Часть 34 «Она была его жизнью»

Юнги поднялся к себе в комнату медленно, будто ноги налились свинцом. Закрыв за собой дверь, он наконец позволил себе то, что не мог показать никому: он ударил кулаком по столу так, что тот заскрипел, а лампа качнулась, едва не упав. Его дыхание стало прерывистым, будто он только что бежал целый марафон.Он прошёлся по комнате взад и вперёд, будто зверь в клетке. В голове снова и снова звучала запись — голос Ёнми, спокойный, холодный, почти обыденный. Словно для неё всё это было простым разговором за чаем. И рядом голос матери Элин. Их союз. Их план. Моя тётя… кровь моей семьи. Он закрыл глаза и вжал ладони в лицо. А она… сидела за одним столом с нами. Смотрела в глаза Исо. Смотрела и знала, что всё это — её рук дело. Сердце рвалось в клочья. Юнги резко сел за стол, вытащил блокнот и ручку. Почерк его был нервным, рваным, но он писал без остановки: имена, даты, связи. Он понимал: если начнёт действовать на эмоциях, проиграет. А если проиграет он — проиграет Исо.Он вспомнил, как она сидела сегодня утром на кровати, смотрела в окно мёртвым взглядом, как будто всё внутри неё выжгли. И от этого образа по его коже пробежали мурашки. Ему нужен был план. И этот план должен был быть безупречен. Первое: скрыть от Исо правду. Она и так была на грани — одно слово о том, что за её мучениями стоит его собственная семья, и она окончательно рухнет. Второе: играть в их игру. Делать вид, что ничего не подозревает. Даже поддерживать Элин. Даже… готовиться к свадьбе. Юнги скривился, от одной мысли о браке с ней в горле поднималась тошнота. Но это был единственный способ заставить их чувствовать себя в безопасности. Третье: найти доказательства. Железные, неоспоримые. Та запись — только начало. Нужно больше. Нужно всё, чтобы раздавить их раз и навсегда. Он встал, подошёл к зеркалу и посмотрел на своё отражение. В глазах больше не было растерянности. Только холодная ярость и решимость. — Ты сама выбрала, Ёнми, — сказал он тихо, глядя в отражение. — Ты перешла черту. И когда придёт твой час, никто тебя не спасёт. Юнги сел на кровать, но не лёг. Его голова была тяжёлой, но мысли не давали покоя. Всё, что он видел перед собой — это лицо Исо. И каждый раз в груди поднималась волна боли и гнева.Он откинулся назад, прикрыл глаза. Утро выдалось ясным, тихим. В доме пахло свежим хлебом и горячим кофе. Слуги накрывали стол, всё было как всегда: аккуратно, чинно, почти безупречно. Только сам Юнги чувствовал, что эта «нормальность» давит на него, будто пытается заставить забыть о том, что вчера он услышал.Он вошёл в столовую, кивнул всем. Дедушка сидел во главе стола — величественный, спокойный, с той самой уверенностью, которая всегда держала семью в тонусе.Юнги сел, не прикасаясь к еде. В голове снова и снова крутились слова Джина, а потом запись с голосом Ёнми. Он сделал вид, что сосредоточен на еде, хотя внутри всё кипело. И вот, дед поднял взгляд от чашки и сказал: — Юнги. — Его голос прозвучал твёрдо, но мягко. — Как там Исо? Вилка в руке Юнги дрогнула, и он машинально опустил её на тарелку. Все взгляды устремились на него: матери, отца, сестры. Он почувствовал, как горло перехватило, но быстро взял себя в руки. — Стабильно, — ответил он сдержанно, но в голосе проскользнула тяжесть. — За столом повисла тишина. Дед отложил ложку и наклонился чуть вперёд. — Ты рядом с ней? Юнги поднял взгляд. Его глаза блеснули — и только тот, кто знал его по-настоящему, мог заметить, что в этих глазах бушевал пожар. — Да, дедушка. Я рядом, — сказал он твёрдо. — И буду рядом столько, сколько потребуется. Дед кивнул. На его лице отразилось что-то вроде одобрения, даже гордости. — Вот и правильно. Она сильная, но даже сильные иногда нуждаются в том, чтобы рядом был кто-то надёжный. Юнги почувствовал, как сердце на миг болезненно сжалось. Если бы ты только знал, дед, кто действительно виновен… если бы ты знал, кого я должен уничтожить, даже если это будет стоить мне всего. — Она поправится, — добавил дед уже мягче. — А мы сделаем всё, чтобы ей было легче. Юнги кивнул. Он хотел что-то ответить, но в этот момент мама как бы между делом сказала: — Ах да, звонила Ёнми. Передавала, что задержится на Чеджу ещё пару дней. Сердце Юнги будто на секунду остановилось. Он поднял глаза на мать, но постарался не выдать ничего. — Ясно, — только и сказал он, опуская взгляд обратно в тарелку. Конечно. Удобный побег. Как вовремя, Ёнми. Он сделал вид, что ест, но кусок застревал в горле. После завтрака, когда все начали расходиться по своим делам, Юнги вышел во двор. Тихий ветерок трепал кроны деревьев, а где-то неподалёку щебетали птицы. Но для него всё это было словно беззвучной картинкой — внутри царил хаос, мысли не давали покоя.Он достал телефон из кармана и посмотрел на экран. Несколько секунд колебался, прежде чем нажать на кнопку вызова. — Алло?.. — раздался тихий голос Исо. В груди у Юнги что-то болезненно сжалось. Даже по телефону было слышно, что её голос стал более уставшим, хрупким, но в то же время… каким-то родным. — Исо… — выдохнул он. — Как ты? — Нормально, — ответила она после паузы. И добавила чуть мягче: — Когда ты придёшь? Эти слова ударили по нему сильнее, чем любая правда, которую он слышал от Джина. «Когда ты придёшь?» — звучало так просто, но за этой фразой скрывалась тоска, надежда, жажда хоть какой-то опоры.Юнги провёл рукой по лицу, закрыв глаза. Он хотел бросить все дела и мчаться к ней. Но знал: сейчас он не может. У него было слишком много узлов, которые нужно развязать, слишком много вопросов, ответы на которые могли стоить жизней. — Я постараюсь, Исо, — сказал он тихо, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. — Но у меня сегодня… много дел. В трубке повисла пауза. Секунда, две. Он даже услышал её лёгкий вдох, будто она пыталась что-то сказать, но сдержалась. — Я поняла, — наконец ответила она. Голос её стал холоднее, но в нём всё равно звучала та усталость, которая давила на него больше любых обвинений. Юнги закрыл глаза, сжал телефон в руке. — Исо… — начал он, но не нашёл слов. — Просто… держись, ладно? Она не ответила сразу. Потом тихо сказала: — У меня нет выбора, Юнги. Связь оборвалась. Он опустил телефон и долго смотрел на тёмный экран, будто надеялся увидеть там её лицо. Но перед глазами вставали только синяки, её пустой взгляд в палате и то, как она задыхалась от собственного молчания. Вечер был тёмным, небо затянули тяжёлые облака, и моросящий дождь стекал по окнам машины, пока Юнги подъезжал к дому родителей Исо. Он долго сидел, сжимая руль, собираясь с силами. Внутри его переполняли слова Джина, правда, которую он узнал, но стоило ему подумать о ней — о том, как она ждёт, сидит одна, — всё остальное исчезало.Он вышел, поднялся по знакомым ступенькам и постучал в дверь. Её открыла мама Исо. Лицо усталое, но мягкое, в глазах — тёплый свет, который пытался скрыть тревогу. — Юнги, — сказала она, чуть удивившись. — Ты приехал. — Добрый вечер, — тихо произнёс он. — Я… хотел узнать, как она. После того как я ушёл. Мама Исо вздохнула и отступила, впуская его в дом. — Проходи. Они остановились в коридоре, чтобы не разбудить Исо. — Она… была как ребёнок, — начала женщина. Её голос дрогнул. — Сидела на кровати, смотрела в дверь, будто ждала, что я войду, или ты. Даже не двигалась, только глаза большие, растерянные. Я подошла, обняла её, и она… как будто чуть расслабилась, но всё равно не отпустила из головы. Юнги сжал зубы, чтобы не показать, как больно ему слышать это. — Потом пришла Мэй, — продолжила мама. — Они сидели вместе, Мэй болтала без умолку, и знаешь… Исо даже улыбалась. Немного. Смеялась тихо. Потом разговаривали долго, и я впервые за всё это время услышала её голос спокойным. А сейчас… она уснула. Она посмотрела прямо в глаза Юнги. — Но если хочешь — можешь зайти. Она будет рада. Даже если и спит. Юнги кивнул и направился в комнату Исо. Дверь была приоткрыта. Он заглянул и увидел её — она спала, прижимаясь щекой к подушке, лицо всё ещё с синяками, но спокойное, почти детское в этот миг. Его сердце сжалось так сильно, что он едва удержался, чтобы не сорваться и не разбудить её своим всхлипом.Он тихо вошёл и сел рядом, на краешек кровати. Долго смотрел на неё, затем взял её ладонь в свою.Исо пошевелилась во сне, словно что-то почувствовала. Её пальцы слегка сжались в его ладони, и Юнги замер, не решаясь даже дышать громко. Через секунду её веки дрогнули, и она медленно открыла глаза. Взгляд сначала был рассеянный, уставший, но потом она увидела его. — …Юнги? — её голос прозвучал хрипло и слабо, но в нём было что-то такое, что ударило прямо в его сердце. — Я здесь, — мягко ответил он, едва сдерживая дрожь в голосе. — Всё хорошо. Она моргнула, будто пытаясь убедиться, что он не сон. — Ты… пришёл? — Конечно. — Он чуть улыбнулся, наклонившись ближе. — Я же обещал, что не оставлю тебя. Исо посмотрела на него так долго, что Юнги стало трудно дышать. В её взгляде было всё: боль, усталость, страх и… едва заметная благодарность. Она медленно подняла руку, коснулась его щеки кончиками пальцев. — Я думала… ты не придёшь, — прошептала она. Юнги закрыл глаза, прижимаясь к её ладони. — Даже если весь мир будет против — я всё равно приду. Она дрогнула, в её глазах блеснули слёзы. Несколько мгновений она молчала, потом с усилием села и, не раздумывая, обняла его. Обняла так крепко, будто боялась, что он исчезнет, если отпустит. — Не уходи… — её голос сорвался. — Пожалуйста, не уходи. — Я и не собираюсь, — ответил он, прижимая её к себе, осторожно, чтобы не задеть раны. — Я буду рядом столько, сколько тебе нужно. Она уткнулась лицом ему в грудь и заплакала — тихо, но пронзительно. Слёзы жгли Юнги кожу сквозь рубашку, но он не пытался их остановить. Он только гладил её по волосам, шептал: — Я рядом. Её тело дрожало, и он чувствовал каждое движение, каждую ноту её боли, будто это всё происходило с ним.