Пролог, где Лан Цяньцю находит себе нового наставника

      Ему двенадцать.       Он хочет сбежать из запретного города, чтобы увидеть быт обыкновенных людей, о котором ранее слышал лишь однажды, из книги, что читала ему мать-императрица. В том рассказе были дороги без стражи, шумные рынки и люди, живущие без дворцовых стен — достаточно, чтобы детское воображение зацепилось за эту картину и толкнуло его на глупость.       До того Лан Цяньцю ни разу не выходил за пределы высоких белокаменных стен, окружающих дворцовый комплекс. Они преградой стояли перед ним каждый раз, как он думал о побеге. Сейчас же принц решился продумать последний. В конце концов, что случится страшного, если он одним глазком посмотрит на жизнь подданных? Отец-император, между прочим, так-то сам говорил, что связь между простым людом и знатью должна быть неразрывна. Нет ничего плохого в том, что он старается понять горожан своего государства.       Следуя за этими мыслями, Лан Цяньцю заранее решает, как выиграть себе время: он намеренно оставляет любимый меч на тренировочной площадке. Уже после этого он отправляет слуг забрать его. Сам же сразу после этого он сбежал прямо к главным вратам.       Принц не раз наблюдал, как торговцы проезжали через ворота с тканями и провизией. Он знал их график до мяо. Сегодня всё было рассчитано идеально: едва он подошёл к воротам, как раз вовремя, телеги уже подъезжали.       Слуги выгружали товары и относили их во дворец, пока один из торговцев стоял близ телеги. Лан Цяньцю тем временем наблюдал за всем этим неприглядным для его венценосных нежных глаз действом из-за дома, находящемся близ неприглядного павильона прислуги. Ему срочно надо было что-то придумать для отвлечения внимания       …Но он не успел. Внезапно его настигли оттуда, откуда он не ожидал опасности своему плану.       – Ваше Высочество! – услышал Лан Цяньцю рваные крики. Вкупе с ними сзади раздались торопливые шаги. Это был его слуга, такой же молодой парень, как и он. Но в отличие от него Гуан Юн был слегка низок и щупл. – Ваше Высочество! – обратился слуга вновь, приблизившись достаточно, чтобы можно было не беспокоиться о том, что Лан Цяньцю сейчас от него убежит.       Он остановился и начал спешно выравнивать дыхание.       – Гуан Юн, что-то произошло? К чему спешка? – вопросил у него Лан Цяньцю, нервно поглядывая на повозку слева от себя.       После этого вопроса слуга выпрямился и начал сам наперебой самому себе спрашивать:       – Ваше высочество, почему вы так быстро убежали? Вас все обыскались! – сердце Лан Цяньцю упало. Его план провалился вместе с ним. – Ваш учитель и телохранитель, и этот слуга забрали ваш лучший меч, а когда вернулись, Вашего Высочества нет!       Лан Цяньцю стало стыдно от такого позорного раскрытия. Бегая глазами, он постарался придумать себе оправдания:       – Этот принц не хотел никого напугать. Он думал, что ты вместе с учителем и Янь Фэном будете дольше искать меч этого принца и потому, признаться, не подумал о грядущих волнениях, – сказал он, смущённо продолжая метать зрачками, пока не заметил, что вдалеке появляются два силуэта. Это были выше упомянутые наставник и телохранитель. Лан Цяньцю тяжело выдохнул и опустил голову. Ну вот, думает он, план провален с треском.       Исподлобья он посмотрел на своего слугу, который сжался от такого взгляда, сознавая, что его господин чем-то недоволен.       Гуан Юн хоть и был с детства худощавым и болезненным, был достаточно хитёр. Обернувшись, он заметил приближающихся и вдруг понял по реакции принца, что что-то тут не так. Лан Цяньцю резко дёрнулся от неожиданного прикосновения: слуге не полагалось хватать его вот так, без позволения, он потянул того в сторону – за угол дома прислуги, там, где находятся красиво выстриженные раскидистые деревья. Спрятавшись за последними, в густой весенней траве, он присел. Лан Цяньцю, ойкнув, присел вместе с ним.       – Гуан Юн, в чём дело? – отчего-то переходя на шёпот, спросил он.       – Ваше высочество, вы ведь почему-то не хотите, чтобы учитель и Янь Фэн настигли вас, верно?       Отпираться было бесполезно. Лан Цяньцю кивнул.       – Почему? Вы что-то задумали? – Гуан Юн так глубоко посмотрел на принца, что тому невольно показалось, будто слуга видит его насквозь и читает мысли.       Он промолчал.       Тем временем перед ними разворачивалась сцена с тем, как учитель и личный телохранитель, добравшись до павильона, оглядываются и ищут их.       – Как же так?! – сетовали они. – Мы же видели их буквально несколько мяо назад!       Двое всё так же сидели тише воды ниже травы. Когда же провиантский обоз уехал из стен запретного города, взволнованные взрослые пошли расспрашивать стражу, не видели ли те принца и его слугу.       Гуан Юн снова повернулся к Лан Цяньцю.       – Вы можете мне рассказать, я никому не раскрою ваши тайны. Доверьтесь мне, прошу вас, ваше высочество.       Помявшись ещё немного, Лан Цяньцю всё же сдался и выложил:       – Ты бывал когда-нибудь за стенами столицы или хотя бы запретного города?       Гуан Юн с готовностью кивнул, немного отвернувшись в сторону:       – Разумеется, ваше высочество.       – А я вот – нет! – пожаловался Лан Цяньцю, с ленцой начиная подыскивать себе тростинку, дабы погрызть и чем-то себя занять в ожидании ухода прислуги. – Отец-император и мать-императрица не разрешают мне и носа сунуть за пределы – как я оказываюсь втянут обратно в эти безжизненные стены!       Гуанг Юн неловко отвёл взгляд, вежливо улыбаясь. «Безжизненные стены» дворца! Принц и сам вдруг понял, что многие бы за эти стены убили да ещё и разделали. Он поспешил сменить тему:       – Ну, вот что мне делать теперь?       