Глава 1. Рассвет

Глаза их полны заката,

сердца их полны рассвета.

Иосиф Бродский, «Пилигримы»

      Пекло. Повсюду красный цвет — грязно-кровавый, чернеющий от гнили, смердящий, пропитанный самой смертью. Шум в ушах стоял невыносимый, а глаза будто выжгли горячим паром. Ноги прилипли к земле или их вовсе уже не было. Тело продолжало чувствовать — дрожало от животного страха, горело в агонии от боли, растворялось в потоке бегущих силуэтов. Обрывки воспоминаний или вовсе выдуманные больным рассудком образы. Думать не хотелось. Ничего не хотелось. Вот бы всё поскорее закончилось.       Сзади подул ветер, поднимая столб пыли. Отросшие волосы упали на глаза, в чём не было особой проблемы, — всё равно ничего не видно. Тяжёлые ноги, будто на них повесили гири, руки, будто в них целый валун, а голова… Её, наверное, и вовсе не было, раз разум настолько опустел. Не думать могут только мертвецы. Сквозь очередной природный шквал почерневшие от копоти уши смогли уловить жалобный мальчишеский голос.       Кому-то нужна помощь. А слабое тело стоит неподвижно, словно его больше не существует.       Тело опустилось на колени. Нет. Сил не осталось. Как оно может помочь? Земля была горячей — от пара, от огня, от крови, от слёз. Ступни плавились словно в кипятке. Спереди промелькнула тень, она направлялась к нему. Сквозь тёмные точки оно смогло разглядеть светящиеся глаза. Разве у человека они могут гореть как свечи?       Тень схватила его за воротник, подняла с колен. У тела вновь прорезались глаза. Перед ним стояла женщина, звала его по имени, будто у тела оно действительно было. Стёкла очков отражали всполохи огня вокруг. Слышать по-прежнему тело не умело. ​       Женщину накрыло взрывной волной, после чего она осталась лишь воспоминанием в чьих-то ослепших глазах. Тело тонуло в ледяной воде.       ​В воде?.. ​       Леви резко распахнул глаза, поднимаясь и пытаясь откашляться. Лицо почему-то было мокрое, будто его только что насильно умыли как мальчишку после двора. Принявшись стирать ладонями противные капли, которые мешали ему рассмотреть обстановку, он чуть не упал с дивана, где смиренно уснул пару часов назад. От падения его спасла сильная рука сидевшего перед ним Оньянкопона.       ​— Эй, ты как? ​       Леви не сразу понял вопрос, поэтому выждал примерно минуту, пока реальность не заполнила собой всё вокруг. Он по-прежнему в своём домике в Либерио, рядом по-прежнему стоит уродливая коляска, а навестить его пришёл всё тот же Оньянкопон, как и прежде предпочитающий будить самыми мерзкими способами. В руках была пустая кружка, с которой падали блестящие капли. ​       — В порядке. А вот насчёт тебя уже не уверен, — съязвил Леви, окончательно придя в себя и усаживаясь поудобнее на диван. Подушка насквозь промокла. ​Оньянкопон лишь тихонько рассмеялся, прикрываясь свободной рукой.       ​— Почту за честь отхватить от легендарного спасителя человечества.       ​Леви презрительно поморщился.       Прошло уже четыре года с тех пор, как мир познал гнев и отчаяние Дьяволов Парадиза. Человечество тогда сполна поплатилось за свои ошибки, но далеко не только марлийцы и их союзники. Островитянам тоже досталось — кто-то лишился жизни, кто-то здоровья, кто-то близких, кто-то дома. А Леви… Леви лишился всего. И до сих пор так и не смог понять, почему все так рьяно считают его героем. Он не сделал ничего значимого, что стоило бы упомянуть в газетах или учебниках истории. Лишь поступил эгоистично, отрубив голову тому, кто в перспективе мог​ принести им всем пользу. Жалеет ли об этом? Нет. Сделал бы это снова? Безусловно.       ​— Чушь. ​       Оньянкопон не стал спорить — Леви в этом вопросе упёртый как баран. Человек, не знающий Леви, сказал бы, что он просто скромный, как и подобает герою. Но Оньянкопон был его другом и товарищем, поэтому видел в уставших глазах нечто иное. Что именно? Сложно сказать. Там пряталось многое, но точно не скромность. ​      Подкатив поближе коляску, Леви, жестом отказавшись от помощи друга, пересел на неё. Молча подъехал к кухонному столу, на котором были разбросаны бумажки с краткими записями. Оньянкопон пошёл вслед за Леви, уселся на стул напротив, а кружку поставил перед собой. С каким-то трепетным интересом рассматривал бывшего капитана — растрёпанные после сна волосы, побелевшее лицо из-за очередного кошмара, синяки под глазами, ставшие его визитной карточкой в округе. Оньянкопон не решался расспрашивать Леви об его снах — всё равно не скажет. ​       — Ты метался во сне, — решил так небрежно начать разговор Оньянкопон. И что за чёрт его дёрнул? Сейчас получит леща — и снова перед женой отчитываться.       ​— Надо же. ​       Бывало, Леви не грубил, но очень уж нагло язвил. Раньше Оньянкопону сложно было представить, как прямолинейный Леви познаёт азы сарказма, но после вечных стычек с Габи это неудивительно. Эта чертовка даже мёртвого выбесит. ​       — Может, тебе к врачу обратиться? Не то что бы ты лунатил или кричал, но глаза даже под веками бегали. Знаешь, как жутко это было? ​       — Так не смотри. И да, всем людям снятся плохие сны, — отрезал Леви, а после уставился в свои записи, в перерывах что-то дописывая. ​       Оньянкопон не стал спорить, потому что Леви был прав, да и неудивительно, что после уничтожения большей части населения люди ещё не смогли прийти в себя. Разрушенные города и жизни, мечты и надежды. Всё кануло в лету, остались лишь обветшалые руины и сухие кости. Мужчина со всей тяжестью своего крупного тела вздохнул и положил голову на стол, уткнувшись в грубо остриженные доски. Благо на занозы не напоролся.       ​— Тебе нужно отвлечься, — сказал Оньянкопон, не отрывая голову от мягкой твёрдости стола. — Ещё и эта жарень… Прогулялся бы хоть. ​       Леви будто внимательнее стал вчитываться в записи. ​       — От чего? ​       — От твоей унылой жизни ветерана. Не знаю… В бордель сходи, сразу силы появятся вставать по утрам.       ​— Я способен встать с кровати. ​       Последовал очередной вздох.       ​— Я же образно выразился. Тебе нужно потрахаться, чтобы настроение улучшилось, организм восстановился после… — он наконец соизволил поднять голову и уставился на Леви, — …двадцатилетнего воздержания.       ​Леви не стал реагировать на откровенное поддразнивание, хотя об его мужском «состоянии» стоило бы позаботиться, пока старость не схватила… за горло. Какой же бред лезет в голову от бесед с этим бездельником. Получает пособие ветерана войны, балует жену и новорожденного, но мучает почему-то Леви, будто это его святая обязанность. ​      — Я не собираюсь спать с грязными женщинами.       ​Хотелось самому себе вырвать язык, тут же проглотить и испражниться в каком-нибудь грязном месте подстать сказанной фразе. Но Леви не мог объяснить своё презрение к борделям сыновьей честью и тоской по матери. Не стоит знать никому, кроме него самого. Этого вполне достаточно. Оньянкопон лишь покачал головой. ​Перевернув страницу тетради, Леви начал записывать то, что произошло буквально минуту назад.