Наконец, она чуть отстранилась, посмотрела на него глазами, полными слёз.Её губы дрогнули, будто она хотела что-то сказать, но сил не хватило. Она снова прижалась к нему, и в этот момент он понял, что впервые за долгое время она позволила себе хоть немного довериться.Они так и сидели, прижавшись друг к другу. Время будто остановилось. Юнги только слышал её дыхание и стук её сердца, и этого было достаточно, чтобы внутри у него тоже ожила надежда. — Ложись, — мягко сказал он, поправляя ей подушку. — Я буду рядом, пока ты спишь. Исо посмотрела на него в последний раз, и на её губах появилась крохотная, почти невидимая улыбка. — Обещаешь? — Обещаю. — Он взял её руку и поцеловал её пальцы. Она закрыла глаза и уснула снова, но уже спокойнее. А Юнги сидел рядом, держа её ладонь, и впервые за всё это время позволил себе тихо улыбнуться. Проснувшись, Исо снова почувствовала пустоту рядом. Холодная подушка. Тишина. Комната, которая ещё ночью казалась убежищем, теперь будто давила стенами.Сердце сжалось.Она резко села, взглянула на дверь — её рука дёрнулась к ручке, но в этот момент заметила что-то на тумбочке. Белый сложенный лист бумаги.Только её дыхание и было слышно, когда она взяла письмо в руки. Бумага дрожала вместе с её пальцами.Она развернула его. Почерк Юнги, ровный, знакомый до боли. “Исо, мне пришлось срочно уехать. Поверь, не потому что я хотел оставить тебя одну. Я должен был. Завтра я обязательно вернусь к тебе. Пожалуйста, будь сильной. Я рядом, даже если не могу быть сейчас. — Ю.” Слёзы защипали глаза ещё до того, как она дочитала. В груди будто одновременно и облегчение, и разочарование. Он не бросил — обещал вернуться. Но и рядом его не было.Она прижала письмо к губам, будто могла так поцеловать его через бумагу, и прошептала: — Завтра… ты сказал завтра. Села обратно на кровать, обхватила колени. Письмо несло в себе тепло, но этого было слишком мало для её обожжённой души.Мама Исо зашла тихо, держа в руках чашку с травяным чаем. Она увидела письмо в руках дочери и мягко спросила: — Он оставил? Исо кивнула, глядя в одну точку, и еле слышно сказала: — Он обещал вернуться. Завтра. Мама присела рядом, обняла её за плечи, осторожно, чтобы не задеть ран. — Тогда держись ради этого завтра, доченька. Ты сможешь. Исо сжала бумагу крепче, словно это был последний якорь, удерживающий её от падения в бездну. И впервые за долгое время она позволила себе чуть-чуть поверить. Всю первую половину дня и до глубокой ночи Юнги не позволял себе расслабиться. Вместо сна — стопки бумаг, распечатки звонков, фотографии, показания свидетелей. Он сидел за своим столом в комнате, где теперь царил не творческий хаос, а холодный порядок расследования. Каждый документ, каждая бумажка была разложена ровно, в папках стояли аккуратно собранные улики, и в центре, как ядро всей этой истории — имя. Элин. Каждый раз, когда оно попадалось на глаза, в его груди сжималось что-то тяжёлое, как будто в горле вставал камень. Он вспоминал слова Аарона перед смертью, потом догадки Джина, потом подозрения Мэй. Всё складывалось. И если раньше он ещё мог сомневаться, то теперь — нет.В комнате стояла густая тишина. Только звук старых часов на стене, да слабое шуршание страниц, когда он снова и снова перебирал материалы. Юнги смотрел на фотографию Исо, сделанную ещё на презентации, где она улыбалась. Такая светлая, сильная… и сейчас такая израненная. Виноват был не только Аарон. Кто-то держал его на поводке, кто-то подталкивал, кто-то направлял.Юнги закрыл глаза и позволил себе выдохнуть. Ему нужно было сыграть по-другому. Нельзя напугать её — ещё рано. Нужно вытащить признание.И он знал, как это сделать.Телефон в его руке казался ледяным. Пальцы уверенно набрали номер. Гудки тянулись долго, словно нарочно дразнили, пока наконец на другом конце не раздался её голос — сладкий, уверенный, почти певучий. — Юнги? — она улыбалась даже в словах. — Ты так редко звонишь… — Я думал о тебе, — спокойно ответил он, хотя внутри всё клокотало. — Не спишь? — Конечно нет, — рассмеялась она. — А что? — Хочешь прогуляться? — он сказал это мягко, словно предлагал нечто невинное. — Ночью. Просто мы вдвоём. Я… соскучился. Повисла короткая пауза. Он даже услышал, как она задержала дыхание, ошеломлённая. И в этот миг Юнги вдруг понял: Элин уже начала верить в собственную ложь. Она и правда считала, что он всё ещё с ней, что всё под её контролем. — Хорошо, — ответила она быстро, будто боялась, что он передумает. — Где встретимся? Юнги назвал место — старый парк в центре города, где ночью всегда пусто, только фонари бросают длинные тени, а деревья шумят так, будто что-то шепчут.Он отключил звонок, и на его лице впервые за день появилась улыбка. Но это не была та мягкая улыбка, которой он когда-то встречал Исо. Нет. Это была холодная, жесткая усмешка человека, который уже решил, чем закончится игра. «В парке» Когда Юнги приехал в парк, всё вокруг будто замерло. Фонари освещали аллеи тусклым светом, ночной воздух был влажным и прохладным. Он стоял, засунув руки в карманы пальто, и ждал. И каждый шаг, каждый звук шуршания листвы отзывался в груди острым эхом.Элин появилась через десять минут. На ней было длинный кардиган, волосы аккуратно собраны, лицо освещалось мягким светом фонарей. Она выглядела идеально, как всегда — ухоженной, уверенной. Она подошла, улыбаясь, и даже сделала шаг ближе, как будто хотела обнять его. — Ты и правда позвонил, — сказала она тихо, её глаза блестели. — Я уж думала, ты забыл обо мне… Юнги наклонил голову и чуть улыбнулся. — Разве можно забыть тебя? Она смеялась. Настояла, чтобы они пошли дальше вглубь парка. И шли они рядом, будто ничего и не было. Будто всё было обычным вечером двух близких людей.Но внутри Юнги считал каждую её фразу, каждый взгляд, каждое движение. Он видел не женщину рядом — он видел врага. Того, кто едва не уничтожил Исо. Того, кто почти сломал её жизнь.И теперь его единственной целью было заставить Элин показать своё настоящее лицо. — Знаешь, — прошептала Элин, наклоняясь ближе, — я ведь всегда знала, что ты вернёшься. Кому ты нужен, кроме меня? Юнги посмотрел прямо в её глаза. Спокойный, тихий, с улыбкой. Но внутри этой улыбки пылал лёд.Они шли всё дальше вглубь парка, где свет фонарей рассеивался мягкими кругами, оставляя между ними длинные островки тьмы. Воздух был прохладный, но напряжение, которое витало между ними, делало его почти тяжёлым.Элин время от времени поглядывала на Юнги, будто искала в его лице привычную мягкость, но вместо этого видела только сосредоточенность. Его шаги были ровными, дыхание спокойным, но взгляд — острым, пронзительным, будто он видел её насквозь. — Ты так молчишь… — сказала она с лёгкой улыбкой, стараясь нарушить тишину. — О чём думаешь? Юнги медленно повернул голову и посмотрел прямо ей в глаза. Его губы тронула лёгкая, почти незаметная улыбка, но глаза оставались холодными и серьёзными. — Думаю об одной истории, — произнёс он тихо, словно делился чем-то личным. — Знаешь, у меня есть… знакомый. Элин вскинула брови, проявив интерес. — И что с ним? Юнги выдержал паузу, чуть замедляя шаг, будто подбирая слова. — У него была одна девушка. Сильная, красивая… но в какой-то момент её жизнь превратили в ад. — Его голос звучал ровно, но каждое слово будто падало тяжёлым камнем. — Те, кто были рядом, кто называли себя близкими, вместо того, чтобы поддержать, сделали ей больно. Они предали её, довели до края. Элин нахмурилась, но попыталась скрыть это, изобразив лёгкий интерес. — И что дальше? Юнги прищурился, задерживая взгляд на её лице чуть дольше обычного. — Она выбралась. Но знаешь… — он чуть усмехнулся. — Я до сих пор не понимаю, как можно быть настолько жестоким. Как можно смотреть человеку в глаза и причинять ему боль… ради своих капризов. Элин отвела взгляд, её пальцы сжали ремень сумочки. На секунду на её лице мелькнула тень раздражения, но она быстро спрятала её за улыбкой. — Ну… всякое бывает, — попыталась она произнести легкомысленно. — Люди разные, не все идеальны. — Разные, да, — повторил Юнги, медленно кивая. — Но есть разница между слабостью… и сознательным выбором разрушить другого. Он снова посмотрел прямо в её глаза. Долго, пристально, без единой улыбки. Элин почувствовала, как что-то холодное пробежало у неё по спине. Её дыхание стало чаще, но она выдавила из себя смешок. — Ты так говоришь, будто это кто-то очень близкий тебе. Юнги приподнял уголок губ в короткой усмешке. — Возможно. — Он сделал паузу, глядя в её расширенные зрачки. — Но, знаешь… правду всё равно невозможно скрыть. Она всегда вырывается наружу. Даже если кто-то очень старается. Элин чуть дёрнулась, но тут же улыбнулась, снова пытаясь выглядеть уверенной. — Странная история, Юнги. Ты всегда любил загадки. Юнги не ответил. Он лишь слегка наклонился вперёд, продолжая удерживать её взгляд. И в этот момент Элин впервые ощутила — он что-то знает. Может, не всё. Может, у него нет прямых доказательств. Но он чувствует её. Видит её насквозь.И эта тишина между ними оказалась тяжелее любых слов.