каждую линию и не замечал всей красоты обнажённого тела. Грейнджер боялась лишний раз вздохнуть, только бы не разрушить сладкий покой некогда любимого человека. Она поглощала последние минуты, как опиум охватывал воспалённый мозг.       Нежно.       Стремительно.       Болезненно.       Спустя какое-то время, когда ноги затекли от неподвижности, а время превратилось в зыбучие пески, Гермиона ощутила электрический импульс в позвоночнике, отдающий в поясницу. Поза поначалу казалась крайне удобной, но стоило пробежать минуте другой, как каждое нервное окончание в теле взывало к милосердию.       — Можешь посмотреть на портрет, если хочешь.       В его голосе не звучала приближающаяся кончина, а лишь несколько угрожающих ноток приказного тона. Она заставила себя подняться с обитого бархатом кресла, стиснув челюсти. Не ощущать собственное тело — довольно специфическая пытка, к которой он без стеснения прибегнул, хотя ранее Драко ублажал каждый сантиметр её кожи одними только губами. Противные электрические мурашки пробегали по костям и проедали мышцы. Своеобразное наслаждение, но Гермиона вынудила себя не обращать внимания на дискомфорт, пока приближалась к художнику.       Взглянув на картину через плечо, Гермиона увидела свой портрет в чрезмерно откровенной позе. Она бы не смогла повторить такое, если бы не была уверена в скорой смерти.       — Нравится? — Пальцы скользнули по внутренней стороне её бедра, нагло поднимаясь выше. Драко не пытался скрыть свои намерения, собственно, как и она.       — Да, — Прочистив горло, Гермиона глубоко вдохнула, стоило прикосновениям перерасти с обычных блужданий по коже в прелюдии, — мне всё нравится.       Драко поднялся с места и встал напротив девушки, что подняла подбородок. Он всматривался в карамельные глаза во время вспышек грозы, но не пытался переступить черту. Хоть между ними витали строчки незаконченной истории, никто не пытался ухватиться за клочок тлеющей бумаги и прочесть очевидный текст.       — Гермиона, как тебе не стыдно. Я же просил полить цветы.       Что? Он действительно заговорил про чёртов сад, в то время как она стояла пред ним, нагая, после весёлых пряток в богом забытом доме, после гастрономической пытки и жарких объятий с насекомыми?       — Малфой, тебя действительно волнуют цветы? — возмутилась Гермиона, прикрывая грудь. — Ты заманил меня в этот дом, вынудил пройти твой больной квест... и... всё, о чём ты мне говоришь, это какие-то цветы?       Лицо украсила противоречивая ухмылка, мимолётная, как вспышка очередной молнии. Драко наклонился к пухлым губам, оставляя ничтожно маленькое пространство. Он всегда так делал. Ему всегда хотелось поиграть с чужими чувствами, позабыв о нормах морали и этики.       Обычная игрушка в прошлом. Обычная картина сейчас.       Гермиона прикусила внутреннюю сторону щеки, сдерживая слёзы. Типичный абьюзер снова её использовал и не скрывал ни одно из своих многочисленных намерений. Хорошая страшная сказка получилась, только детям читать такое строго-настрого нельзя: чересчур много противопоказаний.       — Конечно. — Губы черкнулись о её, оставляя послевкусие предательства. — Меня волнуют гортензии.       Дыхание перехватило. Гермиона перенеслась в те туманные времена, когда с губ Малфоя слетали не только оскорбления, пошлые шутки и вечное неудовольствие. В сознании прозвучала одна лишь фраза: «Ты всегда будешь прекрасна, как сиреневая гортензия».       Что-то внутри орало выхватить из внутреннего кармана жилетки палочку, тем более её силуэт отчётливо проступал на ткани. Вместо самообороны Гермиона выбрала самоуничтожение, накрыла его губы своими, позабыв о главном правиле: «Не влюбляться в своего насильника».       Страсть растекалась по венам, отдавала чёткие приказы в мозг, что затуманили воспоминания. Гермиона наслаждалась блуждающими руками по талии и бёдрам. Создавалось впечатление, что он не забывал её тело и они не расставались на длительное время, измеримое в годах.       Драко подхватил её на руки, прижимая к стене. Сумбурные мысли, движения и... зашкаливающие эмоции. Она не уловила, в какой момент они оказались сидящими на бархатном кресле, изливающими друг другу душу в стонах. Влажные шлепки, глубокие проникновения, зрительный контакт и нежные блуждания рук по мокрым телам.       — Куда повесишь картину? — спросила Гермиона, жадно глотая воздух, подстраиваясь под движения кистей на бёдрах.       — У себя в кабинете. Не хочу, чтобы её ещё кто-то видел.       Низ живота приятно тянуло, захватывая буквально всё. Сладкая дымка и прекрасные звёзды перед глазами под звуки раскатного грома пробуждали в ней тёмные наклонности. Драко исполнял желания на её теле, пока она умирала в его ладонях.

Три стадии конца.