8 июля 858 года, 13:45

Снова снился какой-то бред. Оньянкопон разбудил меня. Достал со своими шлюхами. Мне ничего не нужно, кроме покоя. С Габи он невозможен, так хоть без неё побыть в тишине. Хочу улететь как можно дальше.

​       Леви сам не заметил, как написал последнее предложение. Задумался. Принялся зачёркивать, только вот это увидел Оньянкопон, выхватил потрёпанную тетрадь. Леви не стал играть в детские игры, поэтому отбирать не собирался. Пусть читает — всё равно ничего секретного там нет. ​       Крупный мужчина забегал глазами по мелким аккуратным записям, а его лицо осветила непонятная для хозяина тетради эмоция. В какой-то момент он вовсе засмеялся. Не злобно, конечно, но всё равно как будто обидно. Всё же это что-то вроде личного дневника. ​      Месяц назад Габи подарила Леви эту тетрадку с просьбой записывать туда события мирных дней. Бывало, она зачитывала их вслух, с интонацией, присущей только юной девушке. Разводила руками, широко улыбалась, вставала в какие-то позы. Будто превращала пресные записи Леви, лишённые хоть каких-то внятных мыслей, в живой спектакль. Тогда Леви начинало казаться, что его скучная жизнь может иметь множество оттенков — столько, сколько Габи корчила рожиц. ​      Леви не записывал туда события до его переезда в Либерио, как и не записывал свои кошмары. И он понимал, почему Габи попросила писать что-то рутинное и повседневное — чтобы доказать, что в его жизни гораздо больше трёх цветов. Наверное, поэтому он до сих пор терпел Габи в своём маленьком доме на окраине города. В принципе, Фалько и Оньянкопону он тоже был рад, но одна лишь Габи своими криками и звонким смехом могла разукрасить серую реальность.

​8 июля 858 года, 11:23

Сегодня жарко. Габи и Фалько хотят вытащить меня на пляж, будто я их ворчливый папка. Только это глупо. Загорать нет смысла, а искупаться я едва ли смогу. В коляске неудобно, а трость уносят волны. Я жалок, как облезлый кот. Закаты, признаться, красивые. Может, гляну одним глазком.

Приписка: Шутка про один глаз вышла случайной. А то засранка Габи ещё припоминать мне будет.