Они шли медленно вдоль дорожки, и тишину разрывал только стук каблуков Элин и хруст гравия под обувью Юнги. Фонари освещали их лица кусками света, а между ними тянулись полосы густой тьмы. Элин чувствовала, как внутри неё растёт тревога, и чтобы скрыть её, она заговорила первой: — Знаешь… иногда… люди делают такие вещи, о которых потом жалеют. Но если смотреть со стороны… иногда ведь это даже не вина, а обстоятельства. — Она бросила короткий взгляд на Юнги, проверяя его реакцию. Он шёл спокойно, не ускоряясь и не замедляясь, его взгляд был направлен вперёд. Ни единого движения лица, ни намёка на то, что он услышал в её словах больше, чем простую фразу. Элин сглотнула, чуть прибавив голос: — Я имею в виду… что иногда мы вынуждены поступать жёстко. Чтобы защитить себя… или тех, кто нам дорог. Она сама почувствовала, как её слова прозвучали слишком откровенно. Сердце забилось быстрее, ладони вспотели. Юнги слегка повернул голову к ней и улыбнулся — так мягко, будто речь шла о самой обычной вещи. — Да, возможно, ты права. — Его голос был спокоен, даже ленив. — У каждого свои обстоятельства. Элин почти выдохнула с облегчением, но тут он добавил: — Правда всё равно всегда находит дорогу наружу. Хоть через месяц, хоть через год. Она замерла, не найдя, что ответить. А он просто сделал вид, что сказал это в пустоту, и снова перевёл взгляд на дорожку, будто не заметил её дрожащих пальцев, её дыхания, которое стало резким и неровным. Элин нервно усмехнулась, прикрываясь фразой: — Ты и правда любишь свои загадочные речи. Юнги слегка усмехнулся в ответ, но больше ничего не сказал. Он сделал вид, будто не услышал её оговорки, будто его интересует только прогулка.Но внутри он запомнил каждое слово. И именно эта тишина, его спокойное молчание, было страшнее для Элин, чем если бы он закричал или обвинил её прямо.Она почувствовала себя так, словно уже стояла под прицелом — только пуля ещё не вылетела. Они шли всё так же молча. Лёгкий ветер трепал волосы Элин, а ночные фонари оставляли золотые пятна света на её лице. Она никак не могла успокоить сердце — после его слов ей казалось, что он что-то понял. Но Юнги шёл спокойно, почти лениво, и это ещё сильнее сводило её с ума. Вдруг он повернул к ней голову и будто между делом спросил: — Ну что, как там подготовка? Всё идёт по плану? Элин чуть не споткнулась от неожиданности. Она ожидала всего — намёков, давления, прямых обвинений, но только не этого. В её груди разлилось облегчение, и она широко улыбнулась: — Конечно, Юнги! Всё идёт прекрасно. Гости, платье, ресторан… — она заговорила слишком быстро, как будто боялась, что он передумает слушать. — Всё будет идеально. Он кивнул, словно ему было важно это услышать. Его взгляд был мягким, спокойным. А потом, неожиданно даже для себя, он остановился. Элин замерла, повернувшись к нему. — Что? Он шагнул ближе. Настолько близко, что она почувствовала его дыхание, запах его парфюма, тепло его кожи. И прежде чем она успела что-то понять, он коснулся её губ — коротко, почти нежно, но достаточно, чтобы её колени подогнулись.Элин раскрыла глаза шире, сердце застучало. Ей показалось, что весь мир рухнул, а потом снова собрался вокруг этого мгновения. Она думала, что он наконец сломался. Что он выбрал её. — Видишь? — тихо сказал Юнги, едва отстранившись, его голос был мягок, но в глубине глаз блеснула холодная искра. — Всё идёт хорошо. Элин выдохнула и улыбнулась так широко, как никогда раньше. Она поверила. Ей нужно было в это верить.Они пошли дальше, и он больше не сказал ни слова. А внутри Юнги лишь крепче утвердился в том, что его план работает. Пусть она думает, что всё под контролем. Пусть расслабится. Чем сильнее её уверенность, тем громче потом будет её падение. «Дом Элин» Элин, едва захлопнув дверь дома, бросила сумочку на диван и, не снимая туфель, побежала в гостиную. Там за низким столиком сидела её мать, неспешно пила чай и что-то писала в блокноте. — Мам! — голос Элин был дрожащим от восторга, глаза сияли. Она рухнула на диван рядом, схватила её за руку и заговорила сбивчиво, как ребёнок. — Он… он поцеловал меня! Женщина отложила ручку и прищурилась. — Кто? — Юнги! — Элин вскрикнула так, будто не верила, что нужно уточнять. — Мам, ты понимаешь? Он сам! Он спросил про свадьбу, про подготовку… будто ему важно! А потом… потом просто взял и поцеловал меня! Её щеки пылали, она вся дрожала от адреналина. Мать чуть заметно улыбнулась — холодной, выверенной улыбкой. — Вот видишь, я же говорила. Нужно терпение. Мужчины такие, их можно согнуть, если знать куда давить. Значит, наш план работает. Элин подняла голову, глаза блестели. — Ты думаешь, он начинает привыкать ко мне? — Он начинает верить, что это проще, чем бороться, — спокойно ответила мать. — И именно в этом наша сила. Не ослабляй хватку, дочка. Чем ближе дата свадьбы, тем сильнее он будет втянут в это. И тогда Исо останется лишь тенью. Элин счастливо рассмеялась, прижала ладони к лицу и прошептала: — Мам, я же выиграла, да? Мать наклонилась, обняла её за плечи и холодно произнесла: — Ты уже выигрываешь. Но теперь нужно довести всё до конца. «POV.Юнги» А в это время, совсем в другом конце города, Юнги сидел в тёмной комнате напротив Джина. На столе дымилась кружка кофе, но он к ней даже не притронулся. — Ну? — Джин смотрел на него испытующе. Юнги опустил голову, провёл ладонью по лицу и сухо сказал: — Я поцеловал её. Джин поперхнулся кофе. — Чего?! Ты… серьёзно? — Да. — Юнги говорил спокойно, но в голосе чувствовалось напряжение. — Теперь она уверена, что я её. Что я готов. Пусть думает. Джин несколько секунд молча смотрел на него, потом ухмыльнулся. — Ты гений, но и псих одновременно. Юнги чуть приподнял уголок губ, но в глазах была сталь: — Она расслабится. Перестанет быть осторожной. А потом я вытащу из неё всё. Каждую тень, каждую грязь, каждую её связь в этом дерьме. Джин кивнул, но его взгляд смягчился: — Лишь бы ты сам не перегорел. Это не игра, брат. У тебя на кону всё. Юнги посмотрел в окно, где вдалеке мерцали огни ночного города, и тихо сказал: — Я знаю. Но Исо стоит того, чтобы рискнуть всем. Телефон на столе завибрировал, освещая полутьму кабинета мягким светом экрана. Имя на дисплее. Исо. Юнги мгновенно взял трубку, голос его стал мягче, чем за все последние дни: — Алло? — Юнги… — её голос был тихим, немного хриплым после всего пережитого, но в нём звучала тёплая интонация. — Как ты? У тебя всё хорошо? Он на секунду прикрыл глаза. Даже её простое «как ты» заставляло его сердце сжиматься. — Всё нормально, — сказал он ровно. — А ты как себя чувствуешь? — Уже лучше, — в её голосе слышалась лёгкая улыбка. — Когда ты придёшь? Юнги замолчал на секунду, стиснув телефон сильнее, чем нужно. — Я постараюсь быть завтра у тебя. — Хорошо… — она будто облегчённо вздохнула. — Я буду ждать. Эта фраза прозвучала так искренне, будто сказала её не взрослая женщина, пережившая ад, а девочка, ждущая возвращения самого близкого человека. — Спи спокойно, Исо, — тихо сказал Юнги. — Завтра я буду рядом. — Обещаешь? — Обещаю. И только после этого она положила трубку.Юнги ещё долго смотрел на тёмный экран, будто пытаясь сохранить тепло её голоса.Из кресла напротив раздался мягкий смешок. Джин, лениво покачиваясь, всё слышал. Он посмотрел на Юнги с какой-то особой теплотой и сказал: — Ты заметил? Она как ребёнок. Звонит и ждёт тебя, будто всё её спокойствие зависит только от тебя. Юнги перевёл на него тяжёлый взгляд, но уголки его губ дрогнули. — Я знаю, — ответил он тихо. — Именно поэтому я не могу подвести её. Джин улыбнулся шире, откинувшись назад и скрестив руки на груди: — Тогда держи это как силу, а не как слабость, брат. Для неё ты — единственный остров, понимаешь? Юнги молчал, но его сжатая в кулак рука и взгляд, устремлённый в темноту окна, сказали всё. «Конец.POV.Юнги» В комнате стояла тишина. Лишь лёгкое постукивание карандаша о бумагу разрывали её. Исо сидела у окна, обняв колени, и снова, против своей воли, возвращалась в тот день — в его тяжесть, его крики, запах крови и дыма. Воспоминания накатывали, как волны, от которых невозможно спрятаться.Чтобы не сойти с ума, она взяла альбом и начала рисовать. Пальцы двигались быстро, порой резко, будто хотели выцарапать из бумаги собственные страхи. На листе проявлялись линии — то запутанные, то чёткие, как будто в них отражались её внутренние бури. Она сама не знала, что именно выводит, но вдруг из хаоса начал рождаться образ. Она отложила карандаш, посмотрела на рисунок и почувствовала, как дыхание стало легче. Лист дрожал в её руках, но в груди впервые за долгое время поселилось крошечное ощущение силы.И именно в этот момент взгляд её скользнул к окну. Во дворе остановилась знакомая машина.Её сердце пропустило удар. Всё внутри подалось вперёд. Не раздумывая, босиком, едва касаясь пола, она выбежала из комнаты, спустилась по лестнице и распахнула дверь.Юнги ещё не успел подняться по ступенькам, когда Исо, забыв обо всём, бросилась к нему. Она прижалась к его груди с такой силой, будто от этого зависела её жизнь. — Юнги… — её голос сорвался, а пальцы вцепились в его спину. Он обнял её так крепко, что ей стало трудно дышать, и только прошептал: — Я рядом. Через окно на втором этаже всё видели её родители и тётя. Папа Исо тяжело вздохнул, глядя, как его дочь впервые за долгое время улыбается сквозь слёзы. — Вот же… как будто он вернул ей жизнь, — сказал он вполголоса, и в его голосе прозвучала благодарность и горечь одновременно. Мама Исо, сидевшая рядом, прижала руку к губам и покачала головой. — Но это нельзя продолжать, — сказала она едва слышно. — Чем крепче она к нему привяжется, тем больнее будет, когда это оборвётся. Он скоро женится, и она разобьётся окончательно. Как бы он ни влиял на неё сейчас, нам нужно остановить это. Пока боль не стала смертельной. Тётя фыркнула и резко отодвинула занавеску: — Вы как всегда… много думаете. Пусть живёт, как хочет, хоть день, хоть неделю. Кто знает, доживёт ли до счастья завтра. Тем временем внизу Исо, не отпуская Юнги, тихо прошептала: — Я думала, ты не придёшь. — Я обещал, — ответил он. — И я никогда не нарушу обещания, Исо. Они постояли так ещё мгновение, словно весь мир исчез. Потом вместе зашли в дом.