V глава, где Аньлэ допрашивают и где допрашивает он

0

512-ый год правления династии Лан. Юнъань.

10-ый год Чжэнъюн.

      Се Юэмян по колени стоял в мутной воде их речки. Она была единственной в месте, где они жили, поэтому часто – вот прям как сейчас – сверху по течению из-за стирки могла течь мыльная вода. Мальчик, сын старосты, обычно спускался к реке и набирал в тыкву-горлянку видной на поверхности воды пены из гледичии. Затем он эту пену продавал другим детям. Вернее, даже не продавал, а обменивался с ними на разные безделушки. Из пены можно было делать мыльные пузыри – однажды Се Юэмян показал этот нехитрый фокус с соломинкой и окрашенной куркумой водой (просто коричневые пузыри выглядели бы совсем не так, как хотелось бы Се Юэмяну, да и многие бы догадались, из чего сделан раствор) друзьям, а они рассказали об этом остальным. Теперь у него было много желающих обменяться, учитывая, что никто так и не разгадал секрет.       Просто так ему, разумеется, ни бобов, ни сам раствор не выдали бы. Их деревня была маленькая и бедная, поэтому ресурсами они не разбрасывались. Однако, как говорили взрослые, род их и история были воистину великими. В детстве Се Юэмяну и его сестре рассказывали про их давнего предка и его родственника. Те были братьями от разных матерей, а их отец – Сыном Неба. Старший брат стал наследным принцем, когда как младший – магистратом уезда. Их пути разошлись, но и без того все знали продолжение: наследный принц вознёсся на небеса, а затем скоропостижно сорвался с них через три года.       О великом далёком предке Се Юэмяна рассказывали гораздо больше положительных вещей, чем о Се Ляне, его двоюродном прапра…деде. Большинство людей, как тогда, так и сейчас, считали, что именно он виновен в разрушении великого государства Сяньлэ. Теперь на месте чудесной, ранее процветающей страны находилось и несло раздор всему вокруг государство Юнъань – апогей тирании и беззакония.       Так говорили взрослые.       – Юэмян!       Мальчик насторожился и обернулся. Это был голос его отца, прозвучавший за несколько чжанов от этого места. В это время мужчина обычно занимался делами на улице, поэтому предугадать, зачем он звал Се Юэмяна, было трудно.       Закупорив тыкву-горлянку, Се Юэмян заткнул её за пояс. Судя по звуку, родитель находился около их дома, поэтому мальчик отправился прямиком туда.       Дом их был сделан по-обычному: несущие деревянные столбы (давно украшенные сестрой неумелой резьбой, что лишь отдалённо походила на рисунок цветов), черепичная, изредка протекающая крыша и стены, из щелей которых по ночам страшно завывал ветер. Стены отец хотел укрепить ещё год или два назад, но почему-то его руки не дошли. Наверно, потому что хорошие материалы сейчас дорого стоили, а у всей их деревни спуститься в любой ближайший город сейчас возможности не было: всех приходящих и выходящих проверяли. На работу в такой обстановке устроиться было равносильно сдаче всей деревни людям Юнъаня.       Се Юэмян осторожно выглянул из-за экрана духов, силясь найти фигуру отца быстрее, чем заметят его. Однако не успел… Сзади на плечо Се Юэмяна опустилась тяжёлая рука и полностью развернула всё его тело. То был, очевидно, отец. Его зоркие, похожие на две тёмные дыры глаза всмотрелись в лицо сына. Волосы до плеч, обычно убранные в небольшой пучок на затылке, растрёпанные, теперь отлично подчёркивали тьму в недобром взгляде.       Се Юэмян сглотнул, когда его силой повели в дом. Он слышал, как позади шепчутся зеваки, наверняка обсуждая, что сего́дня натворил сын главы.       Дверь с шумом захлопнулась, на мгновенье Се Юэмяну показалось, что ещё чуть-чуть и она вылетит из петель от удара. От страху он закрыл глаза.       Далее всё было как в тумане. Отец долго отчитывал его, пока Се Юэмян изредка кивал и изображал провинившийся вид. Позади мужчины то и дело ходила Се Няньцзу, старшая из детей в семье. Это помогало Се Юэмяну отвлечься: сестра каждый раз одаривала его всё новым видом жалостливого выражения лица, что позволяло ему немного расслабиться и в душе посмеяться над её кривляниями.       Наконец через добрую половину шичэня отец выдохся и отправил Се Юэмяна помогать сестре и матери с уборкой дома. Обычно, кстати, Се Няньцзу редко этим занималась, поэтому её сочувствующий взгляд, мгновенно сменившийся широко распахнутыми от удивления глазами, словно два блюдца, был вполне оправдан. Посмотрев на это, отец усмехнулся:       – Девочка не должна так много есть орехи, – сообщив это, он развернулся и добавил напоследок: – последи-ка за этим.       Надо ли говорить, что Се Юэмян не понял ничего из последних слов отца. Он вопросительно повернулся к сестре, которая застыла уж в слишком зажатой и неудобной позе. Маленькая чёрноволосая голова была опущена, а из-под длинной, огибающей контур лица чёлки проглядывался яркий румянец.       Сардонически улыбнувшись, Се Юэмян понимающе сказал одно слово:       – Орехи?       Се Няньцзу взмахнула копной волос и фыркнула, гордо подняв острый подбородок.       – Удушение? – в тон спросила она, напоминая о проступке, за который Се Юэмяна наказали.       А дело было вот в чём: несколько дней назад Се Юэмян, гуляя по расселине между ближайшими горами, нашёл среди упавшей после оползня земли дорого выглядящий гребень. Он был зелёным, и, не сводя взгляда с инкрустированных камней, Се Юэмян предположил, что это больше похоже на нефрит, чем на патину, порождённую временем.       Первой его мыслью в моменте была скорее продать расчёску. Он мог бы выручить денег и наконец уйти из этого загнивающего болота, именуемого деревней.       Однако на замену первой тут же пришла вторая: Се Юэмян никак не смог бы оставить семью. Да и в город сунуться сейчас опасно. Неизвестно даже, что надо рыскающим псам императора в их провинции.       Продавать какую-то реликвию – всё то же самоубийство.       По итогу не решив, что делать с гребнем, Се Юэмян под светом луны прокрался к семейному алтарю. За деревянной табличкой предков, потемневшей от времени, была небольшая ниша, куда он иногда прятал свои сокровища — камешки или перья, выменянные за пену или другую дребедень. Туда же он спрятал и гребень, завёрнутый в случайную тряпицу. Закончив с этим, Се Юэмян ещё раз осмотрел тайник, поправил табличку и ушёл с уверенностью, что никто не посмеет тронуть святыню.       Однако его уверенность была напрасна, как и все попытки спрятать всё незаметно. В этот день или уже в другой один слабо знакомый Се Юэмяну мальчишка сумел выкрасть у него гребень и другие менее значительные вещи. Заметив пропажу спустя время, Се Юэмян прошёлся по знакомым, пытаясь через разговоры узнать, кто мог это сделать. Но никто не подавал виду.       И, может быть, он бы так и не нашёл этот гребень, чему он, будучи взрослым, был бы несомненно рад, зная, к каким в итоге последствиям всё это привело. Но тот самый воришка выдал себя очень скоро: может, спесь его захлестнула – поэтому он решил с мерзейшей улыбкой выйти покрасоваться с украшением.       Всё закончилось, очевидно, дракой. Се Юэмян одержал победу и вернул себе гребень, пусть и наказали его за это впоследствии.       Рассказав всю эту историю сестре, и не думавшей начинать уборку, Се Юэмян нащупал у себя под верхним халатом тот самый гребень. Вспомнив про орехи, он усмехнулся и вдруг предложил:       – Хочешь, отдам тебе. Но перед этим скажи, кто подарил тебе орехи?       Се Няньцзу растерялась, но быстро взяла себя в руки:       – Никто. Сама нашла.       Это было враньём, и Се Юэмян, разумеется, об этом знал, так как, во-первых, кусты лещины произрастают далеко от их деревни, и Се Няньцзу никак не смогла бы добраться туда одна. А во-вторых, орехи поспевают только в сентябре. Сейчас же была середина весны.       Продолжая смерить её взглядом, он дал понять, что не поверил в ложь.       Наконец спустя несколько секунд сестра сдалась и призналась:       – Ма Мянци подарил.       Се Юэмяну он не нравился. Ему казалось, что этот парень, сын обычного земледельца, строил из себя уж слишком многое. А когда кто-то превосходил его по какому-нибудь параметру, это жуть, как раздражало.       – Этот-то? – нарочито беспечным тоном переспросил Се Юэмян, беря из плетёной корзины старый, потрёпанный от частого использования веник и лоскут дурно пахнущей ткани, который следовало выкинуть уже несколько лет как. Намочив эту тряпку, он перекинул её сестре, что в свою очередь ловко поймала кусок некогда верхнего халата ханьфу двумя пальцами.       Се Няньцзу скривилась, но, видимо, рассудив, что подметать весь дом труднее, чем вытереть все столешницы, принялась всё с тем же выражением тереть высокий стол.       – Ну и что с того, что Ма Мянци? – быстро ответила она, чуть резче, чем хотела, и принялась тереть столешницу с такой силой, что дерево заскрипело. – Он хоть дело говорит, не то что некоторые, которые только и знают, что пузыри пускать.       Се Юэмян, подметая пол веником, хмыкнул, но его глаза сузились. Ма Мянци, этот выскочка, всегда действовал ему на нервы, а теперь ещё и сестре орехи таскает. Он остановился, оперевшись на веник, и смерил Се Няньцзу взглядом.       – Дело говорит, значит? – спросил он, нарочно растягивая слова. – И что же твой Ма Мянци наболтал? Ерунду на вроде того, что в городе всё можно купить за бесценок? Или что он теперь большой человек, раз подарил тебе горсть прошлогодних орешков?       Се Няньцзу фыркнула, но её руки замерли. Она отвернулась, будто стол вдруг стал самым важным в мире, и пробормотала:       – Нет, он сказал, что в городе… – она запнулась, словно пожалев о своих словах, но Се Юэмян уже насторожился.       – Что в городе? – переспросил он, шагнув ближе. Веник остался стоять у стены, забытый. – Ну, говори, раз начала. Или мне самому у Ма Мянци спросить?       Се Няньцзу бросила тряпку на стол и повернулась к брату, скрестив руки на груди. Её глаза сверкнули, но в них было больше тревоги, чем гнева.       – Он сказал, что в городе есть человек, который знает про старые вещи. Про реликвии, вроде твоего гребня. – Она кивнула на его халат, где Се Юэмян прятал находку. – Говорит, этот старик скупает такое за хорошие деньги. Но… – она замялась, опустив взгляд, – Ма Мянци не хочет туда идти. Боится проверок Юнъаня.       Се Юэмян почувствовал, как сердце забилось быстрее. Гребень, спрятанный у алтаря и чудом возвращённый после драки, вдруг стал чем-то большим, чем просто находка. Он вспомнил рассказы бабушки о Сяньлэ. Что, если гребень — не просто украшение, а ключ к их прошлому? Или к деньгам, которые могли бы починить крышу, укрепить стены, дать семье шанс?       – И ты поверила этому хвастуну? – спросил он, но в голосе уже не было насмешки. – Думаешь, в городе и правда кто-то заплатит за гребень?       Се Няньцзу пожала плечами, но её глаза выдали интерес.       – Не знаю. Но Ма Мянци говорил, что этот старик знает всё про Сяньлэ. Может, он скажет, откуда твой гребень. Или… – она понизила голос, – сколько он стоит. Но туда не пойдёшь один. Юнъаньцы всех трясут на дорогах. А я… – она запнулась, но гордо вскинула подбородок. – Я не хочу, чтобы Ма Мянци думал, будто я боюсь.       Се Юэмян ухмыльнулся, но в его голове уже роились мысли. Город был опасен, но гребень мог изменить всё. Он мог доказать, что он, сын старосты, не просто проблемный мальчишка. А ещё он мог утереть нос Ма Мянци, если они с сестрой сделают то, на что тот не решился.       – Хорошо, – сказал он, понизив голос, чтобы мать, возившаяся с чем-то на улице, не услышала. – Пойдём в город. Вдвоём. Ты знаешь дорогу, а я при случае нас защищу. Но если нас поймают, не смей винить меня, когда Юнъаньцы начнут задавать вопросы.       Се Няньцзу посмотрела на него, её глаза расширились, но не от страха, а от азарта. Она кивнула едва заметно. Се Юэмян прошептал ей:       – Тогда завтра на рассвете. У старой плакучей ивы с качелями за деревней; я иду первым, ты через десять минут – следом. И не вздумай проболтаться отцу.       Се Юэмян сжал гребень под халатом, чувствуя его холодный вес. Впервые за долгое время он ощутил, что их нищая деревня — не конец его истории.       ***       Встретились они без проблем. Единственное: Се Няньцзу не смогла проснуться рано, из-за чего через полчаса Се Юэмяну пришлось возвращаться в дом и будить её. Благо, несмотря на потерянное время и лишний шум, их всё равно никто не заметил.       В начале пути к городу в ночной темноте рядом с Се Юэмяном постоянно слышались протяжные сестринские зевки.       – Не могла я заснуть! – твердила Се Няньцзу каждый раз, как Се Юэмян ворчал о том, что просил её ложиться пораньше.       Когда же ему это вконец надоело, он решил завести диалог, чтобы как-то её взбодрить:       – Откуда Ма Мянци вообще знает про какого-то старика в городе? Туда же не попасть.       С сестрой они решили сделать её невестой какого-нибудь купца: мол, шла она к нему с братом свататься. Для этого Се Няньцзу нарядилась и даже не преминула выпросить у брата тот самый гребень, ведь «жалко продавать такую красоту, хоть раз волосы заколоть бы».       – Он не был там недавно, – отвечала сестра. – Ещё в детстве ходил в этот город с родителями, когда Юнъаньцы так не лютовали. Лет десять назад, наверно, когда новый император как раз принял правление. За год до ужесточения мер был.       Се Юэмян нахмурился: выходит он и указ по усилению надсмотра над чужаками в провинции ровесники. Как проклятие какое-то…       Однако не это сейчас было важным. Десять лет это большой промежуток времени. Ма Мянци, если Се Юэмян не ошибался, тогда было всего-то пять-шесть лет. Что в таком возрасте можно помнить, он не догадывался. Если уж не говорить о том, что тот старьёвщик мог вообще не дожить до их дней.       Это он высказал Се Няньцзу, но она отмахнулась:       – Хотя бы город в таком случае посмотрим.       Се Юэмян промолчал.       ***       Се Юэмян и Се Няньцзу, крадучись через заросли ивняка, наконец вышли к холму, с которого открывался вид на город. Туман, стелившийся над полями, расступился, и перед ними выросли массивные врата, величественные, пусть и потрёпанные временем. На деревянных створках горела красным свежая дорогая краска и даже издалека была заметна умелая работа ремесленников: барельеф с двумя драконами, один из которых из-за чего-то выглядел потрёпаннее. Се Юэмян предположил, что эта сторона была более подвержена эрозии, ведь именно она сейчас была раскрыта, а, значит, дожди за всё время могли повредить её сильнее. Так бывает. Но ему почему-то в голову закралась мысль, что вот этот старый, разрушенный и уродливый дракон – нынешнее отражение Сяньлэ.       Но эти мысли быстро вылетели из головы Се Юэмяна, когда Се Няньцзу, прищурившись, бросила с лёгкой злостью:       – Глянь, какие материалы! Камень, черепица; даже резьба есть… Здесь явно не голодают, как мы.       Её голос дрогнул, выдавая зависть, смешанную с обидой за их деревню, где даже крыша дома протекала. Се Юэмян промолчал, лишь поджал губы, соглашаясь. Его взгляд скользнул по облупившимся, но всё ещё изящным узорам на вратах, и в груди кольнуло: Сяньлэ, о котором твердили взрослые, когда-то сияло так же, а теперь их род ютился в нищете.       