      ​Оньянкопон прочитал это вслух. После улыбнулся так широко, что щёки чуть ли не закрыли собой глаза. Леви не испытывал неловкость, но всё же до Габи и изредка Фалько никто не читал его дневник, который, если честно, больше похож на какую-то книгу отчётов.       ​— Ведёшь дневник как девчонка? ​      — А что, тоже хочешь? — и снова не совсем типичный ответ от Леви. Но многим нравился он «такой». ​       — Да ладно, я шучу просто. На самом деле я слышал, что это полезно для психики, вроде как разум разгружает. Но ты пишешь… скажем так… суховато. ​       Потому что этот дневник не для «разгрузки». Да и не собирался Леви вести его до конца жизни — пока тетрадка не закончится, чтобы Габи не обидеть. Ему не в тягость писать короткие предложения о том, что произошло за день. Уж на это ума хватало.       ​— Предлагаешь писать как девчонка с соплями и блёстками?       ​— Ну не знаю… поинтереснее, что ли… Порассуждай о прошлом, проработай травмы. Как-то так это работает, разве нет?       Нет, о прошлом и снах писать запрещено. Габи, конечно, не выдвигала никаких правил, скажем так, аккуратно «посоветовала», но Леви так решил сам. Его скучные, но мирные деньки не должны пачкаться в грязи его прежней жизни. Сейчас он просто слепой на один глаз инвалид средних лет. И он уж тем более не врач, чтобы касаться каких-то «травм».       ​— Я для детей пишу. ​       Отчасти правда, даже врать не пришлось. ​       — То есть это твои мемуары для потомков? — спросил Оньянкопон с хитрой ухмылкой. Вероятно, он прекрасно понял, о каких детях речь, но решил снова задеть старую тему холостяка Леви Аккермана. ​       — Какая тебе разница? Там нет ничего интересного.       ​— Да уж вижу… — расслабился Оньянкопон, после чего вернул тетрадь обратно под нос Леви. — Но подожди… пляж с Габи и Фалько?       ​То ещё предложение. Хотя это уже полноценный приказ от «капитана» Габи, как она любила себя называть. Из-за заслуг перед Марли её освободили от военных обязанностей и соответственно чинов до наступления совершеннолетия. То есть ещё как минимум два года Габи будет доставать бедного Леви с поводом и без. Впрочем, времени она зря не теряла: тренировалась рукопашному бою, стрельбе, тактике и стратегии, посещала полевую школу и помогала горожанам с обустройством почти полностью разрушенного города. Ещё не забывала доставать Фалько и Леви своими внеклассными идеями по типу пикников или походов на пляж. ​       Впрочем, жара действительно стояла невыносимая. Леви она не беспокоила, так как он толком не выходил из тёмного дома, а вот тому же Оньянкопону приходилось обливаться ледяной водой, чтобы перетерпеть самый пик. Вероятно, воду в кружку налил он для этого, а Леви со своими кошмарами просто под руку попался. ​       Пляжем назывался небольшой участок на берегу моря, где пару лет назад военные расчистили обломки старого порта. Пришлось немало повозиться с трупами и особенно с костями, ведь бывали случаи, когда дети находили их в песке и принимали за игрушки. Марли не было религиозным государством, скорее наоборот, однако все понимали, что это полноценное кощунство. ​       Многие выжившие после Дрожи Земли никак не могли понять, почему на это вообще тратили время, если весь город стоит в руинах, а надо кое-как возвращаться к построению цивилизации. Однако избранный демократическим путём, ну, как было сказано в газетах, совет постановил, что в первую очередь нужно обустроить госпитали и школы, а также парочку увеселительных заведений, чтобы люди могли отвлечься от пережитого ужаса. Очевидно, это было невозможно, однако Леви в некотором смысле испытывал к новым органам власти уважение. Они пытаются, и это видно.       ​«Спасших мир» элдийцев приняли далеко не сразу. Сначала презирали, внимая прежним привычкам, потом обвиняли в произошедшем, что, в принципе, не беспочвенно, а потом не без помощи «переговорных кулаков» смогли свыкнуться с их сосуществованием. Не стоило надеяться, что всё резко изменится, ведь прошло только четыре года — люди десятилетиями привыкают к новому. Многие марлийцы до сих пор плевали Леви под ноги, но это его мало волновало. Всем участникам последней битвы против узурпатора Эрена Йегера и их семьям выделили отстроенные дома. Леви так и не смог объяснить столь щедрый подарок, однако однажды за обедом Фалько заикнулся, что один марлийский ребёнок не на шутку его испугался и попросил не повторять Дрожь Земли. Вполне возможно, что таким образом власти пытаются «задобрить» самих дьяволов. ​       Человечество продолжало свою поступь. Люди ходили на работу, открывали свой собственный бизнес, даже развлекались по вечерам. Алкоголя было мало, но самые зажиточные марлийцы могли и его себе позволить. Конечно, у встающей с колен цивилизации были и существенные минусы — высокий уровень преступности, касты, секты, банды, подпольная торговля и периодические набеги на аптечные пункты и продовольственные магазины. Впрочем, к Леви никто не совался. Мало того, что он единственный здесь Дьявол Парадиза, так ещё и Аккерман, а они считаются чуть ли не титанами в человеческом обличье. Правда, с освобождением от проклятия Имир вся сила титанов, включая и особенности клана, исчезли, оставив за собой лишь основу для будущих легенд. ​      Леви был слаб и беспомощен как никогда. Расстраивало ли его это? Кто знает… ​      — Действительно, что делать колясочнику на песке? — спросил Леви без выраженной интонации. Трудно сказать, стеснялся ли он этого, иронизировал над собой или ему и вовсе плевать. Просто сухой факт. ​      — Жить эту жизнь, Леви. Ты уже года три сидишь в четырёх стенах, а из компании у тебя я да двое подростков. ​      Захлопнув тетрадь, Леви положил руки на стол, будто готовясь к военным переговорам. Ему не нравилось, когда кто-то пытается лезть к нему в голову. Он не стыдился поговорить о своих чувствах, но это так утомляло, что потом приходилось весь день отлёживаться. Даже тренировки с Кенни его так не выжимали. ​      Невольно в его мысли ворвались воспоминания о новообретённом клане. Однажды в столице, уже после окончания Дрожи, он решил разыскать на пару с Микасой любую информацию об Аккерманах. С позволения Хистории они перерыли все королевские архивы, но история была та же: генетически модифицированный род телохранителей, из-за своих особенностей подвергся гонениям, а после многих либо казнили, либо они сумели спрятаться. Семья Микасы забралась в горы, а вот семья Леви далеко не ушла, просто спустившись в Подземный город. О степени их родства тоже не удалось узнать: записи кончались на прадедушке Леви. Наверное, в этом уже не было смысла, ведь так или иначе они с Микасой единственная семья друг у друга.       — Не только вы. Меня навещают ребята.       Довольно редко, конечно. Все занятые. Армин, Конни и Жан приходят только если у них дела в Либерио. Микаса старается приезжать почаще, но из-за молчаливого нрава обоих поговорить толком не получается.       — Будешь и дальше так жить?       — А я как-то не так живу?       Оньянкопон вскинул руки:       — Как дед старый, вот как ты живёшь!       Леви это позабавило:       — Я не молод уже. Мне почти сорок.       — А что, на сорока жизнь заканчивается?       — Не знаю. Я не врач. Почему тебя это волнует?       На самом деле Леви была приятна некая забота от друга. Может, в глубине души он не хотел зацикливаться на прошлом, но какая-то неведомая сила вечно тянет его назад. Да и если Оньянкопон имеет в виду жену и детей, то какая ненормальная посмотрит на одноглазого инвалида без пальцев и еле передвигающего ноги? Они не в сказке.       Только Оньянкопон хотел зачитать свой привычный монолог о том, какой Леви стал скучный, дверь широко распахнулась, и в дом ворвалась Габи, на ходу бросая надутые сумки. За ней еле поспевал Фалько, но сумок у него было раза в два меньше. Габи стянула с себя шляпку и облегчённо выдохнула, почувствовав прохладу дома.       — На улице жара невероятная! Мы с Фалько как раз за тобой, дядюшка!       Леви ненавидел, когда Габи звала его «дядюшкой», спешил сразу её поправить. Однако нахалка переключалась на «дедушку», а далее все претензии слушать отказывалась. Впрочем, как его ещё называть? «Леви» слишком фамильярно, «господин Аккерман» непривычно, так как фамилией обзавёлся он всего ничего назад, а «капитан»… Он им больше не был.       Капитана Леви, сильнейшего бойца человечества, больше не существует.       — Мы разве не собирались пойти туда вечером? Сейчас самый пик жары.       