В гостиной их встретила тётя, сидящая в кресле с чашкой кофе. Она прищурилась, посмотрела на них и с ухмылкой сказала: — Ну всё, голубки вернулись. Осторожней только, а то у меня сердце слабое, я могу и поверить, что вы снова пара. Исо закатила глаза и усмехнулась, не отпуская руку Юнги. — Тётя, ты бы хоть раз промолчала, а? — Зачем? — тётя откинулась в кресле и сделала глоток. — У меня язык — единственное оружие, и я его берегу меньше всего. Юнги впервые за долгое время позволил себе искренне улыбнуться, а в доме, пропитанном тревогой и болью, на секунду снова стало светло.Стол был накрыт богато: тарелки с тёплым супом, парящие овощи, рыба с хрустящей корочкой, домашний хлеб, бокалы с вином. Тётя, как всегда, что-то бурчала под нос, отец пытался завести непринуждённый разговор о погоде и делах в городе. Мама улыбалась вежливо, но в её улыбке не было жизни — только натянутость, будто она ждала удара.Юнги сидел рядом с Исо. Он незаметно наклонялся к ней, чтобы пододвинуть ей стакан воды, положить кусочек хлеба — маленькие жесты заботы, в которых он растворялся, чтобы не думать о большем.Но Исо словно исчезла. Она сидела, опустив взгляд в одну точку — на трещину в деревянном столе. Бокал с вином остался нетронутым, рыба на тарелке остывала. Она даже не моргала, просто смотрела и смотрела в эту трещину, как будто там открывалась бездна, которую никто больше не видел. — Исо, солнышко, попробуй суп, — мягко сказала мама, протягивая ей ложку. Исо не шелохнулась. Юнги тихо коснулся её руки, но пальцы были ледяными, как камень. Он наклонился ближе и почти шёпотом произнёс: — Исо… Она медленно повернула голову к нему. Её глаза — огромные, затуманенные — были такими пустыми, что сердце Юнги болезненно сжалось. Там не было ни страха, ни злости, ни тепла. Только зияющая пустота. И вдруг она заговорила. Голос тихий, глухой, но от этого ещё страшнее: — Знаете… — она провела рукой по столу, будто гладя невидимую линию. — Иногда мне кажется, что я всё ещё там. Что стены давят на меня. Что я слышу его шаги. Этот смех. И… — она резко подняла голову и посмотрела прямо в глаза каждому за столом. — Я не уверена, что я действительно вышла оттуда. Отец замер с ложкой на полпути ко рту. Мама побледнела и сжала руки в замок так сильно, что костяшки побелели. Тётя, впервые за весь ужин, не сказала ни слова.Исо снова опустила взгляд в тарелку и продолжила тем же спокойным, отрешённым голосом: — Может быть, это просто новая клетка. Только чище, светлее. Но стены всё равно вокруг. И она улыбнулась. Жутко, без искры радости. Улыбка человека, который смотрит в пропасть и приветствует её как старого друга.Юнги почувствовал, как его руки сжались в кулаки под столом. В груди поднялась волна гнева и боли, которую он едва сдерживал. Мама Исо прошептала: — Доченька… — Что? — резко подняла голову Исо. — Я ведь права. Разве вы этого не чувствуете? Разве мы все не в клетках? Просто… кто-то ещё верит, что двери открыты. Тишина была такой тяжёлой, что даже стук часов на стене казался громовым. Тётя кашлянула, пытаясь разрядить атмосферу, и нервно произнесла: — Ну, если это клетка, то хоть с едой хорошей. И все засмеялись. —Боже,тетя, ну и ты можешь,—сказала Исо улыбнувшись немного, но и этого было достаточно для них. После того ужина, когда в доме воцарилась тягучая тишина, все разошлись по комнатам. Тётя что-то бормотала себе под нос, отец курил на веранде, пытаясь унять дрожь в руках. Только мама Исо вышла вслед за Юнги, остановив его у крыльца.Он стоял, опершись о перила, вглядываясь в ночь. В его взгляде был гнев, бессилие и отчаянная решимость — то, что мать видела не раз у мужчин, прошедших слишком много боли. Она глубоко вдохнула, словно собирая последние силы, и подошла ближе. — Юнги… — её голос дрогнул, но она выпрямилась, стараясь держать себя так, как всегда — гордо. Он обернулся, его глаза, красные от усталости и напряжения, смотрели на неё внимательно, готовые услышать всё. — Я как мать Исо… — начала она тихо. — Я бесконечно благодарна тебе. За всё, что ты сделал. За то, что спас её, когда у неё уже не было сил. За то, что не оставил её одну, когда даже мы… — её голос дрогнул, и она закрыла глаза, чтобы сдержать слёзы. — Когда даже мы не знали, как достучаться до неё. Юнги хотел что-то сказать, но она подняла руку, давая понять: «Дослушай меня». — Я благодарна тебе за то, что приходишь к ней. Что сидишь рядом. Что она… — её губы дрогнули, — что она улыбается, когда видит тебя. Ты, может, не замечаешь, но я вижу. Вижу, как в её глазах на мгновение появляется свет. Ты стал для неё тем воздухом, которого ей так не хватает. Она замолчала, всхлипнула и отвернулась, будто стыдилась показывать свою слабость. Но через секунду снова взглянула на него, и в её взгляде было всё: любовь, боль, страх. — Но, Юнги… ты ведь понимаешь… так не может продолжаться. Он нахмурился, сжал перила крепче, словно от её слов внутри него всё оборвалось. — Чем крепче она снова привяжется к тебе… — голос матери задрожал, — тем больнее ей будет, когда всё это оборвётся. — Что вы имеете в виду? — хрипло спросил он. — У тебя скоро свадьба, — она произнесла это как приговор. — Я знаю. Мы все знаем. Исо либо забывает об этом, либо делает вид, что не думает. Но… — её глаза блеснули слезами. — Но потом эта боль будет смертельной. Поверь, Юнги, я знаю. Я мать. Юнги стиснул зубы, опустил голову. — Вы думаете, я не понимаю? — прошептал он. — Каждый день я думаю, что делаю ей только хуже. Каждый день я проклинаю себя за то, что не могу… — он резко замолчал, не в силах договорить. Мама Исо подошла ближе и положила руку ему на плечо. — Ты можешь думать, что я не права. Что я против тебя. Нет, Юнги. Я только рада, что ты есть в нашей жизни. Ты всегда был для меня сыном. И после вашего развода с Исо… я не перестала так думать. Я люблю тебя, как собственного сына. Всегда любила. Эти слова прорезали воздух, как нож. Юнги сжал губы, его глаза наполнились слезами, которые он всеми силами сдерживал. — Но пойми и меня, — продолжила мать. — Больно — видеть, как твой ребёнок держится за что-то, что неизбежно разобьёт её ещё раз. Больно знать, что ты не можешь её спасти. Это самое ужасное — когда твой ребёнок умирает не телом, а душой, и ты бессильна. Она сделала паузу, а потом, еле слышно, но так, что каждое слово впивалось в сердце Юнги: — Прошу тебя, Юнги… останови это. Пока ещё не поздно. Тишина между ними была тяжелее самого воздуха. Юнги закрыл глаза, и по его щеке медленно скатилась слеза. Он отвернулся, чтобы она не увидела, но было поздно. Мама Исо знала — он услышал её. Она вздохнула и добавила мягче, почти шёпотом: — Я знаю, тебе тоже больно. Но подумай не о себе. Подумай о ней. Она ушла в дом, оставив Юнги одного на крыльце. Он остался стоять, вцепившись в перила так сильно, что побелели костяшки. Его плечи дрожали, а в глазах был шторм, который он прятал от всех. Юнги ещё несколько минут стоял на крыльце, сжимая перила так, что побелели костяшки пальцев. Его сердце всё ещё отзывалось эхом слов матери Исо, и внутри будто боролись две силы — желание остаться рядом и ужас, что она права. Сделав глубокий вдох, он толкнул дверь и тихо вошёл в дом.Тишина встретила его, нарушаемая лишь мягким скрипом половиц. Он поднялся наверх и заметил, что дверь в комнату Исо приоткрыта. Оттуда доносился лёгкий сквозняк — окно было открыто настежь. Юнги вошёл и замер: Исо стояла на балконе, облокотившись о перила и глядя в небо. Она не заметила, что он зашёл. В её силуэте было что-то хрупкое, почти призрачное, словно она могла исчезнуть в любой миг.Он хотел сразу подойти, но взгляд его зацепился за стол. Сначала — невзначай, но потом что-то внутри будто приказало: «Посмотри». Юнги медленно сделал шаг, потом ещё. Его взгляд упал на лежащий на столе рисунок, и сердце пропустило удар.Он подошёл ближе.И когда его глаза уловили каждую деталь — его дыхание сбилось.На листе было что-то, что в обычных словах не описать. Это был не просто рисунок — это был крик души, выплеснутый на бумагу. В центре — огромная фигура, похожая на человека, но изломанного, уродливого. Его тело состояло из обрывков, будто кожа и мышцы были сшиты неровными, кривыми швами. Изо рта этого существа вытекала густая чёрная жидкость, похожая на смолу, она стекала вниз, образуя вокруг фигуры чёрную реку.В его глазницах — пустота. Не просто белая пустота, а бездна, в которую будто засасывало взгляд. Юнги, сам того не желая, задержался на этих глазницах, и ему показалось, что они живые, что они смотрят прямо на него.Вокруг этой фигуры были маленькие силуэты. Их было десятки. Сначала можно было подумать — дети. Но чем дольше он смотрел, тем больше понимал — это не дети. Это были маленькие, уродливые существа, с вытянутыми лицами, пустыми глазами и ртами, разорванными до ушей. Они тянули руки к центральной фигуре, но вместо рук у них были длинные, изломанные когти. Они тянулись к ней, но не чтобы обнять — а будто чтобы сожрать, разорвать, превратить её в такую же.Юнги сжал зубы, его ладони вспотели.И это ещё не всё.В верхнем углу рисунка — небо. Но оно не было небом. Оно было сплошь из глаз. Тысячи глаз, огромных и маленьких, чёрных, красных, бледных. Каждый глаз был прорисован так детально, что казалось, они видят его, Юнги, они следят за ним. И от каждого глаза тянулись тонкие чёрные линии, похожие на паутину, и все они сходились к центральной фигуре, будто делая её марионеткой.И наконец — самая жуткая деталь.На фоне, за спиной чудовища, было человеческое лицо. Женское. Оно было смазано, почти неразборчиво, но Юнги узнал — это лицо Исо. Оно было искажено, рот открыт в беззвучном крике, а по щеке шла длинная рваная трещина, будто кто-то разломил её пополам.