Резкий голос разорвал все его размышления:       – Эй, вы там, в плаще!       Это был стражник. Выглядел он сурово, пусть и был одет в лёгкие ламеллярные доспехи и вооружён лишь одним копьём. Рядом с ним стояли такие же, и было их всего десять, что для обычного города, насколько знал Се Юэмян, было большим количеством. Это несомненно пугало, и не подзови их сейчас один из мужчин, Се Юэмян, наверно, схватил бы сестру и побежал наутёк.       Также ко всему прочему раздражал и тот факт, что из всего утреннего количества людей зоркие взгляды стражи схватили именно их. Будто знали.       – Назови имя и род, – потребовал у Се Юэмяна один из стражей.       – Ло Чжан и Ло Хуа. Мы путешественники, – быстро соврал он, загораживая Се Няньцзу, нервно теребящую капюшон плаща. – Проходом.       – Проходом? – усмехнулся второй стражник, играючи сжимая и разжимая алебарду. Он вгляделся в их лица и прошёлся по одежде сверху вниз. – В такую пору? Провинциальный город – не постоялый двор для двух детишек.       А этот, похоже, любит поязвить, подумалось насторожившемуся Се Юэмяну. Он хотел уже было ответить, однако сестра его обогнала:       – Свататься идём, что удивительного?       Её тон и взгляд не уступали мужчинам, что их по-видимому раззадорило:       – А документы покажете? Письмо от старосты? Путевые записи, может? – поддразнил мужчина.       – Нет у нас писем, только мы сами, – проигнорировал Се Юэмян насмешки, которые уже начали раздражать.       Наступила короткая тишина. Тот, что постарше, лениво облокотился на древко копья и сплюнул в пыль.       – Приказ есть, – протянул он. – Подозрительных не пускать. Воры, лазутчики, бродяги – нынче всё по дорогам шляется. Без бумаг не войдёте.       И в этот момент Се Юэмян точно понял, что их не пустят. Сколько бы они не возились с этими Юнъаньцами, те будут непреклонны, ведь не пускают их по какой-то другой причине, нежели воровской вид.       Однако стоило стражнику договорить, к ним подошёл ещё один мужчина. Судя по одежде и тому, что он вышел из караульной, был главным.       – Слышал, к купцу идёте, – сказал он ещё на подходе и заключил, когда встал рядом: – Занятно.       Внутри Се Юэмяна что-то оборвалось, когда он встретился с чёрными бездонными глазами высокого стражника. Впрочем, это чувство мгновенно прошло, когда подошедший хмыкнул:       – Ну, раз шли – идите. Сватовство – это дело святое, – брат с сестрой, не веря своему счастью, переглянулись. Стража – тоже.       Когда Се Няньцзу и Се Юэмян уже проходили через ворота, главный вдруг добавил:        – Прямо к купцу. Никуда больше. Потом проверим, у кого вы гостили. Соврали – считайте, сами себе яму выкопали.       ***       Выдохнули они только тогда, когда ушли с главной улицы. Се Няньцзу встрепенулась первой:       – Как ты думаешь, правда, проверят? Или это они запугать нас хотели?       Се Юэмян посмотрел на свою сестру и искренне пожал плечами:       – Не знаю. Но лучше бы нам придумать, как выходить. С толпой, может, и в другой одежде.       – Тогда надо скорее разменять гребень, – решительно сообщила Се Няньцзу и схватила брата за руку, тут же намереваясь отправиться к старьёвщику. Такой настрой удивил Се Юэмяна, но он лишь фыркнул, понимая, что сестра, скорее всего, просто перепугалась у ворот и сейчас готова была сделать хоть что-то, чтобы выход из этого места произошёл как можно раньше.       Они шли по городу, и Се Юэмян всё больше дивился. Всё было совсем не так, как в их деревушке. Было много неизвестных заведений, товаров и людей, которые совсем не обращали на них с сестрой внимания (за исключением торговцев и торговок, спешащих сунуть им продающееся в руки). Также со всех сторон лился шум. С непривычки Се Юэмян прижимал к себе сестру каждый раз, как слышал какой-то грохот, звон или крик. Та тоже смотрела по сторонам с интересом, но больше запуганно. Кажется, она уже тысячу раз пожалела, что предложила сопроводить брата в этом их маленьком путешествии.       Впрочем, вскоре и Се Няньцзу влилась в здешнюю атмосферу и даже начала, пусть и Се Юэмяном под руку, спрашивать про разный товар.       Такими темпами они вскоре прошли городскую управу и свернули на узкие улицы, где наступил не только долгожданный покой, но и неожиданная темнота, вызванная тенями, отброшенными прилегающими друг к дружке невысокими облезлыми домами. Здесь брат с сестрой были не одни: повсюду ходили бедно одетые люди с жалкими или наоборот хищными лицами. Они всматривались в пришедших и как бы оценивали, что тем надо или, вернее, какую они выгоду могут получить с этих господ.       Глядя на сгорбленных и откровенно страшных старух, чинящих или вяжущих охотничьи или рыбачьи сети, Се Юэмяну вдруг пришла мысль, что их деревня не такая уж и бедная, как ему казалось до этого момента. В этих улицах всего в несколько чжанов от главной площади всё было настолько плохо, что ему невольно стало стыдно за эту сырость, грязь и бедность.       