Лан Цяньцю завалился спиной на луг, поглядывая на небо и обгладывая кислицу, найденную в кустах. Он был одет в тёмное ханьфу, потому не волновался, что в таком положении его с бо́льшим шансом могут настигнуть телохранитель и учитель.       Гуан Юн взглянул на своего господина из-под опущенных тёмных ресниц, и этот взгляд, цепкий и внимательный, невольно вытянул за собой воспоминания, к которым Лан Цяньцю обычно не возвращался. Лан Цяньцю слышал, что о нём говорили при дворе – что он обнищалый недоразвитый бедный ребёнок, зря тратящий казну дворца. Порою его называли глуповатым и «немножко недопонимающим». Но именно по этой причине Лан Цяньцю его и выбрал. Тогда из тысячи слуг при дворе отец-император наказал ему выбрать одного, личного. Без обиняков Лан Цяньцю подошёл к Гуан Юну и указал на него. Ему с детства говорили – кто-то нуждается в помощи? Помоги. Кто-то хочет есть, а ты как раз имеешь ломоть хлеба? Поделись. Кому-то угрожает опасность? Подставь плечо и встань на защиту, ты же мужчина!       Уроки отца-императора не прошли даром, и маленький несмышлёныш избрал самого бедного, бледного и худого.       И хотя государь тогда нервозно дёрнул бровью, шокированный выбором сына, всё равно махнул рукой и принял его.       – Может вам рассказать об этом его величеству? – спросил Гуан Юн.       Лан Цяньцю аж подавился и откашлял всю траву, что жевал в тот момент. Он резко сел, начиная отряхивать шелуху с дорогой ткани ханьфу.       – Не смей! – вскрикнул на него Лан Цяньцю и грозно посмотрел; робкий Гуан Юн сжался под гнётом взгляда. – Идиот, если отец узнает, что я задумал нечто подобное, то запрёт меня под замком до дня, пока я не приму престол, – пояснил он более спокойно и снова улёгся на нагретую солнцем траву.       – О, этот слуга понял, – улыбнулся Гуан Юн без тени обиды. – Тогда, может, вашему высочеству попросить стражников поучаствовать в ближайшем патруле вокруг столицы?       Лан Цяньцю похмыкал, смакуя эту идею.       – Можно. Но вряд ли кто-нибудь согласится меня принять без ведома отца-императора.       Гуан Юн посмотрел на лежащего принца сверху вниз и чутка улыбнулся.       – Я думаю, смогу решить этот вопрос.       – Да-а? – протянул Лан Цяньцю, с сомненьем поглядывая на юношу. – И как, интересно?       Но вместо ответа Гуан Юн, загадочно улыбнувшись, вдруг схватил принца за предплечье и вопреки его желанию, сильно дёрнув, поднял на ноги.       – Что ты-, – воскликнул было Лан Цяньцю, но его перебил Гуан Юн:       – Я отыскал его высочество! Янь Фэн! Ма Лэ!       Телохранитель и учитель Лан Цяньцю тут же обернулись и, несмотря на беседу со стражей, скорее начали бежать к мальчишкам. Принц же сразу оттолкнул Гуан Юна в обиде и посмотрел на дурачка исподлобья. В этот момент Лан Цяньцю, казалось, убедился во всех слухах, ходивших вокруг его личного слуги. Говорить ему, несмотря на некое предательство, он ничего не стал. Что взять с чудака? Оставалось хмуро перевести взгляд на приближающихся.       – Ваше высочество, где вы были? Какие ветры вас носили всё это время? – наперебой начали спрашивать Янь Фэн и Ма Лэ.       – Этот принц просто гулял. Он не хотел пугать учителя и Янь Фэна своим пропаданием, – скупо буркнул Лан Цянцю и отвернулся, показывая, что разговор с его высочеством закончен.       Его учитель и телохранитель отчего-то никогда не делали ему сильных или, другими словами, грубых замечаний и всегда потакали молодому, выросшему в богатстве, балованному принцу. И тот этим активно пользовался. Даже эта затеянная вылазка – не более чем каприз непослушного ребёнка. Он хочет и всё. Никто ему не приказ кроме сурового отца или любящей матери.       Пробормотав что-то себе под нос, двое покивали и сказали, что, «если его высочество не возражает» они могут наконец начать тренировку.       ***       Солнце было в зените.       Обдуваемые ветром листья деревьев на полигоне при дворце шуршали, играя свою некую потаённую мелодию.       Лан Цяньцю без особого интереса упражнялся с учителем под молчаливые взгляды слуги и телохранителя. Принц уже давно замечал, что скоро станет если не сильнее наставника, то хотя бы наравне с ним. Их спарринги со временем удлинялись, ведь уровень фехтования Лан Цяньцю постоянно повышался. Порою они могли несколько часов парировать удары друг дружки, но пользы для боевой выучки принца это особо не несло. Он уже знал и заучил наизусть все приёмы наставника. Скука да и только.       Без труда отбивая удары учителя, Лан Цяньцю думал о последних словах Гуан Юна. Тот хотел ему помочь.       Принц скосил глаза на своего слугу. Что тот задумал? Неужели хочет сам договориться со стражей или поможет юному его высочеству тайно пробраться в патруль? Но такие действия расценят как «нанесение вреда знати», и в худшем случае Гуан Юна повесят; Лан Цяньцю почувствовал холодок ужаса при мысли о последствиях.       Не может быть, чтобы этот дурачок был настолько глуп.       Лан Цяньцю сбился с ритма и пропустил удар учителя. Последний не ожидал такого промаха от ученика и едва успел увести клинок.       – Ваше высочество, вы сегодня отчего-то особенно рассеянны, – прокомментировал наставник, тяжело выдыхая.       Наверно, это был его вызов молодому дарованию. И прежний Лан Цяньцю, не застигнутый врасплох своими страшными мыслями, скорее всего бы повёлся и попросил реванш, но нынешний лишь тупо согласился:       – Да. – Лан Цяньцю повёл плечом, будто что-то смахивая, и поморщился, – кажется, этот принц получил ушиб. Или, может, даже вывих.       Разумеется, ничего он получал. Просто ему надо было скорее расспросить обо всём своего слугу и убедиться, что тот не планирует совершить ничего противоречащего интересам императора, пока всё не дошло до точки апогея.       