Юнги почувствовал, как у него пересохло в горле. Он отшатнулся, но взгляд не мог оторваться от бумаги.Он видел десятки, сотни рисунков. Он знал, что значит искусство боли, видел как художники выражают свою тьму на холсте. Но это… Это было что-то большее. Это было мерзко, жутко, до дрожи в костях. В каждом штрихе был крик, в каждой линии — мольба. Это было не искусство. Это был кошмар, застывший на бумаге.Он ощутил, как холод пробежал по его спине. Казалось, воздух в комнате стал тяжелее. Исо всё ещё стояла на балконе, глядя в небо, не подозревая, что он увидел.Юнги закрыл глаза на секунду, но рисунок будто отпечатался в его мозгу. Он знал: этот рисунок — это не просто изображение. Это зеркало того, что у неё внутри.И он впервые по-настоящему понял: чудовище, что пыталось уничтожить её, не осталось снаружи. Оно теперь жило в ней. Юнги стоял перед рисунком, и в груди его что-то ломалось. Он чувствовал, как пальцы непроизвольно дрожат. Казалось, если ещё секунду будет смотреть на этот кошмар, он окончательно потеряет дыхание. Но он заставил себя глубоко вдохнуть и медленно отойти от стола.Он не должен был показывать, что увидел.Не должен был дать ей понять, что этот рисунок пробрался в него до костей.Исо всё ещё стояла на балконе, слегка склонив голову, её волосы были собраны в небрежный узел, и сквозь силуэт её плеч проходил свет луны. Она выглядела спокойной, но Юнги уже знал — это лишь оболочка. Внутри неё буря. Тьма, которую он только что увидел на бумаге. Он сделал шаг ближе, стараясь, чтобы половица под ногой не скрипнула. Взгляд его всё ещё возвращался к столу, к этому страшному рисунку, словно сам дьявол держал его за шею и не отпускал. Но он усилием воли отвернулся.Сейчас ему нужно было не это. Сейчас — только она. — Исо… — тихо позвал он. Она вздрогнула, будто вынырнула из собственных мыслей, и обернулась. В её глазах мелькнула усталость, будто она прятала в себе тысячу лет боли. — Ты пришёл, — её голос был таким тихим, что казалось, слова растворяются в воздухе. Юнги сделал ещё шаг, потом второй, пока не оказался рядом с ней. Он хотел протянуть руку, но в последний момент остановился. Его ладонь зависла в воздухе, всего в нескольких сантиметрах от её плеча. — Конечно, пришёл, — сказал он мягко, сдерживая дрожь в голосе. Она посмотрела на него чуть дольше обычного, будто пыталась понять — правда ли это, или он тоже исчезнет, как все.На мгновение в её взгляде мелькнуло что-то детское, ранимое. Но потом она снова отвернулась к небу. — Ты когда-нибудь думал… что мы все — куклы? — вдруг спросила она тихо. Юнги почувствовал, как его сердце болезненно сжалось.Её слова были словно отражением того ужаса, что он только что увидел в её рисунке. Те паутинообразные линии, те глаза, те нити… Всё сложилось в одно. — Иногда, — ответил он после паузы. — Но я знаю одно: у каждой куклы есть момент, когда она рвёт ниточки. — Он посмотрел на неё прямо. — Ты сможешь, Исо. Она едва заметно усмехнулась, но в её усмешке было больше боли, чем веры.Юнги не стал больше ничего говорить. Он знал: слова для неё сейчас пусты. Всё, что он мог — просто быть рядом.Он медленно протянул руку и всё-таки коснулся её пальцев. Очень осторожно, так, будто прикасается к тончайшему стеклу. Она вздрогнула, но не отдёрнула руку.И этого было достаточно.Они стояли так, молча, под светом луны. Она смотрела на небо, а он — только на неё. И в этот момент Юнги поклялся себе: каким бы страшным ни был рисунок на столе, каким бы уродливым чудовищем ни была тьма внутри неё — он не позволит этому чудовищу победить. Юнги стоял рядом с Исо на балконе, чувствуя её прохладные пальцы в своей ладони. Ветер трепал её волосы, и в этот момент он хотел забыть обо всём — о боли, о прошлом, о будущем, о том, что его ждёт. Но реальность вонзалась в сердце, как нож. Он знал: если задержится ещё хоть немного, он не сможет уйти. Он глубоко вдохнул и мягко сказал: — Исо… мне пора идти. Она резко повернулась к нему, её взгляд словно умолял. — Нет… — её голос был дрожащим, едва слышным. — Останься. Просто… останься. В груди у него что-то оборвалось. Эти слова были словно удар — простой, но смертельный. Он сжал зубы, чтобы не сорваться, не броситься к ней и не обнять, забыв обо всём. Но вместо этого выдавил: — У меня очень много дел Исо, к сожалению их нельзя не решать, я всё решу — и постараюсь сразу к тебе. Она молча смотрела на него, будто проверяла, не лжёт ли он. А он не мог выдержать её взгляд и отвернулся, боясь, что выдаст свою собственную слабость.Юнги ещё раз задержался на секунду, словно хотел запомнить её такой — в лунном свете, с глазами, в которых горела боль и надежда одновременно. А потом медленно вышел из комнаты.Спускаясь вниз по лестнице, он чувствовал, как каждая ступень отнимает у него силы. Сердце грохотало так громко, что казалось — его услышат все в доме. В гостиной сидели родители Исо и её тётя. Они говорили о чём-то тихо, но замолкли, когда он появился.Юнги остановился, вдохнул, пытаясь собраться. Его руки дрожали, но он поднял взгляд и, словно вырывая слова из груди, сказал: — Мне… — голос предательски дрогнул. — Мне очень жаль. Я не знаю, что мне делать. Я не знаю, как мне быть. Он сжал кулаки, чувствуя, как внутри всё рушится, и продолжил: — Я… прошу прощения у вас. За всё. За то, что я не смог защитить её раньше, за то, что я оказался рядом так поздно, за то, что сейчас я… связан по рукам и ногам. Он поднял взгляд, в глазах у него блестели слёзы, но он не пытался их сдержать. — Мне больно. Так больно, будто внутри всё бьётся, крошится на тысячи осколков. Я хожу — и мне тяжело дышать. Я смотрю на неё — и понимаю, что не могу оставить её. Но и не могу… — он замолчал, едва находя силы продолжать. — Не могу пойти против всего, что сейчас вокруг. Он провёл рукой по лицу, и голос сорвался на шёпот: — Скажите ей. Скажите Исо. Пусть она знает. Пусть знает, что я… что я не равнодушен. Что всё, что между нами было, — не ложь. Он закрыл глаза, пытаясь справиться с дрожью в голосе. — Я не прошу прощения у неё. Потому что знаю — я его не заслуживаю. Но, пожалуйста… скажите ей, что мне тоже больно. Что мне не легче. В комнате повисла тяжёлая тишина. Никто не знал, что ответить. Лишь тётя посмотрела на него долгим, пронзительным взглядом — в её глазах читалось всё: и боль, и злость, и странное понимание.Юнги стоял, не двигаясь, пока не понял, что если задержится хоть на секунду дольше — рухнет прямо здесь, перед ними. Он коротко кивнул, развернулся и вышел в ночь, оставив за спиной дом, наполненный её присутствием. Снаружи воздух показался ему слишком холодным. Он опёрся о капот машины и закрыл глаза. В груди было пусто. И в этой пустоте звучал только её голос: «Останься». А он ушёл. «Спустя несколько дней» Торговый центр был наполнен шумом — смех, разговоры, звон посуды из кафе, запах кофе и выпечки витал в воздухе. Исо шагала медленно, словно впервые за долгое время пробуя на вкус обычную жизнь. На ней было простое платье и лёгкий жакет,скрывающий следы того, что она пережила. Рядом шла мама, внимательно наблюдая за дочерью, будто каждое её движение было хрупким, готовым в любой момент сломаться. — Мам, — сказала Исо тихо, — я хочу сама немного походить. Ты посиди в кафе, хорошо? Мама кивнула, понимая, что ей нужно это ощущение свободы. — Хорошо, доченька. Я подожду тебя вон там, — она указала на уютную кофейню с панорамными окнами. Исо кивнула и пошла дальше. Она медленно разглядывала витрины, иногда останавливалась у манекенов, но взгляд её всегда был пустым, будто она видела, но не смотрела.И именно в этот момент, когда она повернула за угол, её взгляд наткнулся на НИХ. Юнги и Элин. Он держал пакет с покупками, Элин что-то оживлённо ему рассказывала, а потом, заметив Исо, остановилась. На её лице засияла искусственная улыбка. — О! Исо! — сказала она слишком громко, будто специально, чтобы все обернулись. — Как твоё самочувствие? Как ты себя чувствуешь? В груди Исо всё замерло, но лицо осталось каменным. — Нормально, спасибо, — произнесла она сухо. — А у тебя как? — Отлично! — улыбка Элин стала ещё шире. Она наклонилась ближе к Юнги, будто подчеркнув, кому он принадлежит. — Мы вот по мелочам покупаем для дома… Знаешь, свадьба уже через неделю. Эти слова разрезали воздух, как нож. Исо почувствовала, как внутри всё крошится, будто её сердце превратилось в стекло и прямо сейчас осыпалось тысячами осколков. Она медленно подняла глаза на Юнги. Он стоял рядом с Элин, но смотрел только на неё. Его взгляд был полон боли, но он ничего не сказал. Исо усмехнулась — горько, едко, словно над самой собой. — Хороших покупок, — сказала она глухо, — и прекрасной свадьбы. Развернувшись, она пошла прочь. Кажется, мир вокруг перестал существовать. Люди, звуки, огни — всё стало расплывчатым, бессмысленным. Выйдя из торгового центра, она тяжело опустилась на скамейку у парковки. Когда подошла мама с кофе в руках, Исо произнесла: — Мам, я хочу домой. Её голос дрожал, но лицо оставалось холодным. Мама только кивнула, поняв, что дочери сейчас больнее, чем когда-либо.