Однако денег у них не было, а единственной ценной вещью был гребень, который Се Юэмян тут же забрал с головы сестры, стоило увидеть, в какую дыру им предстоит идти. Они всё ещё выглядели всяко богаче этого юнъаньского отребья, пусть и одеты были проще любого встреченного им на главной улице человека.       На их счастье через этот участок они прошли без проблем, пусть и слышали позади не обещающий ничего хорошего шёпот.       Лавка старьёвщика, практически вплотную стоящая к городской глиняной стене, выделялась среди других низеньких домиков, поэтому Се Юэмян почти сразу её нашёл взглядом и повёл сестру туда – к спасительным иероглифам: «Старинные товары».       Се Юэмян пропустил сестру вперёд, чтобы она была на виду, и зашёл следом. Звякнул дверной колокольчик, древесина под ногами скрипнула.       Проморгавшись и привыкнув к полумраку, Се Юэмян заметил в глуби помещения сморщенного старика, перебирающего чётки и что-то шепчущего. Мальчика пробил озноб и оросили мурашки, как только он услышал слова: «Не приближайся, не приближайся…уйди, уйди…». Его отпустило только тогда, когда старьёвщик закончил молитву словами: «…Злое – прочь, злое – прочь».       Се Юэмян даже не понял, что его так напугало: подобные молитвы он слышал много раз, и от тихой мантры умершего дедушки — «Склоняюсь перед Амитабхой» — ему всегда становилось спокойнее. Сейчас же он почему-то с такой силой сжал плечо Се Няньцзу, что та с выраженным недовольством на лице его потирала.       – Закрыто для праздных, – сухо сказал им старик, наконец отложив чётки. – Что ищете?       Он поднял на них глаза и смазано прошёлся по юным лицам. Плавающий взгляд задержался на их одежде и снова вернулся к головам.       «Осматривает, хрыч», – подумалось Се Юэмяну. Он вышел вперёд, доставая из рукава гребень и протягивая старьёвщику. Тот не сразу взял вещь, сначала долго смотрел на ладонь, будто решая, стоит ли прикасаться. Только потом поднял руку и взял гребень сухими пальцами так осторожно, будто тот мог его обжечь.       Старик не стал сразу осматривать. Сначала провёл пальцами по зубцам — медленно, ощупывая, проверяя, нет ли сколов. Потом перевернул в руках, поднял к мутному свету масляной лампы, единственного источника освещения в комнате. Се Юэмян удивлялся, как тот может хоть что-то разглядеть при таком свете. Однако старые глаза вскоре озарились живым интересом:       – Хм. Старая работа, видны прожилки, – протянул он бесцветно, ни к кому не обращаясь. – Не из этих мест. Позолота не свежая, зубцы без сколов, – сказав это, он постучал ногтём по поверхности, прислушиваясь к звуку, а затем достал иглу. Се Юэмяна это на мгновенье напугало, когда старик принялся водить остриём по поверхности, однако тот вскоре сделал облегчающий вывод: – Медь не берёт… Значит, камень настоящий.       Напоследок он сложил ладони лодочкой и понюхал гребень в них.       – …Настоящий, – выдохнул он снова и наконец посмотрел на брата с сестрой. – И старый. Такое не продают просто так. Кто был владелец?       От этого изучающего взгляда, который ранее был направлен на гребень, Се Юэмяну сталось нехорошо. Но он нашёл в себе силы без запинки ответить:       – Семейная вещь. Нам деньги нужнее.       Старик улыбнулся. Зло и с усмешкой.       – Гребень принадлежит прошлой династии.       Се Юэмян тут же понял, какую глупость сказал: да это же всё равно, что сказать, что они родственники правящей семьи Сяньлэ. Впрочем, старик не сильно-то поверил в его слова. Думает, наверно, что мальчишка соврал и просто хочет нажиться на краденом или найденном, что, в общем-то, не далеко от истины.       Он промолчал, позволяя старьёвщику сделать собственные выводы.       – Пятнадцать лян, – сказал тот так, будто ставил точку.       Это было много с точки зрения просто денег, однако для старинной вещи высокого качества, сделанной из дорогих материалов – невероятно мало. Хрыч понял, что им позарез нужны деньги, поэтому решил снизить цену в десятки раз. Се Юэмян решил бороться до последнего фэня, поэтому игнорируя сжавшую его халат руку сестры, возразил:       – Это подлинный нефрит! Настоящая драгоценность. Этот гребень стоит сто лян, если не больше.       – Пятнадцать, – продолжал настаивать на своём старьёвщик, доставая из-под стола маленькие серебряные слитки. – Больше вам не даст никто. Однако можете попытать удачу на рынке, а следом тут же угодить в руки стражи.       Едва он сказал последнее слово, сзади Се Юэмяна и Се Няньцзу отворилась дверь. Инстинктивно закрыв сестру собою, Се Юэмян первым узрел лицо вошедшего. Как ни странно, им оказался Ма Мянци, выглядящий отнюдь не добро. Приготовившись к тому, что тот захочет повести их обратно в деревню, Се Юэмян никак не ожидал от парня поддержки.       – Лучше бы тебе дать им сто лян. Ты же даже так не будешь в минусе, господин.       