Вероятно, Ма Лэ сразу почувствовал неладное: во время тренировки он не замечал, чтобы Лан Цяньцю мог каким-либо образом пораниться. Но как он мог не отпустить его высочество?       Наставник махнул рукой и отпустил Лан Цяньцю. Развеселившийся принц, которого сразу подхватил под руку Гуан Юн, отправился вместе со слугой внутрь дворца. Телохранителя он настоятельно попросил остаться на полигоне, ведь он, по его словам, совсем скоро вернётся.       Никто не смел возражать наследному принцу.       ***       Двое шли по широким коридорам дворца в полной тишине. Лишь стук их шагов по мраморному полу был преумножен в своём звучании и отражён от стен.        Лан Цяньцю не начинал разговор, пока не убедился, что они в безопасности.        Гуан Юн не был глуп в том значении, что он всё сознавал, но он был похож на дурачка в некоторых своих странных замыслах, потому принц не решался начинать допрос при страже. Всё-таки этого юношу он выбрал себе в подчинение сам, и за несколько лет они хорошо сдружились.       На удивление Гуан Юн тоже молчал. Он даже не потрудился спросить, в чём дело, когда они скрылись в стенах здания, а Лан Цяньцю сразу отказался от его помощи. Беспрекословно слуга также завернул в сторону покоев принца, не выясняя, к чему нужен был этот спектакль с травмой.       Он был образцом кроткого слуги для своего вспыльчивого господина, но в этом скрывалась удивительная преданность.       Как только они оказались в огромной комнате Лан Цяньцю, тот задвинул засов и уселся на большой постели с балдахином из шифона и какой-то дополнительной плотной тёмной ткани, сейчас откинутой наверх. Гуан Юн встал рядом и, немного потоптавшись на месте, спросил:       – Его высочеству нужна помощь?       – Этому принцу нужно знать, что задумал этот слуга, – в тон ему ответил Лан Цяньцю и улёгся спиной на перину с подушками, заложив руки за голову.       – А-Юн хотел намекнуть его величеству о том, что вам нужно больше свободы.       Лан Цяньцю до того подивился и обомлел, что впился вытаращенными глазами в Гуан Юна. В каком смысле намекнуть?       – …Через императрицу, – пояснил он и под вопросительным взглядом принца, продолжил: – Вы же знаете, её величество частенько тайком спрашивает меня о вашем состоянии. Я ей сообщу о том, что вы не прочь развеяться, и она непременно передаст это его величеству.       Лан Цяньцю обдумал эту мысль и прокрутил её у себя в голове сотню раз, ища подводные камни, но так и не нашёл каких-то явных недостатков идеи. Действительно, если попробовать убедить отца через мать, то тот явно не воззрится на сына. Или на императрицу, если уж на то пошло.       Оставалось ждать, ведь начало процесса должен запустить Гуан Юн, а императрица вопрошает у него о состоянии сына по большей мере раз в месяц.       ***       …Дни принца текли медленно, словно ленивый ручей на равнине. Распорядок его был лёгким, и за ним почти никто не следил. Целыми днями Лан Цяньцю испытывал скуку, укрытый заботой со всех сторон.       Каждый вечер Лан Цяньцю вопрошал у Гуан Юна, сумел ли он повадить его мать рассказать отцу о заветном желании этого принца (Забавно как из-за неимения исполнения обыкновенной хотелки, этот ребёнок с золотой ложкой стал считать это самое «несбывшееся» своею мечтой). Но из раза в раз слуга с грустью качал головой, приговаривая, что в следующий раз императрица обязательно и непременно спросит его о состоянии наследника.       Так прошёл месяц или более того. Донельзя упрямый избалованный малыш-драконёнок наконец получил своё.       Как-то раз вечером, в час петуха, Лан Цяньцю намеренно ничем себя не занимал. Он со скукой поедал только что вымоченные и очищенные свежие ягоды, принесённые слугами, наблюдая за тем, как его младшие братья от второй и третьей наложниц отца-императора соревнуются в своём навыке фехтования. Этот юный заклинатель совсем не волновался, что эти двое, или какие-нибудь другие будущие братья, будут стараться отобрать у него трон, ведь он был способным ребёнком, которому легко давалась наука и самосовершенствование, хотя первою он не очень-то и интересовался в отличие от второго. К тому же, именно его матушка была женой императора.       В общем и целом, Лан Цяньцю был довольно умён, хоть и самонадеян порою до свершения глупости.       Но почему же принц ничего не делал – не тренировался в боевых искусствах, не изучал политику, чтобы в конец пресечь поползновения к трону младших соперников? Дело было в том, что позавчера вечером Гуан Юн, ходивший за сменной постелью для принца, вернулся отчего-то очень весёлый. Лан Цяньцю сразу заметил приподнятое настроение своего придворного и спросил у него, в чём дело. Тот, всё также улыбаясь, сообщил, что ему наконец удалось застать императрицу в хорошем расположении духа в саду близ павильона слуг. И семи пядей во лбу не нужно было Гуан Юну тогда, чтобы понять, что это отличный шанс для него исполнить давнее желание господина. Выставив встречу случайной, дескать, этот слуга просто искал ткачиху, дабы у неё забрать новое постельное бельё, а узнал, что она уже сама решила ему его передать, потому спешно возвращается назад, он сладостными речами о принце расположил первую жену императора к себе. Мимолётно, казалось, в их диалоге промелькнула фраза о том, что Лан Цяньцю не прочь был бы поучаствовать в ближайшем патруле.       Так как Лан Цяньцю хорошо знал свою матушку, он был уверен в том, что она прислушается к этим вскользь упомянутым словам. Оставалось ждать и быть готовым к тому, что его в любой момент может вызвать отец-император и рассказать о патруле, в который принца вдруг решили взять «для практики».       