Но в этот момент сзади раздались шаги. — Исо! — это был Юнги. Он догнал её, задыхаясь, и остановился в нескольких шагах. — Подожди, пожалуйста. Она резко обернулась, её глаза сверкали не слезами, а болью и гневом. — Зачем ты пришёл? — Мне жаль… — начал он. — Очень жаль. — Жаль?! — её голос сорвался. — Зачем всё это было, Юнги? Зачем ты говорил, что рядом? Что всё будет хорошо? Зачем обещал быть рядом, если не собирался оставаться?! Её крик эхом разнёсся по парковке. Люди вокруг начали оборачиваться, но ей было всё равно. — Зачем ты вообще спас меня?! — Исо ударила себя в грудь кулаком, словно вырывая изнутри боль. — Лучше бы я сгнила там, в том доме, чем чувствовать ЭТО сейчас! Юнги хотел что-то сказать, но она не дала ему и слова. — Я ведь и правда забыла многое… — её голос дрожал. — Забыла, что ты был помолвлен. Забыла, что у тебя другая жизнь. Но сейчас вспомнила. И теперь каждое твоё слово — как нож. Слёзы скатывались по её лицу, но она не вытирала их. Она смотрела прямо в него, разрывая его на части своим взглядом. — Там, в том аду, когда я умоляла отпустить меня… когда думала, что умру… это было легче, Юнги. Легче, чем вот так — видеть тебя с ней. Легче, чем снова дышать и знать, что всё это — ложь. Он шагнул ближе, его губы дрожали, но прежде чем он успел заговорить, рядом оказалась мама Исо. Она положила руку дочери на плечо и повернулась к Юнги. — Ты ведь всё слышал, — её голос был тихим, но твёрдым. Исо, всхлипнув, подняла на него глаза и сказала хрипло, каждое слово — как приговор: — Уйди из моей жизни. Больше не приходи ко мне. Живи счастливо, Юнги. Она отвернулась, взяла маму за руку и пошла к машине. Юнги остался стоять посреди парковки, как человек, у которого вырвали сердце. Его ноги дрожали, дыхание перехватывало, и он впервые за долгие годы почувствовал себя абсолютно беспомощным.Он видел только её уходящую спину. И это было больнее, чем все раны на свете. Прошло всего два дня, но для Исо это были самые длинные сорок восемь часов за последнее время. Два дня, в которых она почти не выходила из своей комнаты. Её завтрак приносили мама или тётя, иногда оставляли на столике, но еда почти всегда оставалась нетронутой. Два дня, в которых она спала урывками — по часу, по два, и каждый раз просыпалась от кошмаров или от ощущения, будто что-то сжимает её горло.На третий день, когда солнце пробивалось сквозь занавески, в дверь позвонили. — Я открою, — сказала мама, вытирая руки о полотенце. На пороге стояла Мэй. Она была в светлом пальто, с чуть растрёпанными волосами, глаза её светились тревогой и нежностью одновременно. — Мэй? — удивилась мама Исо, но тут же улыбнулась. — Как хорошо, что ты пришла. — А она дома? — спросила Мэй тихо, будто боялась спугнуть чей-то хрупкий покой. — Дома, в комнате, — вздохнула мама. — Только… будь осторожна. Мэй кивнула и пошла по коридору. Сердце её колотилось, потому что она прекрасно знала, что Исо старается скрывать свои настоящие чувства даже от самых близких. Но Мэй всегда чувствовала её, всегда замечала то, чего другие не видели. Она тихо постучала. — Исо, это я… Тишина. Мэй осторожно приоткрыла дверь. Комната была полутёмной, лишь полоска света падала из-под занавески. На полу возле кровати сидела Исо, колени прижаты к груди, руки обвивали их, а голова была опущена. В её пальцах всё ещё был карандаш, на полу валялось несколько смятых листов бумаги. Мэй замерла на секунду, потом медленно подошла. — Я могу сесть рядом? Исо подняла голову. В её глазах стояла усталость, такая тяжёлая, будто она прожила не дни, а целые годы. Но всё же она кивнула.Мэй села рядом, не задавая лишних вопросов. Некоторое время они просто сидели в тишине. Тишина была наполнена дыханием, далёкими звуками улицы и невидимым грузом, который давил на плечи Исо. — Ты… — начала Мэй осторожно, — ты ведь совсем не ела, да? — Не хочу, — глухо ответила Исо. Мэй глубоко вдохнула. Она посмотрела на смятые рисунки и один осторожно разгладила. Там были странные линии, поломанные фигуры, что-то похожее на лабиринт, но изломанный, с тупиками и провалами. — Это твои мысли? — спросила Мэй тихо. Исо усмехнулась — горько, почти безжизненно. — Это я. Поломанный лабиринт. Мэй опустила рисунок и посмотрела прямо ей в глаза. — Нет, это не ты. Это то, что сделали с тобой. Но ты всё ещё живая, понимаешь? Ты дышишь. Ты здесь. Исо отвела взгляд. Губы её дрогнули, и она шепнула: — А если я не хочу? Мэй сжала её руку, крепко, так что та почувствовала тепло. — Тогда я хочу за тебя. Если ты не можешь — я буду хотеть. Я буду рядом, даже если ты гонишь всех. У Исо по щеке скатилась слеза. Она закрыла глаза, прижалась лбом к плечу Мэй. — Мэй… я устала. Очень. — Исо… ты не одна. Мы все рядом, понимаешь? Никто тебя не оставит, никто… Слова будто ударились о ледяную стену. Исо резко подняла голову, её глаза горели злостью, в них больше не было той слабости, только огонь, прожигающий насквозь. — Никто? — её голос сорвался, он был резким, надломленным, но в нем звучала вся накопившаяся боль. — Никто не оставит? Поэтому вы все уходите, да? Поэтому меня оставили все? Только говорите красивые слова, а потом исчезаете? Мэй замерла, хотела что-то сказать, но Исо не дала. — Да, я психопатка, правда? — она почти выкрикнула, встала, указывая на себя. — Так вы думаете обо мне! Вам легко говорить «мы рядом», потому что не вы проживаете это! Не вы слышали его смех, не вы чувствовали его руки, не вы умирали каждую секунду! Вам-то что?! Это же не ваше тело, не ваша душа сломана! Мэй сделала шаг вперёд, слёзы блестели в её глазах, но она всё ещё молчала, пытаясь сдержать её взгляд. — Вы все… — голос Исо дрогнул, но она тут же усилила злость, чтобы не показать слабость. — Вы все кормите меня этими словами, как собаку! Скажите «всё будет хорошо», «ты не одна» — и думаете, что этого достаточно. А потом бросаете. Всем плевать! Никого не волнует, что я чувствую. Она повернулась к Мэй, её голос стал низким, глухим, почти рычанием: — Вы врёте. Так же, как и Юнги! Он тоже говорил, что будет рядом. А теперь? Через неделю свадьба! Свадьба, Мэй! — Исо ударила ладонью по своему лицу, будто хотела выбить из себя боль. — А я только сейчас вспоминаю всё, только сейчас понимаю, что жила в его лжи. И вы тоже лжёте. Все вы! Мэй не выдержала, слёзы потекли по её щекам, но она упрямо покачала головой. — Это неправда, Исо. Я никогда тебе не врала. И не собираюсь! Исо резко рассмеялась — горько, зло, так, что от этого смеха стало холодно. — Не смей смотреть на меня так жалко. Ты думаешь, мне легче от этого? Нет! Уходи. Просто… уходи. Мэй стояла не зная , что и сказать, она хотела подойти. —Пошла вон! Я ведь сказала уходи,—крикнула на нее Исо. Она развернулась и вышла на балкон, хлопнув дверью, оставив Мэй стоять среди смятых рисунков, среди воздуха, пропитанного криком и болью.Мэй стояла несколько секунд, сжимая кулаки, будто боролась сама с собой, потом опустила голову и вышла из комнаты. Она спустилась вниз по лестнице, шаги её были тяжёлыми, и, едва оказавшись внизу, мама Исо сразу подошла к ней и обняла. — Тише, доченька, — мягко сказала она, поглаживая её по плечам. Но Мэй разрыдалась. Слёзы катились ручьём, она прижала ладонь к губам, чтобы не кричать от боли, и только всхлипы сотрясали её тело. — Я… я ничего не могу сделать, — выдохнула она. — Она смотрит на меня и будто ненавидит. Я боюсь за неё. Мама Исо отстранилась и взяла её лицо в ладони, вытирая слёзы большими пальцами. Она нежно улыбнулась сквозь собственную боль и положила руку на её живот. — Тебе нельзя так много плакать, Мэй. Ты ведь носишь маленькое чудо, понимаешь? Ты должна думать о нём. Мэй опустила взгляд, положив руку на живот, и тихо всхлипнула. — Но всё же будет, как тогда? Ты помнишь, да? Когда она выбралась, после развода,когда снова стала смеяться… Будет так же? Мама Исо кивнула, её глаза наполнились слезами, но голос был твёрдым: — Будет. Обязательно будет. Просто ей нужно время. Психологические раны заживают дольше, чем физические. Но они тоже заживают. Мэй прижалась к ней сильнее, её всхлипы становились тише, а в комнате повисла тишина — не тяжёлая, а успокаивающая. Тишина, в которой две женщины держали друг друга, пытаясь согреть тем, что осталось у них — верой. «Pov.Юнги» Дом встретил Юнги мягким светом люстр и запахом ужина. За большим столом уже сидела вся семья. Посуда тихо звенела, кто-то что-то рассказывал — но слова казались далёким фоном, будто он шёл сквозь аквариум, где звуки глухо глохнут.Он вошёл в столовую и привычным движением сел на своё место. Никто не спросил его, почему он такой бледный, почему взгляд его был опущен в тарелку, а плечи будто придавлены невидимым грузом. Все знали — иногда Юнги приходил домой именно таким: молчаливым, закрытым, словно его душа там, где никому не дано ступить.Он молча потянулся к ложке, но так и не донёс её до рта. Смотрел в тарелку, но не видел ничего — только расплывшиеся образы: Исо, её глаза, её голос, её боль. Каждое воспоминание жгло изнутри. — Ты мало ешь, — негромко заметила мама, осторожно, будто боялась спугнуть его. — Всё нормально, — тихо ответил он, не поднимая глаз. И в этот момент он почувствовал движение сбоку. Чуть заметное, как тень. Он повернул голову — и только тогда заметил, что за столом сидит Ёнми. Его сердце дернулось, но он сумел удержать лицо в полной невозмутимости. Она приехала. Когда? Он ведь даже не слышал её шагов, не услышал её голоса при приветствии. Просто была — сидела, словно всегда там.Она спокойно резала еду, иногда поддерживала разговор с его матерью, кивала в ответ на слова деда. И всё выглядело абсолютно обычно. Но теперь, когда Юнги знал правду, каждый её жест, каждый взгляд казались ему ядовитыми.Он сжал вилку так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Как прошёл твой день? — дед обратился к нему, доброжелательно, с лёгкой улыбкой. Юнги глубоко вдохнул, пытаясь заставить голос звучать ровно. — Рабочие дела. Ничего особенного. Он почувствовал, как взгляд Ёнми скользнул по нему. Мимолётный, лёгкий, будто случайный. Но его нутро взорвалось. Внутри всё кипело от мысли, что именно эта женщина — часть того ада, через который прошла Исо. Но он молчал. Он не имел права сейчас показать это. Мама положила ему немного еды на тарелку, мягко улыбнувшись. — Ты должен поесть. Ты ведь снова весь день был занят. Он кивнул. Взял приборы, сделал вид, что пробует кусочек. Слышал, как дед что-то рассказывал о своём знакомом, как мать поддерживала беседу, как Ёнми поддакивала в нужные моменты. Всё выглядело как обычный семейный ужин. Всё — кроме того, что внутри Юнги пылал вулкан.