Старик прижал к себе гребень и принял вид затравленного зверька. Он сразу проанализировал Ма Мянци снизу вверх. И, конечно, сразу заметил на его поясе кинжал. Сам факт ношения оружия у всех на виду, напугал бы любого, а вот старика – тем более.       – Хорошо, пятьдесят, – смилостивился старьёвщик и встал, видно направляясь к потайному отсеку.       – Сто, – настаивал Ма Мянци.       – Пятьдесят – сегодня, – зло выдохнул старик, – сорок пять – завтра. Не больше.       «Даже пять лян пожадничал», – проворчал про себя Се Юэмян.       В этот раз и Ма Мянци кивнул. Пусть и тоже недовольно. Видно, хотел себе долю побольше.       – Почему не сегодня? – спросил он. – Для нас риск.       – Столько при себе не держу, для меня это тоже риск, – фыркнул старик и поспешил в другую комнату.       В это время Ма Мянци обратил внимание и на брата с сестрой. Ох, как он тогда на них посмотрел. Се Няньцзу сжалась под этими глазами. Он явно дал понять, что следом будет тяжёлый разговор.       Когда старик наконец выдал им пятьдесят лян, и они вышли на улицу, Се Юэмян требовательно протянул руку Ма Мянци. Тот поднял бровь и спросил с раздражением:       – Что ещё?       – Деньги.       Те покоились у Ма Мянци за пазухой в тяжёлом кошеле, который выдал им старик. Се Юэмяну казалось несправедливым, что слитки за его́ проданный гребень в итоге оказались у человека, с которым фактически он не был знаком. Даже если бы они оказались у Се Няньцзу, ему было бы куда спокойнее.       Вместо того чтобы отдать им положенное, Ма Мянци схватил Се Юэмяна за запястье и утянул его за одну из лавок поблизости – прямо к городской стене. Возмущения уже готовы были сорваться с его губ, как Се Няньцзу вдруг прошептала:       – Извини…       Это окончательно выбило Се Юэмяна из колеи. Перед кем это она извиняется?       – Эй! – бросил он, выдёргивая руку из чужой хватки.       Ма Мянци же с шумом выдохнул и тяжело провел рукой по лицу:       – Поздно просить прощения… – он поднял голову. – Вы хоть понимаете, что натворили? Думаете, старьёвщик проглотил обиду? Да он сегодня же отправится в управу.       – Зачем? – резко спросил Се Юэмян. – Он же получил реликвию. Уверен, продаст её втридорога.       – Он получил меньше, чем хотел. Вернее, больше отдал, – Ма Мянци ткнул пальцем в сторону улицы, будто старик всё ещё стоял там, за дверью. – А главное – он теперь знает, что вы чужаки с вещью прошлой династии. Завтра появитесь у лавки – вас схватят… Если не раньше       Се Юэмян поднял подбородок, прижимая к себе всхлипнувшую от страха сестру. Тихо сказал:       – Деньги отдай. Остальное – не твои проблемы.       – Деньги, – передразнил Ма Мянци, доставая кошель из-под верхнего халата. – Пять слитков. Полновесных. Как делить будем?       – Это наш гребень, чего думать? – усмехнулся Се Юэмян. – На большее, чем десять лян не рассчитывай.       – Значит, я, кто вытянул вам цену из этого хрыча, получаю что? Благодарность? – рассмеялся Ма Мянци. – И кто Се Няньцзу рассказал про него вообще?       Тишина повисла густо, как смог. Се Юэмян почувствовал, как в груди снова закипает злость, но в тот же миг сестра предложила осипшим голосом:       – Разделим на троих.       Оба мальчишки посмотрели на неё.       – По одному слитку каждому, – продолжила она, дрожащими пальцами загибая их в воздухе. – А два оставим на расходы… всем.       Ма Мянцы тут же кивнул. Се Юэмян же согласился нехотя: с Се Няньцзу он был готов был делиться, но не с этим.       Оставшиеся два слитка тоже решили разделить между их группой: один у Се Юэмяна с сестрой, второй у Ма Мянци. Потом они их спрячут в деревне и обменяют на более мелкие деньги.       После всего произошедшего, не сговариваясь, они втроём отправились к городским воротам. Им стоило уйти днём, чтобы смешаться с толпой. К тому же, может быть, родители не станут их ругать, если они придут пораньше, ведь даже не заметят, что они куда-то пропадали. Ма Мянци сообщил, что пошёл за ними только потому, что случайно услышал, как они утром ходили туда-сюда и это его насторожило.       Когда они свернули на ту узкую, тёмную улицу, где было много бедных людей, Се Юэмян напрягся. Не было никого. Ни навязчивых детей, которые как только не обтрогали их с сестрой в поисках внимания и мелких монеток, ни пьяных мужчин, косящихся исподлобья, ни женщин, как мантру повторяющих список продающегося товара.       Это было странно. И страшно.       – Что-то не так, – тихо пробормотал Ма Мянци.       Се Юэмян кивнул и сказал сестре держаться ближе, когда вдруг сзади что-то щёлкнуло. Он обернулся, но что-то предпринимать было уже поздно. Сзади стояло трое мужчин – гвардейцы, быстро понял Се Юэмян, взглянув на их форму и копья с красными флажками со знаками, которые были на здании управы.       И точно, грубый и резкий голос одного из гвардейцев объявил:       – По приказу управы стоять на месте!       Се Юэмяну тут же заложили руки за спину и прижали к стене. То же самое сделали с Ма Мянци. Что происходило с Се Няньцзу, он не видел.

0,5

516-ый год правления династии Лан. Юнъань.

14-ый год Чжэнъюн.