И вот спустя день евнух прибежал к нему на всех порах и сообщил о том, император таки вызывает его к себе. В личные покои.       И без того бледное аристократичное лицо Лан Цяньцю стало совсем уж мёртвенным – его отец, могущественный император Юнъаня, о-очень редко вызывал его в личные покои в свою (с жёнами и наложницами) часть дворца. И зачастую это происходило, когда этот принц как-то сильно плошал.       Лан Цяньцю, весь съёжившийся, посеменил к дворцу под внимательными, лукавыми взглядами братьев, гадая, как же в этот раз он смог разочаровать своего отца. В глубине души он надеялся, что отец хотел сообщить ему о ближайшем патруле.       …В этой части внутреннего дворца Лан Цяньцю всегда было некомфортно находиться. Здесь жили не только его родители, но и другие женщины. С ними пересекаться этому принцу напрасно не хотелось, ведь абсолютно каждый раз он был прожжён пронзительными взглядами любовниц отца. И хотя Лан Цяньцю ещё был слишком мал (хотя этот юнец напрасно считал себя достаточно взрослым), он сознавал, что в глазах наложниц выглядит преградой и препятствием для них самих и для их сыновей. Ни для кого не секрет, что чем выше положение твоего сына и чем выше расположение Сына Неба к нему, тем лучше благосостояние и его матери, одной из жён императора. Потому каждый раз Лан Цяньцю был буквально обвиняем взглядами в том, что именно его нарекли наследным принцем, а братья в свою очередь всегда были не прочь подстроить ему разные козни, подобострастно смотря в рот.       Наконец встав перед дверью, Лан Цяньцю сглотнул вязкую слюну, невольно задерживая взгляд на личной страже императора, и ссутулившись (что совсем не влекло за собою широкое одобрение со стороны его гордости), громко объявив о себе, ступил на порог отцовских покоев. Те вдоль и поперёк провоняли чудесными дорогими благовониями, от которых у Лан Цяньцю порою начинала болеть голова, а также резкими, так и норовящими дать о себе знать резкими духами наложниц. Иногда, к слову, принц слышал и мамин запах – ни с чем не спутываемый аромат магнолии, каждый раз он с упоением вдыхал его, чувствуя тёплое ощущение в груди.       («Снова магнолия», – улыбнулся про себя Лан Цяньцю, закрывая за собою дверь)       Сам император восседал за высоким столом в своём любимом – как всегда казалось Лан Цяньцю – кресле. Мужчина разливал чай по двум фарфоровым, украшенным затейливым синим узором пиалам. Аккуратно подув на содержимое своей чаши, он наконец перевёл взгляд на Лан Цяньцю. Тот выдохнул про себя – взгляд отца был чист, как белый лист, без намёка на раздраженье или злость. Выраженье же лица его не показывало ничего кроме пустоты. Император всегда скрывал подлинные эмоции, что немножко пугало Лан Цяньцю, стоило ему подумать о том, что он тоже скоро станет таким – вечно занятым и не дающем себе права на любую возможную оплошность, пусть даже она заключалась в случайно дозволенной себе маленькой-маленькой морщинке (В такие мгновенья Лан Цяньцю думал над тем, чтобы передать статус наследного принца одному из братьев, но упования матери, возлёгшие тяжким грузом на его плечи, не давали этого сделать).       – Этот сын приветствует отца-императора! – пылко поздоровался Лан Цяньцю, выпрямляясь по струнке.       Император кивнул, обхвативши пальцами пиалу, и качнул головой в сторону второго кресла аккурат против него. Принц только и ждал этого – его ноги едва не подкашивались в ожидании приговора отца. Он сел, как на иголки, не решаясь бросать камень в крысу, ведь боялся перебить посуду.       Решительно не зная, как начать разговор, Лан Цяньцю взбудоражено схватил свою пиалу, тут же едва не роняя её из-за кипятка, и тоже подул на свой чай, дожидаясь пока отец первый не начнёт диалог.       Наконец тот отпил глоток и обратился к сыну:       – Как поживает этот принц? – вопросил он, внимательно следя за Лан Цяньцю.       «Этот принц!» – воскликнул про себя его высочество.       Отец-император настолько редко называл его так, что можно пересчитать по пальцам рук, сколько всего раз он это делал. Обыкновенно это происходило в те моменты, когда император не ожидал от сына честных слов и жаждал от него формального ответа, подразумевающего довольство во всём. Одна закавыка – когда двое оставались наедине, отец никогда не прибегал к такому обращению и лелеял сына, искренне хотя разузнать о его состоянии и жизни.       Лан Цяньцю не подал намёка на замешательство и на бурю в голове, отвечая заученным текстом:       – Этот принц словно пребывает близ персикового источника, пребывая в стенах этого дворца.       Отец-император отчего-то лукаво усмехнулся и ещё немного отпил из своей пиалы, Лан Цяньцю, последовал его примеру, дабы как-то занять вдруг начавшие мешаться руки.       – Выходит, – продолжил Сын Неба, вглядываясь в глаза Лан Цяньцю; притом во взгляде его сверкали ехидные искры, – этот принц совсем не желает разделить тягости и невзгоды рука об руку с гвардейцами, охраняющими столицу в ближайшем патруле, а также заполучить бесценный опыт?       Лан Цяньцю обомлел, бесстыдно вытаращив глаза на императора, забывая о чаше в руках, чья температура уже начинала свои поползновения в сторону пока ещё мягкой кожи принца.       Вот оно!       Как же он мог так промахнуться с ответом?! Наверняка отец нарочито так выразился, заставляя несмышлёныша зайти в тупик своих дум.       Лихорадочно шурудя в голове варианты ответов, Лан Цяньцю искал достойный, чтобы показать отцу всю искренность своих намерений и не дать проскользнуть слабой мысли в его голове о том, что сын соврал.       