Он впервые понял, что должен стать актёром. Притворяться. Сдерживать ярость. Чтобы однажды, в нужный момент, нанести удар.И всё время, пока они ужинали, он ощущал этот взгляд сбоку — лёгкий, скользящий, но обжигающий. Ёнми смотрела на него. Казалось, ужин как ужин, ничем не отличающийся от сотен предыдущих. Но Юнги почти не притрагивался к еде, лишь механически двигал ложку по тарелке. Он молчал. — Юнги, — вдруг заговорил дед, прерывая общий разговор. Его голос был мягким, но в то же время серьёзным. — Как Исо? Как она себя чувствует?Я наверно надоел с этими вопросами, но нет ни минуты чтоб я не думал об этой девочки. Взгляд Юнги метнулся к нему. Внутри что-то сжалось. Все замолчали, повернув головы к нему. Даже Ёнми, только что что-то говорившая маме, остановилась, подняв глаза. Он вдохнул глубоко, будто собираясь с силами. — Не всё… в порядке, — наконец сказал он медленно. Голос его был ровным, но внутри буря уже рвалась наружу. — Её тело заживает, но… душа совсем измучена. Он на секунду поднял взгляд и встретился глазами с Ёнми. Она чуть приподняла брови, изображая участие, но он уловил это холодное, искусственное выражение. — Психологически она в очень тяжёлом состоянии, — продолжил Юнги, нарочито отчётливо. — Это не просто страх или воспоминания… это словно жизнь из неё выжали. В комнате воцарилась тяжёлая тишина. Только тиканье часов напоминало, что время не остановилось. — Она спит… но даже во сне мучается, — каждое слово давалось Юнги тяжело, но он не мог остановиться. — Кричит. Просыпается вся в слезах. Она больше не та, какой вы её знали. Она словно стала тенью самой себя. Херим, сидевшая рядом с Джихи, ахнула, приложив руку к губам. — Это ужасно… — прошептала она, искренне потрясённая. — Бедная Исо. Юнги кивнул, но его глаза всё время оставались прикованными к Ёнми. Он говорил не только семье. Он говорил ей. Каждое слово — как скрытое обвинение, каждая фраза — как удар ножом в сердце. — Я видел её рисунки, — вдруг сказал он, и голос дрогнул. — То, что она нарисовала… это не картина. Это крик. Крик человека, который прошёл через ад. Я не могу даже словами описать, что это было… Настолько жутко, что у меня самого волосы встали дыбом. Он снова посмотрел прямо на Ёнми. Она чуть отвела взгляд, притворяясь, что перекладывает еду в тарелку. Но Юнги заметил, как её рука дрогнула, как вилку она сжала чуть крепче. — И всё это, — Юнги говорил теперь тихо, но твёрдо, — не пройдёт бесследно. Она будет жить с этим. Каждый день. Каждый час. Мать посмотрела на сына с болью в глазах. Дед нахмурился, сжав губы. В комнате повисло тяжёлое молчание. И только Ёнми, будто не слыша этих слов, склонила голову набок и произнесла: — Главное, что она жива. Остальное — дело времени. Юнги сжал кулаки под столом так, что ногти впились в кожу. Он чуть заметно усмехнулся — горько, с презрением. — Да, тётя. Время… покажет. И он снова посмотрел на неё — так пристально, так холодно, что та, наконец, оторвала взгляд и, сделав вид, что поправляет волосы, опустила глаза в тарелку. — Она измучена, — повторил Юнги, чуть отодвинув тарелку. — Но это ещё не всё. Взгляды семьи снова устремились на него. Воздух в комнате стал вязким, густым, будто каждая секунда ожидания тянулась в вечность.Юнги тяжело выдохнул и опустил глаза, словно взвешивая каждое слово. — Я немного узнал… — его голос стал низким, с металлической ноткой. — В той истории был замешан не один Аарон. Шумно скрипнула ложка о тарелку — это Херим уронила её, побледнев. — Что ты сказал? — переспросила она, не веря своим ушам. Юнги поднял взгляд. Его глаза были наполнены ледяной решимостью. — Я не могу назвать имена. Пока нет достаточных улик. Но Аарон… он не действовал один. Всё было спланировано. Каждый его шаг. Каждое слово. Кто-то подливал масла в огонь. Кто-то управлял им. Наступила тишина, пронзительная, давящая. Казалось, даже часы на стене остановились. — Почему ты молчал до сих пор? — голос деда, обычно спокойный и мягкий, зазвучал неожиданно жёстко. Юнги чуть опустил голову, признавая его правоту. — Потому что я искал хоть малейшую улику. Хоть ниточку. Слишком опасно было говорить без доказательств. Но сейчас… я знаю: за этим стояли и другие люди. И я продолжу искать. На лице деда появилась тень ярости. Его глаза сверкнули, словно сталь. Он медленно встал, опершись на стол ладонями, и сказал твёрдо, глухо: — Довольно молчать. Все в комнате вздрогнули — таким его не видели даже в минуты самых трудных семейных кризисов. — Ты должен был сразу рассказать мне, — продолжал он, и в его голосе слышался не гнев на Юнги, а бешеная решимость. — С этого мгновения я подключу всех своих людей. Всех. Пусть роют землю, пусть копают каждую трещину, но я хочу знать, кто эти твари. Кто посмел коснуться её. Юнги молча смотрел на него, сжав кулаки. — Мы дойдём до конца, — дед обвёл взглядом всех за столом. — Я обещаю. И тогда никто не спрячется. Он снова сел, но его руки ещё дрожали от внутреннего напряжения.А Юнги, не отрываясь, смотрел на Ёнми. Она, на секунду замерев, осторожно опустила глаза в тарелку и сделала вид, что ест. Но он успел заметить — её пальцы белели, так крепко она сжимала вилку. «После ужина» Кабинет деда был наполнен мягким жёлтым светом настольной лампы, запахом старых книг и лёгким ароматом табака, впитавшимся в дерево за десятилетия. На полках стояли фотографии семьи, награды и редкие артефакты, собранные за жизнь. Это место всегда было символом силы и мудрости.Дед сидел в своём кожаном кресле, в котором, казалось, он сливался с самой историей рода, а напротив — Юнги, чуть опустивший плечи, будто весь груз мира давил на них. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, и только тихое тиканье часов нарушало тишину. — Ты хотел поговорить, — первым заговорил дед, откинувшись на спинку кресла. — Я слушаю тебя, сынок. Юнги сжал пальцы, так что костяшки побелели, потом глубоко вдохнул, будто ныряя в ледяную воду: — У меня есть план. Я буду придерживаться его, какой бы ценой это ни было. Только так я смогу добраться до правды и защитить её. Но… — он запнулся, стиснув челюсть. — Есть другое. Дед чуть кивнул, подбадривая его: продолжай. — Исо… — голос Юнги дрогнул, он сжал кулаки ещё сильнее. — Она видела меня с Элин. Видела, как мы были рядом. Она… она разозлилась. Кричала, что я обманул её, что я говорил одно, а делал другое. Она сказала, чтобы я больше не приходил. Чтоб я оставил её. Он резко встал, прошёлся по комнате и остановился у окна, глядя в ночь, в своё отражение на стекле. — Я не знаю, что мне делать, дедушка. Боль внутри меня настолько сильная… будто всё сжимается, будто все органы вот-вот выйдут наружу. Мне тяжело дышать. Я спас её, я готов был разорвать этот мир, но она… она оттолкнула меня. Дед медленно поднялся и подошёл к нему. Положил руку ему на плечо. — Юнги… это нормально. — Нормально?! — в голосе Юнги прорезалась горечь. — Да, — твёрдо повторил дед. — Когда человек проходит через такой ад, как Исо… мозг включает защитные механизмы. Ты должен понимать: частичная потеря памяти в её состоянии — это не слабость, а защитная реакция организма. Она забывает, потому что так легче выжить. Потому что иначе она сломается окончательно. Юнги отвернулся, но дед взял его за подбородок и заставил посмотреть в глаза. — Слушай меня внимательно. Всё, что было до этого — для неё как затуманенный сон. Но это не значит, что она не чувствует. Исо сейчас как раненый зверёк: бросается, кричит, ранит словами. Но всё это — от боли, а не от ненависти. Юнги закрыл глаза, и по его щеке скатилась слеза, блеснув в мягком свете лампы. — Дедушка… я не могу больше жить без неё. Я клянусь, иногда мне кажется, что я схожу с ума. Старик сжал его плечо сильнее, так, что Юнги ощутил его силу, несмотря на возраст. — Исо — в твоём сердце, в твоих мыслях, в каждой твоей клетке. На самом деле по одну сторону — Исо, а по другую сторону — весь мир. Запомни это. Юнги всхлипнул, опустив голову, и впервые за долгое время позволил себе быть не сильным, а просто внуком, которому нужна опора. — Дедушка… а что, если она больше никогда не сможет быть прежней? Дед покачал головой. — Она не должна быть прежней. Ей нужно время, чтобы стать новой. И именно ты можешь помочь ей пройти этот путь. Не силой. Не словами. А терпением. И своим сердцем. Комната снова наполнилась тишиной, но теперь она была не холодной, а тёплой. Юнги вдохнул глубже и впервые за долгое время ощутил, что не один. Юнги долго молчал, будто внутри боролись два человека — тот, кто хотел бежать к Исо, и тот, кого держали цепи обязательств. Он наконец обернулся к деду и сказал с надрывом: — Дедушка… а что тогда? Я ведь женюсь. Всё уже решено. И что? Что мне тогда делать с этой любовью? С этим адом внутри? С этой болью? Слова прозвучали как исповедь, и в них была вся тяжесть последних недель.