      Внезапно холод стал его пробирать настолько, что он поёжился и опасливо выставил меч перед собой, будто стараясь насадить темноту на клинок. Из-за того, что Аньлэ только-только вышел из воды, его ощутимо трясло от страха и от мерзлоты, таящейся в этом подземном проходе, пересекающем две стены. Задерживаться здесь – точно заболеть, а этого никак нельзя было допустить. Однако и спокойно идти было глупо, всё-таки он не у себя во дворце, чтобы враги относились к нему с добротой.       Вдруг что-то коснулось его плеча!       Аньлэ резко обернулся и механически махнул наотмашь, неловко заваливаясь вперёд из-за отвратительной постановки и пустотой перед собой. Он едва не рухнул, но устоял благодаря чьим-то невидимым рукам, подхватившим его сзади. Словно сильный ветер пронёсся по его венам от этого странного ощущения. Аньлэ спешно подхватил упавший меч и прислонился к ближайшей стене.       – Кто здесь? – прошептал он. Эхо тут же разнесло его тихие слова по пещере.       Аньлэ снова зажёг пламя на ладони, успевшее потухнуть из-за потери концентрации и осветил им туннель, не видно, где заканчивающийся. В нескольких чжанах впереди рядом с неизвестным механизмом и ещё гигантской металлической перегородкой (видимо, заслон перед другим проходом или шлюзом) темнела ниша с масляной лампой. Он застыл на мгновение, чувствуя, как сердце гулко отдаётся в ушах, а затем, всё время бросая быстрые взгляды назад, двинулся проверить, можно ли её зажечь.       До этого ламп не встречалось, поэтому это Аньлэ насторожило. Но не настолько, чтобы отказаться от ещё одного источника света и, самое главное, тепла. Пламя на ладони из-за особенности заклинания и соображений безопасности не могло ни обогреть, ни обжечь.       – Не советую этого делать.       Голос был рядом. Совсем рядом.       Аньлэ сглотнул и плавным движением обернулся.       На него смотрело страшное перекошенное лицо со светящимися, как у зверя глазами.       Аньлэ стоило больших усилий не закричать. Он начал пятиться от уродца, совершенно не по-боевому выставив перед собой меч.       – Не подходи…Не подходи… – говорил принц, словно произносил заклинание.       Его поведение, похоже, повеселило неизвестного человека, хотя таковым его назвать было тяжело, и он каркающее рассмеялся. Так, будто ему тяжело это делать. Хотя ему, судя по всему, вообще всё тяжело было: его ноги еле-еле тащились по неровной мощёной кладке, и порою он так спотыкался, что едва не падал. Разумеется, с таким темпом догнать даже крадущегося Аньлэ ему было не под силам.       Наконец неведомая тварь остановилась. Аньлэ встал следом и быстро обернулся.       Сзади – никого.       Он моргнул. Ещё раз. Камни мостовой дрожали в его глазах от напряжения, но – пусто.       И тут что-то появилось рядом с его ухом слева.       Тихо, невесомо. Будто тень от его пламени.       Он дёрнулся, успев повернуться только наполовину-       -И оно уже стояло прямо перед ним.       Близко. Совсем близко.       Аньлэ к своему стыду вскрикнул и прижался к стене.       – Ты меня не помнишь? – спросило оно у принца.       Кого помнишь?       Это кривое распухшее лицо с потёками крови на лице у лба. Впрочем, если вглядеться, можно заметить, что он кое-кого напоминает Аньлэ. Если прищуриться, практически полностью закрыв глаза. Если вернуться на несколько лет назад.       Глаза Аньлэ остекленели, и он до конца осел на землю от осознания.       – Что с тобой произошло? – спросил он осипшим голосом, а через время решился и позвал мертвеца по имени: – Ма Мянци.       Чужие уголки губ в судорогах приподнялись в намёке на улыбку. Аньлэ невольно перекосило, однако он быстро вернул себе самообладание и поднялся на ноги. Нельзя было показывать слабость. Особенно перед Ма Мянци.       Они никогда не были дружны. Но и не ссорились.       Они просто давние знакомцы только и всего.       Они оба потомки государства Сяньлэ, поэтому следовало, во-первых, держаться вместе несмотря ни на что, а, во-вторых, выслушать этого мертвеца… Ма Мянци.       Всё хорошо. Он больше не тот десятилетний мальчишка, наломавший в свои годы столько дров, сколько не наломал никто другой.       Вдох.       Выдох.       – Я умер, – сказал очевиднейшую вещь Ма Мянци. Похоже, для него это было трудно признать. Но, возможно, это самое лёгкое из того, что он собирался ещё рассказать Аньлэ. – Меня убили Юнъаньцы.       Аньлэ не знал, что говорить. Не знал, что спрашивать, и надо ли.       Пауза была долгой, но принц послушно ждал. Стал Ма Мянци юаньлином или лигуем, алгоритм ведения беседы с ними всё тот же: не прерывать их слабую, но всё же мозговую деятельность, а то есть не бить, не перебивать, не ходить. Словом, стоять на месте, чтобы мертвецу было легче сосредоточиться.       – За что? – не выдержал Аньлэ через пару минут. К этому моменту он уже окончательно урегулировал нервы и сумел даже немного осмотреться. Рядом, как он понял по карте и уже пройденному пути, находилась шлюзовая камера и механизм, судя по всему, открывающий заслон. Также поблизости были две масляные лампы, которые принц уже ранее заметил и которые, по какой-то причине Ма Мянци запретил зажигать. Может, там стоит какой-то магический оповещатель, Аньлэ не стал и не будет проверять. Ситуация и без того непростая. Помимо всего этого ничего больше кроме сырости и холода не было. Как и желания здесь находиться, впрочем.       Его вопрос, похоже, натолкнул мертвеца на мысль, потому что тот резко (как мог) ответил:       – Не помню.       Аньлэ выругался. Благо, только мысленно.       Снова пауза. Принц снова уже хотел задать свой вопрос, как вдруг Ма Мянци заговорил. И как заговорил!       – Деревня… Её больше нет. Но жители… Живы. Мне так говорили. Я видел… Видел родителей. Видел Се Няньцзу.       Аньлэ прислушался. Холодный пот – или это была вода – катился у него по лицу.       – В монастыре. Один раз.       И тут принц сорвался, прерывая мысли Ма Мянци:       – Где? Где монастырь? В столице? Кивни, если так!       