Но император не дал Лан Цяньцю ответить. Заместо этого он высокопарно проговорил:       – Этот принц должен понимать, что вежливый тон обязан предусматривать не только чистую формальность, но и выгоду. Угождая всем подряд, придёшь лошадь ковать, когда кузня сгорит.       Лан Цяньцю понурился.       – Этот сын внемлет урокам отца-императора. Возможно, ранее он неверно выразился и вовсе не хотел отказываться от предложения поучаствовать в патруле.       Император покивал.       – Мы понимаем. Если этот сын и правда усвоил урок, он может идти собираться, – Лан Цяньцю поднял сверкающие глаза на отца, вслушиваясь в каждое слово. – Через шичэнь в час собаки он должен оказаться у главных ворот, дабы принять стражу.       Казалось, прямо сейчас от переполняющих чувств у Лан Цяньцю ручьём польются слёзы. Но он мужественно их сдержал, глядя красными глазами в лицо отца. Принц едва не плачет от счастья из-за того, что его отпустили ночью незнамо куда выполнять чужую работу задарма. Видали такое? Но его высочеству было абсолютно всё равно на косые взгляды слуг, стражи и жён отца, что вдруг массово решили пройтись по дворцу с видом оскорблённого достоинства.       Лан Цяньцю с помощью цингуна нёсся по коридорам в сторону своих покоев, чтобы поскорее собраться и получше подготовиться. Там его уже ждал Гуан Юн, штопавший своё верхнее одеяние, что недавно порвал на тренировке с принцем, вдруг захотевшем научить слугу приёмам.       Заслышав грохот закрывающейся двери, он отбросил ханьфу и прошёл в переднюю покоев его высочества. Оглядев принца с головы до ног, Гуан Юн замер в смежном проходе, ожидая указаний. Когда же Лан Цяньцю с улыбкой до ушей воззрился на него, его чутка подёрнуло удивленьем.       – Ваше высочество, что-то приключилось во время встречи с его величеством? – спросил Гуан Юн, прощупывая почву. В его господине однозначно что-то переменилось. Осталось понять – это результат сильного потрясения или всё-таки очень даже приятная новость.       Лан Цяньцю, ничего не говоря, прошёл к роскошному шкафу, где были навешаны помпезные разного кроя верхние одежды. Гуан Юн тут же подскочил к нему и замахал руками, видя, как принц по-хозяйски неаккуратно перебирает выглаженные дорогие ткани.       – Ай-я, ваше высочество, что на вас нашло?! – в сердцах воскликнул Гуан Юн, едва не заливаясь слезами, сознавая, что затем ему придётся это переглаживать и, возможно, даже перестирывать.       Принц резко остановился, вдруг поняв, что делает. Он обернулся к Гуан Юну, улыбка расползалась по лицу:       – Представляешь? Отец-император разрешил! Я иду в патруль — сегодня!       Сказать, что Гуан Юн обомлел – ничего не сказать. Вот только удивлён он был не тем, что Лан Цяньцю отправится с гвардейцами обходить город (всё-таки он сам просил императрицу за него), а то что он настолько суетно к этому относится, что начал собираться аж за шичэнь до.       «Ваше высочество, извольте, неужто вы настолько нежная и неподготовленная госпожа, что вам нужен целый час на подготовку?» – улыбнулся Гуан Юн сам себе, вдруг сознавая, что, да, Лан Цяньцю и правда до ужаса рассеян в таких вещах, именно потому он и собирался отправиться с простолюдинами постигать вершины этого непростого ремесла.       Слуга принялся увещевать принца, вставая меж ним и платяными шкафами:       – Ваше высочество, ни к чему спешка. Этот слуга успевает одеть вас и подготовить утром всего за четверть шичэня,       Лан Цяньцю с сомненьем на лице повернулся к Гуан Юну, будто бы и не он каждый день помогает ему одеваться.       – Я хочу сам, – заявил его высочество наследный принц и подбоченился.       Слуга этого принца, наследника престола, вытаращился на своего не слишком самостоятельного господина в немом ошеломлении.       Похоже, и правда придётся потратить шичэнь на сборы…       ***       Время пролетело как нельзя кстати быстро. Про себя закатывая глаза на каждое действие принца, Гуан Юн с улыбкой указывал ему на то, как сначала надеть обычное ханьфу, а затем, поверх него специальное боевое, не стесняющее движений, что давно покоилось в потёмках одного из платяных шкафов.       Учась завязывать каждый узелок на поясе и рукавах, Лан Цяньцю давался диву – как так Гуан Юн успевал одеть его за столь короткий срок в ещё более сложные покровом платья?       Однако с причёской (обычным пучком; никто из слуг в здравом уме, умеющих создавать вычурные строения на головах своих господ не посмел бы назвать это причёской) дела обстояли хуже – то руки затекали, то пряди выскользали. Через некоторое время не в силах больше выдерживать эти мучения Лан Цяньцю, сотворённые бесплодными попытками идеально собрать волосы, Гуан Юн выдохнул и сообщил, что «и так сойдёт, всё равно вы, ваше высочество, идёте на патруль, а не на торжество». Лан Цяньцю был удовлетворён этим выводом, но всё равно не без зависти взглянул на высокий и красивый хвост Гуан Юна, притом у последнего были определённые проблемы с руками.       Закончили двое за четверть шичэня до сборов у ворот запретного города. Расстояние от них до покоев принца нельзя было назвать коротким, потому Лан Цяньцю, прибрав меч и отвагу, с гордо поднятой головой отправился к конюшням.       В двенадцать лет у этого принца уже была вороная лошадь. Он сам выбрал тёмную, потому что – потому. Понравилась. (Все в те мгновенья были просто обрадованы, что Лан Цяньцю не стал выбирать животное по принципу, использованному в подборе слуги)       …И вот аккурат в час собаки Лан Цяньцю верхом на вороной прискакал к гигантским вратам, на которые всякий раз смотрел с упованием.       