Дедушка посмотрел на него с долгим, очень глубоким взглядом. Его лицо было суровым, но в глазах светилась мягкость, которую Юнги видел нечасто. — Сынок, — начал он тихо, но каждая буква звучала, как удар колокола. — Женитьба — это не о том, чтобы поставить печать в паспорте. Это не только про слово «долг». Брак без сердца — это клетка. А сердце, даже если его заковать в железо, будет биться так, как оно хочет. Юнги сжал кулаки. — Но я обещал… я обязан… — Ты обязан только одному, — перебил дед, его голос зазвучал твёрже. — Быть честным с самим собой. Потому что если ты обманешь себя, ты обманешь и ту, на ком женишься. И тогда твоя жизнь станет цепью, которую ты сам себе накинул. Юнги опустил глаза, его дыхание стало тяжелым. — А что насчёт Исо?.. — его голос дрогнул. — Если я выберу сердце, я разрушу всё вокруг. Дед приблизился ближе, так, что между ними не осталось ни капли расстояния. — Запомни, Юнги: Исо — это твоя правда. Всё остальное — это шум. В мире всегда будут люди, которые будут требовать от тебя выбора. Но настоящий выбор ты сделал уже тогда, когда пошёл за ней в тот дом, когда рисковал собой. Всё остальное — только отговорки. Он положил руку на плечо внука и произнёс особенно медленно, будто врезая слова в его душу: — Сердце не спрашивает разрешения у разума. Оно просто бьётся. Если оно выбрало Исо — никакая свадьба, никакие обещания другим не изменят этого. Юнги закрыл глаза, и из них скатилась слеза. Его дыхание дрожало. — Но если я выберу её… дедушка, я потеряю всё остальное. — Нет, сынок, — покачал головой дед. — Если ты не выберешь её — ты потеряешь себя. Юнги замер, и слова повисли в воздухе, оставив тяжесть, но и странную ясность он медленно поднял глаза. На секунду их взгляды встретились, и Юнги понял, что в глазах деда не было ни осуждения, ни сомнений — только правда. Голая, жгучая правда. — Но… — голос Юнги дрогнул, он почти шёпотом спросил: — а если у меня нет права? А если судьба уже выбрана за меня? Дедушка встал, подошёл ближе и, опершись на трость, произнёс почти пророческим тоном: — Запомни это, Юнги. Когда любовь стоит перед выбором, это уже не выбор. Это судьба. Тишина накрыла комнату. Эти слова будто пробили стены, воздух, кровь, сердце. Юнги впервые за долгое время почувствовал, как что-то внутри него сдвинулось, будто тяжёлый камень с души. Он не знал, что делать завтра. Он не знал, как закончится эта история. Но он понял одно — Исо была не просто частью его жизни. Она и была его жизнью. «Дом Исо» Исо сидела в своей комнате, свет от луны мягко ложился на её лицо. На столе перед ней лежали разбросанные карандаши и альбом — тот самый, куда она пыталась выплеснуть всё, что терзало её изнутри. Но рисунки не получались — руки дрожали, линии ломались, образы искажались.Она закрыла альбом и прижала его к груди. Казалось, будто внутри неё нет ничего, кроме пустоты. Слёзы подступили сами собой, но Исо не пыталась их остановить. Она тихо всхлипнула, сжала пальцами простынь и прошептала в темноту: — Юнги… почему ты оставил меня? Она вспомнила его глаза — те самые, полные боли и нежности. Вспомнила, как он держал её руку, как гладил её по волосам, как шептал: «Всё закончилось». Но разве это правда? Для неё ничего не закончилось. Каждую ночь в снах возвращался Аарон, его смех, его руки, его жестокость. И даже рядом с Юнги страх никуда не уходил. Она подошла к зеркалу, посмотрела на своё отражение — синяки на лице почти сошли, ожоги скрывала ткань платья, но глаза… глаза были мёртвыми. “Ты больше не та Исо. Ты никогда уже не будешь той.” — пронеслось в её голове. И вдруг в груди кольнуло. Она резко схватилась за сердце и упала на стул. Закрыв глаза, она увидела в мыслях Юнги. Его улыбку. Его голос. Его силу, что держала её на грани. — Зачем ты рядом?… Зачем ты делаешь мне больнее, если всё равно уйдёшь? — прошептала она, обхватив голову руками. Её губы дрожали, а голос сломался: — Может, мне лучше снова забыть? Забыть всё, даже его… тогда, может быть, боль уйдёт. Но глубоко внутри, там, где ещё теплилась жизнь, она знала правду. Сколько бы она ни убеждала себя, сколько бы ни пыталась отвернуться — Юнги был её дыханием. Без него воздух оборачивался ядом.Исо подняла глаза к потолку, как будто разговаривала с самой судьбой, и шёпотом произнесла: — Если он уйдёт… я не выживу. «Тем временем Юнги» Юнги лежал на кровати, но спать не мог — тёмная комната не давала ему ни сна, ни покоя. В голове всё время один и тот же кадр: её лицо под луной, её голос, слова матери, дедова фраза, что любовь — не выбор, а судьба. Он перевёлся на спину, уставился в потолок, в котором отражались тусклые огни города, и вдруг ощутил, как будто кто-то — лёгкий, еле уловимый — позвал его. Не словом, не звуком, а ощущением. Он сел, захватил телефон, и пальцы сами набрали её номер.В трубке раздавались гудки — длинные, как маленькая пытка. Каждый гудок отзывался в груди, как удар. Он думал, что она не ответит, что он напрасно тревожит её покой, но на четвёртом гудке голос в трубке сорвал всю его решимость и самонаказание: — Алло… — тихо, хрипло, словно через марлю. Это был тот голос — хрупкий, но живой. Юнги глубоко вздохнул, воздух в комнате будто стал плотнее. Он услышал, как сердце стучит в ухе, и ответил ровно, тёпло, удерживая в голосе ту самую тонкую нить, что могла её удержать: — Исо. Я не мог спать. Простишь ли ты мне, что беспокою? — он улыбнулся, и эта улыбка слышалась в голосе. Она на секунду замолчала, и он услышал, как на другом конце кто-то тихо дышит — возможно, мама подошла к двери, чтобы не мешать. Потом снова: — Юнги… — хрипло, осторожно. — Ты? Почему… почему ты звонишь? Ему захотелось рвать с себя рубашку, избить себя за то, что не был рядом, когда она больше всего нуждалась. Но он удержал голос ровным и мягким, чтобы не напугать её ещё больше: — Я подумал о тебе. Я подумал, что ты можешь проснуться и почувствовать пустоту рядом. Я хотел сказать… что я думаю о тебе. Что я иду к тебе завтра, как обещал. В её тоне промелькнуло что-то похожее на удивление, потом — на усталость, и наконец — на крошечную надежду: — Ты правда? — прошептала она. В этом «правда» было всё — сомнение, страх, желание поверить. — Правда, — сказал он. — Завтра я буду с тобой. Я освобожу утро. Никто ничего не узнает заранее. Я просто приду и сяду рядом. Никаких громких обещаний. Только рядом. Она вдохнула, и Юнги услышал мелкий звук — будто она провела ладонью по лицу. В её голосе вдруг появилась стена: — Ты уже говорил, что будешь рядом, — тихо сказала она, но её слова были острее ножа. — Ты обещал… и ушёл. Как мне верить? Его сердце сжалось так, будто кто-то крепко сжал его за горло. Он почувствовал в себе ту старую, животную ярость и стыд одновременно. И всё же ответил спокойно, почти шёпотом, потому что громкость могла её насторожить, напугать: — Я знаю. Я не прошу, чтобы ты поверила сразу. Я знаю цену своих слов, Исо. Я понимаю, что предал твое доверие — прежде чем ты успела его подарить мне. Но я могу сделать только одно: приходить. Каждый день. Терпением, делами, молчанием, если нужно. Не словами. Делами. — Он задержал дыхание, и в его голосе отразилась вся усталость этих недель. — Завтра я приду. Позволь мне быть рядом. Пожалуйста. С тишины в трубке медленно сползла слеза — слышимая сквозь паузу, как слабое дрожание в чашке на столе. Исо отвечала тихо, почти не слышно: — Я устала, Юнги. Я не знаю, как держаться. Иногда мне кажется, что я просто… не хочу вспоминать. И тогда легче, если ничего не знать. Но когда ты рядом — всё как будто возвращается. И это больно. Он слышал, как она глотает, как дыхание обрывается, и всём своим существом понимал, что каждый его шаг должен быть аккуратен, как шрамопластика, а не как нож: — Я не хочу причинять тебе боли, — сказал он правдиво. — Я не хочу, чтобы моё присутствие делало хуже. Я обещаю — если ты скажешь «стоп», я уйду. Но прошу: дай мне шанс доказать, что я могу быть другим. Не ради слов, только ради того, чтобы ты могла довериться постепенно. Даже если это будет шаг длиной в минуту. На той стороне тишина растянулась. Он слышал, как вдалеке зажужжали холодильник, как тихо заговорила старенькая настенная лампа. В конце концов она произнесла нечто, от чего его грудь опять сжалась, но уже от надежды: — Хорошо, — прошептала она. — Завтра. Но если хотя бы одно утро ты не придёшь… — её голос оборвался — я не знаю, что сделаю. — Я приду, — ответил он твёрдо. — Клянусь. Минута — и в его голове выстроилась вся простая военная логистика: как он доберётся, во сколько, какие слова не повторять, чтобы не ранить. Но говорить он не стал обо всём этом. Он просто добавил, мягко, почти ребёнком: — Я подумал ещё о твоём рисунке. Ты знаешь, я не хочу делать вид, что не видел; я хочу понять каждый штрих. Хочу понять, как тебя там уводили, чтобы знать, как тебя вернуть обратно. Ты не обязана никому объяснять — просто знай, что я хочу увидеть это с тобой, если ты позволишь. Звук на другом конце — тихий смешок, и в нём столько удивления, что он невольно улыбнулся: — Ты действительно странный, Юнги. Но спасибо. Я постараюсь… просто постараюсь дождаться. — Я буду, — он прошептал, и в конце добавил, не выдержав: — Исо… я люблю тебя. Тише. Но люблю. На секунду трубка повисла, и он услышал её дыхание — оно стало ровнее. Потом она ответила: — Я знаю. И я боюсь. Но если ты рядом завтра… я… — она замолчала, не успев договорить, и в этом молчании было всё: страх, доверие, упрёк и просьба. — Хорошо, — сказал он. — До завтра. Спокойной ночи, Исо. — Спокойной, — едва слышно ответила она. Он положил телефон, и комната, в которую он вернулся, казалась другим местом: тем же самым, но с чуть меньшим давлением в груди. Юнги закрыл глаза и несколько минут просто слушал собственное дыхание, как будто это был самый ценный звук. На другом конце города Исо держала телефон у груди ещё долго. Её рука дрожала, и по щеке скатилась слеза, которую она не смогла сдержать. Это была не только слабость — это была небольшая победа: обещание завтра. Маленькая ниточка, за которую она ещё могла захватиться.И в эту ночь, несмотря на хаос и страх, они оба заснули с мыслью о завтрашнем дне. Накануне утра, когда слова ещё были свежи, мир казался чуть терпимее: потому что крошечный мостик доверия был положен снова, помедленнее, чем нужно, но прочнее, чем пустое обещание.