Фалько уже поставил сумки на пол, в отличие от Габи со всей аккуратностью, и даже успел её опередить:       — Поэтому и нужно идти сейчас. Вечером может похолодать, не искупаться толком.       Леви уж точно купаться не собирался, поэтому даже не задумывался. Значит, его надежды глянуть на красивый закат только что рухнули. Не будут же они там целый день.       Оньянкопон прокашлялся, напоминая о своём присутствии. Габи и Фалько немного растерялись, но потом собрались и поздоровались. Мужчина же, позабавившись от смущения детишек, встал и расправил складки на белоснежной рубашке.       — Не буду вам мешать, — сказал улыбаясь Оньянкопон. После как-то странно обернулся на Леви. — Но ты подумай над моими словами.       Больше не сказав ни слова, удалился. Оставил после себя слабый запах пота, а вкупе с потеющими подростками дом Леви теперь будет напоминать казармы кадетов в период весеннего обострения.       Габи, в свою очередь, подбежала к Леви и всучила ему тонкую серую рубашку. Тот повертел её со всех сторон, будто не понимая, что с ней нужно делать, но потом толкнул руками коляску. Не при детях же переодеваться.       Леви, если честно, совсем не горел желанием шататься по пляжу в жару. Всё равно он также будет сидеть на одном месте, а Габи и Фалько плескаться в воде или целоваться на песке. Этого ещё не хватало. Только Габи настолько загорелась идеей показать «дядюшке» пляж, что все уши прожужжала и ему, и несчастному Фалько. Пришлось уступить. Может, ему на пользу пойдут подобные прогулки. Переодевшись, Леви убедился, что рубашка соткана из дышащей ткани и довольно тонкая, для жаркого дня самое то.       Признаться, Габи очень внимательно относилась к Леви. Одно время даже собиралась нанять ему сиделку, но тот упёрся — не нуждается ведь, не немощный. Чем обусловлена такая привязанность, трудно было сказать. Возможно, Леви кого-то ей напоминал, а может, она его просто уважает и относится к нему не более чем к боевому товарищу. А вот что касается Леви… Он и сам не знал, почему вдруг вспоминал эту несносную девчонку в тяжёлые дни.       Бесцеремонно ворвавшись в комнату, где Леви как раз успел переодеться, Габи схватилась за ручки коляски, а после вывезла его к выходу. Фалько вновь пытался осилить часть сумок с барахлом неизвестного назначения. Девушка подбежала к своему возлюбленному, отобрала часть вещей и кинула в сторону.       — Что там? — спросил Леви, пытаясь заглянуть Габи за спину.       — Ничего такого. Просто новая одежда, — другую же половину вещей она взвалила на согнувшегося парня.       — А вот тут уже вещи для пляжа.       Леви посмотрел на обессиленного от тяжести сумок Фалько. Женщины… Никогда он их не понимал.       — И зачем столько? Чтобы просто искупаться?       — А поиграть, а перекусить, а позагорать, а почитать, а потренироваться?       — Ты на пляже тренироваться собралась?       Габи показательно встала в стойку:       — А то! Я должна быть в форме, чтобы защитить вас!       Леви поморщился. С одной стороны, это трогательно, но с другой, когда вообще ему нужна была чья-то защита? Он непроизвольно согнул руки в кулаки. Неприятно. Жалко. Ничтожно. Убого. Когда-то сильнейший теперь будет под защитой шестнадцатилетней девчонки. Не то чтобы Леви убивался по негласному титулу, однако осознание своей беспомощности далось ему тяжело. И даже сейчас, четыре года спустя, он мог в любую секунду ударить себя по лицу за проявленную слабость.       — От кого? От комаров? Мы на пляж идём отдохнуть, а не на войну собираемся, — вмешался Фалько, явно завидев замешательство Леви. Парнем он был смышлёным, подстать Эрвину и Армину.       Габи с гримасой, полной возмущения, обернулась:       — Будто ты не знаешь, что такое «послевоенное время»! Одних бродяг десятки, а сколько грабителей и маньяков?       — Понял я, понял… — вздохнул парень, решив не спорить с этой упрямицей. К тому же она была права.       Леви молчал. Этот разговор очень уж подпортил ему итак плохое настроение после ночного кошмара. Он не собирался говорить об этом детишкам, ведь обидеть они его не хотели, да и не стоит выставлять себя ещё более жалким. Против тех же грабителей Леви не выстоит. Впрочем, он ни перед кем не выстоит.       Надо будет записать в дневник последнюю фразу.