Даже не верилось, что прямо сейчас он через них пройдёт…       У этой оконечности запретного города его встретили гвардейцы, стража, евнухи и телохранитель. Первых, стоит сказать, было даже чересчур много – вероятно, император всё-таки позаботился о полной безопасности сына. Лан Цяньцю на это лишь фыркнул и ещё сильнее сдвинул брови, что и без того были вразлёт.       Гвардейцы, что поедут на патруль вместе с Лан Цяньцю, быстро спешились и поклонились принцу. Тот вяло кивнул, мечтая уже поскорее выехать. Почему-то за несколько мгновений до осуществления задуманного ожидание с каждой секундой становилось всё мучительнее и мучительнее. Лан Цяньцю едва совсем не по-венценосному не заёрзал в седле от напряжения, когда стража наконец стала открывать могучие врата.       Первыми через них вышли гвардейцы, вторым последовал Янь Фэн, а следом – его высочество. В конце семенила личная стража Лан Цяньцю, Байтянь.       Проезжая по улицам, Лан Цяньцю чувствовал, что его восторг всё снижается и снижается. Это было совсем не то, чего он ждал. Не праздник жизни, а выцветшие улицы и люди с потухшими глазами. Императорская столица, сердце страны, оказалась серой и подавленной. Вместо улыбок — усталость. Вместо уважения — страх. Лан Цяньцю медленно поворачивал голову, пытаясь найти хоть одно живое, искреннее лицо. И не находил.       – Разойтись! – снова грубо рявкнул один из гвардейцев. Люди испуганно шарахнулись в стороны, как подстреленные птицы.       У принца ёкнуло сердце.       «Если так мы общаемся с моими людьми… то, может быть, они и не мои вовсе?»       Его людьми.       Лан Цяньцю поспешил поближе подъехать к человеку, что находился впереди всего клина, выстроенного из гвардейцев, полагая, что это глава.       – Как вы можете так обращаться с людьми? – в сердцах спросил он более-менее вежливо, хотя на языке крутились совсем другие слова.       Глава гвардии опустил на него взгляд, восклицая про себя «До чего глупый ребёнок! Что ты не видишь, эти обнищалые суются под копыта!».       Затем мужчина отвернулся, снова глядя прямо перед собой, и нехотя ответил:       – Если этот слуга не станет приказывать этим…людям разойтись перед нами, то они вскоре окажутся задавлены лошадьми.       – Но вы могли бы делать это в более вежливой форме, – назидательно возразил Лан Цяньцю.       Глава гвардии вынужден был проглотить несогласие:       – Да, этот слуга станет…почтительнее.       После этого Лан Цяньцю сбавил скорость и встал на прежнее место в клине – посерёдке. Загороженный личной стражей он не мог разглядеть практически ничего. Лишь немногие лоскуты жизни простолюдинов были ему открыты. И те не угождали его взору.       Единственное пришлось по душе его высочеству – уличные артисты на дальнем мосту, чуть возвышающемся ввиду своей радужной формы. Они показывали удивительные вещи, которые Лан Цяньцю ранее не видел. От этого принц пришёл в восторг и до самой границы столицы сохранял хорошее расположение духа.       ***       Процесс патруля заключался в обходе периметра столицы. Так как всякие твари выходили в основном ночью, целью являлось их полное истребление для обеспечения безопасности города и как следствие императора и его венценосной семьи.       Как только Лан Цяньцю с гвардейцами выехали за черту города, их встретила оглушающая тишина со стрекотом сверчков. Принц навострил уши и начал всматриваться в темноту, в каждой колышущейся тени видя угрозу. Он едва заставлял себя держать спину прямо, дабы никто не замечал его страха. На юном лице же застыло бесстрастное выражение, безапелляционно указывающее на то, что заклинателю всё ни по чём.       По пути никого не встречалось – ни людей, ни нечисти. Спустя полчаса таких хождений Лан Цяньцю окончательно расслабился, переставая вздрагивать от малейшего шороха, и даже позволил себе утратить бдительность.       Настолько, что сначала даже не услыхал приближающийся скрип. Будучи едва различимым в ночи, где деревья, казалось, сотрясались от малейшего движения ветра так, будто кажется, что рядом начался дождь, барабанящий по листве, он застал Лан Цяньцю врасплох.       А что если это окоченевший труп, что не в силах согнуть ни рук, ни ног, вдруг решил прокатиться на колеснице и случайно наткнулся на их патруль???       Лан Цяньцю задышал часто-часто, от страха начиная вертеть головой и смотреть на реакцию своих сопровождающих, что уже давно должны были услышать эти звуки.       Должны были.       Это же они? Опытные воины, отобранные лично императором, который также проходил воинскую выучку и точно знал, как выбирать гвардейцев.       А если это не они? Что если их подменили? Когда он, например, был в своих мыслях и совсем не следил ни за дорогой, ни за обстановкой, ни за тем, кто его сопровождает.       Нет.       Бред. Он сам себя пугает паническими мыслями.       – Стой. Кто такой? Что везёшь?       Лан Цяньцю вздрогнул от грубого голоса стоящего спереди заклинателя.       Против их клина ехала крытая повозка. С людьми, стоит отметить.       Запряжённая гнедая остановилась, как только кучер рвано дёрнул за вожжи. Старик-возница изрядно испугался, едва не испустив последний вздох.       – Торговец. Артистов в столицу везу, господин.       – Почему ночью? – не унимался всё тот же гвардеец.       Старик замялся и ему на выручку пришёл один из артистов, сидящих в повозке:       – Этот ничтожный попросил у этого господина проехать до столицы вместе с остальными, однако едва он взошёл на телегу, колесо повозки отломилось и укатилось в пруд, вдруг оказавшийся рядом. Дабы исправить ошибку, я до самого вечера скрёб деньги на оплату нового колеса у плотника.       Возница покивал, а гвардеец, отсмеявшись зловещим карканьем, махнул рукой, отпуская их.       Проезжая мимо повозки, Лан Цяньцю украдкой взглянул на того неудачливого юношу. Но вместо лица увидел лишь белую, красиво разрисованную маску. Та будто бы взглянула на него в ответ своими лепестками-щёлочками. Принцу стало не по себе, и он отвернулся, снова уставившись вперёд.       В тишине на этот раз проехать удалось недолго.       Внезапно мурашки пробежали у Лан Цяньцу по затылку, и он обернулся, широко раскрытыми глазами глядя в темноту, просматриваемую сквозь небольшую груду провожатых.       – Ваше высочество, что-то случилось? – поспешили спросить они.       Лан Цяньцю покачал головой:       – Нет. Просто услышал шорох и-       Договорить он не смог, так как вдруг сзади послышались дикие душераздирающие крики.       – Назад! – крикнул кто-то из строя. – Похоже на этих торговцев устроили засаду!       Лан Цяньцю развернул лошадь и, пнув её по бокам, ринулся в самую гущу событий, едва ли не быстрее всех.       Но затем, едва он разогнался достаточно быстро и почти доехал до огней чужой повозки, вороная резко остановилась, из-за чего Лан Цяньцю почти не удержался в седле, чуть не перепрыгнув через шею животного. Как смог, оправившись от этого торможения, принц поднял голову и встретился глазами с мерзкой тварью высотой в человека. Однако этого самого людского в ней было крайне мало – конечности были вытянуты, а глаза настолько сильно налиты кровью, что белка практически не было видно.       Существо приближалось, размахивая длиннющими руками и безумно глядя на Лан Цяньцю. Тот, отмерев, с силой дёрнул за поводья, от страху перепутав команды, а затем ударил лошадь по бокам, разворачивая назад. Однако и там было не видать спасения – оттуда шли, или вернее сказать, прыгали другие мертвецы. Но принц, будто обретя второе дыхание, всё равно повёл лошадь туда, сильнее и сильнее разгоняясь. Если ему и суждено погибнуть, то пускай он не будет плакать или хныкать – пускай, опробует все способы спасения!       «Цзянши – это окоченевшие трупы, которые вдруг по некоторым причинам смогли как бы ожить. Таких причин может быть несколько и их существует огромное множество. Однако всех этих мертвецов объединяет одно – они, что говориться, окоченевшие, хэ-хэ. Ударишь – и он уже не встанет» – вещал однажды Лан Цяньцю один из его учителей. Сейчас весьма вовремя вспомнив слова наставника, принц наконец понял, как ему спастись и прорваться сквозь эдакую «блокаду».       Он собирался смести их. Всех.       Стук копыт грохотал в висках. Адреналин гнал его вперёд, мысли спутались. Он не думал. Просто ехал. Его провожатые, вероятно, уже погибли, потому принцу только и оставалось, что надеяться на себя.       …Во второй раз за это короткое время Лан Цяньцю чуть не слетел с лошади. Он снова резко затормозил, но на этот раз потому что перед ним пронеслась белая вспышка, молнией пронзившая тела мертвецов пополам. Верхние части плавно, как смазанные маслом, скатились с нижних, а затем и последние с грохотом упали.       Человек, спасший Лан Цяньцю дёрнулся, будто хотел обернуться, но затем в последний миг с помощью цингуна понёсся в другую сторону.       Принц, будто завороженный, ещё с минуту глядел прямо перед собой, пока лошадь сама не отошла и не повернулась к только что поражённым мертвецам крупом.       Отойдя от увиденного, Лан Цяньцю оглянулся, и заметил неподалёку демона (мыслящего; на это наталкивало наличие меча в его руке), что двигался прямо к телеге. Сознавая, что там, возможно, ещё находятся люди, заклинатель галопом двинулся туда. На ходу спешившись, едва не запутавшись в ногах, Лан Цяньцю в два шага долетел до врага, после чего вынул свой меч, надеясь скрестить клинки в первом серьёзном бою… Но демон оказался не лыком шит и, едва заслышав стук копыт, он понял, что сейчас стоит подготовиться не к трапезе, а к короткому развлеченьицу в виде принца, которого было приказано убить в первую очередь.       Ожидая услышать протяжный скри-и-ип, от соприкосновения стали, Лан Цяньцю подивился, что вместо него раздались два коротеньких удара, один из которых отшатнул его меч в сторону. Ослеплённый всё той же белой вспышкой, он, ввиду обострённого чувства, потом услыхал отчётливое хлюпанье и чмоканье. А затем всё тот же грохот, падающего наземь тела.       Насилу открыв глаза Лан Цяньцю увидел того самого артиста в той самой разрисованной маске! В руке человек держал оторванную голову.        Лан Цяньцю в испуге отшатнулся, а после вдруг совсем по-детски заплакал. Артист, похоже, смутился, потому что сразу, как заметил изменения на чужом лице, откинул голову подальше. Затем он присел на корточки, чтобы быть поближе к этому плаксивому ребёнку и начал пытаться его успокаивать.       – Ну же, отчего ты сидишь и плачешь? Всё уже позади.       Лан Цяньцю замотал головой:       – Это несправедливо! – заявил он.       Артист удивился.       – Вы единственный кто сражался, когда как другие убежали, поджав хвост! – продолжил Лан Цяньцю и всхлипнул, повиснув на руке юноши.       Артист удивился ещё паче.       «И чего, спрашивается, ты плачешь? Впервые увидел несправедливость?»       Не зная, что делать с этим комком, повисшим на его руке, артист попытался встать на ровные ноги, чтобы посмотреть, нужна ли кому ещё помощь. Но Лан Цяньцю неумолимо тянул его вниз, всё сильнее напитывая рукав слезами, что уже, казалось, больше наполнен ими, а не кровью. Раздражение начало накапливаться у мужчины в горле, и он уже хотел прикрикнуть на этого ребёнка, когда к ним кто-то подбежал.       – Ваше высочество! Ваше высочество! Вы в порядке?!       Это был воин из личной стражи Лан Цяньцю.       Принц кивнул и наконец отошёл от артиста, переставая рыдать.       – Этот принц в порядке, – сообщил он севшим голосом и добавил: – благодаря этому господину.       Гвардеец перевёл взгляд на артиста, который был с ног до головы заляпан кровью, а затем на его перепачканный обоюдоострый меч.       – А вы?.. – спросил он, произвольно загораживая собою принца, вставая меж двумя молодыми людьми.       Пооглядывавшись, артист перевёл взгляд на гвардейца и представился:       – Фан Синь.       Заклинатель, видимо, думал, что юноша снимет маску и покажет лицо, однако тот лишь сложил меч в ножны и закрепил те на поясе.       – Что насчёт раненых? – спросил он.       – А? – не понял гвардеец, чересчур зациклившийся на лице человека перед ним.       – Сколько раненых? Кому-нибудь требуется помощь? – повторил Фан Синь. В его тоне послышались еле уловимые нотки раздражения.       – А-а, – рассеянно промычал гвардеец, а затем вдруг вскинулся: – точно, раненые!       Заклинатель скорее начал обегать весь пустырь в поисках тех, кому нужна помощь.       Фан Синь хотел было последовать за ним, однако не успел и на борозды от колёс телеги ступить, как был снова схвачен тем ребёнком. Принцем Юнъаня.       – Господин, позвольте именовать вас учителем! – воскликнул Лан Цяньцю и поклонился по пояс. Он не был глуп и сразу осознал, что раз не его воины умертвили всех мертвецов, то это сделал этот человек.       Фан Синь.       Лан Цяньцю обязательно должен заполучить такого наставника! Отвага, смелость, сила, мужественность, справедливость… этот человек воистину идеал того, кем всегда хотел быть этот принц!       Но затем эти мысли он отложил на второй план, потому что увидел, как Фан Синь поморщился и схватился левой рукой за правое плечо.       – Вы ранены! – осознал Лан Цяньцю и начал рыться по карманам ханьфу, ища бинты. – Но как?!       Фан Синь проигнорировал замечание, молча начиная отходить о ребёнка, не обращая внимания на боль. Лан Цяньцю впервые пренебрегли. Но это не повергло его в обиду на артиста, наоборот – он во что бы то ни стало захотел заполучить расположение своего спасителя.       – Позвольте вам помочь! – принц скорее подбежал к Фан Синю и начал аккуратно снимать с него верхние одежды; на удивление, артист не оттолкнул его и даже подсобил маленьким ладошкам в этом деле.       Сняв весь верх, Лан Цяньцю принялся наматывать бинт вокруг груди и плеча. Его учили это делать уже давно, потому движения были рваными и не слишком аккуратными. Дабы успокоить и себя и человека перед ним, Лан Цяньую принялся рассказывать о себе. О том, как его зовут, о том, что он любит и как живёт.       Но затем принц вдруг прервался, и на секунду замерев, продолжил перевязывать рану.       – Скажите, – начал он менее радостным тоном и упёр глаза куда-то в пустоту, машинально продолжая работать руками, – а эти мертвецы, они родом из Сяньлэ? Были.       Фан Синь вздрогнул. Или Лан Цяньцю показалось.       – Я увидел на их ханьфу боевое снаряжение Сяньлэ, – не обращая внимания, говорил принц. – А ещё, возможно я ошибаюсь, но мне привиделось, будто они чем-то обозлены, – Лан Цяньцю поднял взгляд на Фан Синя. – Господин, если мы их захороним, как полагается, они не будут продолжать обижаться или же снова станут злиться на Юнъань? Что мне сделать, чтобы они были довольны? Я хочу, чтобы Юнъань и Сяньлэ жили в мире.       ***       После того, как этот принц помог этому господину перевязать рану, двое вместе с оставшимися гвардейцами, как полагается, захоронили тела погибших воинов Юнъаня и Сяньлэ. Затем они разделились на три группы – первая продолжала патруль, вторая шла назад во дворец вместе с принцем и тем артистом, что вдруг всех спас, а третья сопровождала оставшихся людей, на телегу которых напали мертвецы.       Достигнув дворца, принц вдруг объявил о своем желании заиметь Фан Синя себе в качестве учителя. Император был на удивление не против и также в благодарность за спасение сына и своих воинов, предложил таинственному незнакомцу должность заместителя советника…       «Что???» – про себя воскликнул Лан Цяньцю тогда и в удивлении воззрился на отца. Так сразу должность цыфу? Да ещё и простолюдину? Не может быть, чтобы обычная благодарность доходила до таких размеров!       Остальные в огромном дворцовом зале тоже напряглись, на их лицах так и читался вопрос: «Ваше величество, вы даже лица его не видели, как вы можете так бросать его в костер?!»       – Ваше величество, – осторожно обратился к императору дасюэши, Цин И, помощник шоуфу, что продолжал задумчиво хранить молчание, – не кажется ли вам, что этот чин будет слишком труден для этого молодого господина? Он ещё не слишком хорошо знаком с делами империи, пожалуй, для начала стоит дать ему лишь возможность обучать наследного принца, а затем уже позволять идти вверх.       – Неужели дасюэши считает, что спаситель наследника империи не заслуживает такого титула ввиду возраста?       – Этот министр совсем не это имел в виду! – отрезал Цин И, однако далее продолжать не стал и покаянно опустил голову.       Оставалось ждать слов Фан Синя. Казалось, выбор очевиден.       Ведь его нет. Какой идиот откажется от такой должности и милости императора? Лишь тот, кто в действительности не страшится смерти.       – Этот министр принимает должность, – отозвался Фан Синь. Все вздохнули. Кто-то с облегчением, кто-то с тяжестью. Лан Цяньцю посочувствовал последним, ведь им придётся заниматься документацией и делами с обустройством поместья для новоиспечённого цыфу. А это всё грозит обернуться большими проблемами из-за низкого статуса Фан Синя.       Впрочем, если тот скажет, что является странствующим заклинателем, всё малость упростится…       …Но он молчал о своем прошлом ещё долгие-долгие годы.