Сначала мертвец следил за движением губ Аньлэ с мёртвой невозмутимостью, но вскоре его лицо перекосила гримаса. Видимо, пустив все силы на смиренное слежение за резкими действиями принца, Ма Мянци окончательно сбился. Лицо зашлось в судорогах, а Аньлэ замер, беря себя в руки.       Он прикрыл глаза:       «Хорошо, сейчас они живы – это главное. Это значит, император не лгал», – успокаивал себя он. Во дворце, где кругом враги рассчитывать на чужую поддержку было невозможно, поэтому он привык.       Аньлэ понял, что повёл себя глупо и строптиво. На этот раз он спокойно выдержал паузу и принялся слушать продолжение:       – В столице далеко от дворца, – ответил Ма Мянци. Его глаза остекленели, а стоял он, упёршись в стену одной рукой. Глядя на это, Аньлэ невольно подумалось, что, когда придёт время, ему хочется умереть окончательно. Такое существование хуже любой смерти. И неизвестно, сколько бы оно продлилось у Ма Мянци, не встреть сегодня его Аньлэ, что, вероятно, произошло неслучайно. Мертвец не удивился, заметив его здесь, в секретном проходе, созданном для передвижения теневой стражи или при крайней необходимости для императорской семьи.       «Интересно, а что здесь делал он?», – задумался Аньлэ. – «То есть, как он сюда попал? Отправили его на службу императору, что ли? Сразу в теневую стражу? Что ж, это бы объяснило, почему мы ни разу не встречались за пять лет»       Впрочем, расчеты Аньлэ делал с учётом предположения, что Ма Мянци здесь же и погиб. Не исключено, что его сюда в каких-то целях кто-то перенёс.       – Все остальные семьи расселили по уездам…Запретили говорить о произошедшем. Неповиновавшихся убили на месте.       Император был жесток, когда дело касалось угроз мятежа. Даже такая маленькая новость о «разгроме» деревни могла бы спровоцировать восстания. С этим нельзя было не согласиться, и всё же Аньлэ это рассердило.       Принц и дальше продолжил слушать рассказ Ма Мянци. Из него он узнал, что пусть семьи и расселили по частям света, некоторую часть, самую невлиятельную, скорее всего, не стали разнимать. В каком-то регионе приказали оставаться и выбрали нового старосту. Сами.       Ко всем сяньлэ приставили надзирателей. Что сейчас происходит у них предугадать сложно. Возможно, некоторых детей тоже отняли и решили растить вместе с юнъаньцами. Как бы программа адаптации.       Для Аньлэ было примечательно: такого не делал ни один император до этого. И это вызывало уважение. Но не у принца.       Для него всё это выглядело как шёлковые удила и знак окончательного покорения Сяньлэ.       Но он ещё не покорился.       Он ещё встретится с сестрой, с родителями, а потом…       Ма Мянци закончил свой рассказ словами о том, что его приняли на обучение, а затем и на службу. Первое время он был стражником, вроде тех, что им тогда давно встретились у врат. Затем его повысили до гвардейца. И в последние месяцы он работал теневой стражей, как и думал Аньлэ.       Принц не удержался от вопроса:       – Значит, ты владел духовной энергией?       Ма Мянци раздул ноздри, видимо, пытаясь фыркнуть, но неуспешно, и кивнул.       – Ты не узнал меня там? – спросил он вдруг.       Сначала Аньлэ не понял, где это «там», а затем его озарило: то странное отражение в пруду, о котором он некогда спрашивал Ци Жуна! В общем, если это был мертвец, всё складывалось. Наверно, Ма Мянци намеренно на время оставил свой телесный облик и решил заманить его сюда. Как известно, в зеркальных поверхностях может отразиться и нематериальное. Душа – не исключение.       Умно, подумалось Аньлэ. Он спросил, чтобы подтвердить свои догадки:       – Значит, ты специально меня завлёк, чтобы рассказать об этом?       Ма Мянци всего на мгновенье слабо улыбнулся, чтобы после этого снова принять каменное выражение.       – Не только. Я обитаю здесь несколько…месяцев. Помню проходы. Выходы... Заклинателей. Полезно.       Аньлэ сразу понятно, что имел в виду товарищ: подземные тайные ходы, а тот здесь – поводырь. Если принцу понадобится незаметно выйти или что-то устроить, ему помогут. Это было неожиданно. И хорошо. Очень хорошо.       Но кое-что Аньлэ не оставляло.       – Ты не хочешь… – он подбирал слово, – покоя?       Иными словами, как ему в случае чего помочь успокоить его душу, и надо ли тому это сейчас.       – Хочу увидеть их…её.       Лицо Аньлэ стало безразлично холодным от скрываемых эмоций.       Ему бы тоже этого хотелось.

1

Настоящее время.

      «Наследный принц покинул запретный город»       Вот что ответили Аньлэ, когда он захотел отправиться в его покои в главном дворце этим днём после произошедшего…       Идя по дворцу, предаваясь пространным размышлениям, не имеющим особой пользы в своей сути, он случайно наткнулся на Лан Мэйхуа. Вернее, случайно хотел пройти мимо этой особы, но никак не случайно был окликнут ею.       – Принц Аньлэ, – позвала она.       Проклиная богов, он повернулся и поздоровался в ответ:       – Цзылян гунчжу.       Аньлэ мог поклясться, что от упоминания этого титула, уголок её губ дрогнул.       – Как трогательно, что вы помните этот титул, – сказала она, – хотя в нём теперь нет смысла. Разве я всё ещё вторая?       Он не ответил, начиная понимать, для чего его окликнули. Наверняка Лан Мэйхуа сейчас, когда рядом ни слуг, ни стражи, выместит на нём все свои отрицательные эмоции. Впрочем, не будь здесь Аньлэ один, вряд ли бы что-то изменилось. Утихомирить эту принцессу мог лишь Лан Цяньцю и император. Досадно. А ещё досаднее, что теперь неизвестно, когда он сможет покинуть территорию дворца. Скорее уж Лан Мэйхуа достигнет подходящего возраста, чтобы наконец покинуть эту часть дворца, куда её переселили только из-за пропажи Лан Фа. Разумеется, в обычное время она бы здесь не появилась и её присутствие обусловлено лишь чрезвычайными обстоятельствами и сравнительно маленьким возрастом.       Это навело Аньлэ на мысли, что за ними прямо сейчас всё же имеется слежка. Иначе быть и не могло. Не пристало молодой девушке одной общаться с мужчиной. А это в свою очередь наталкивало на мысль, что Лан Мэйхуа намеренно отозвала всю прислугу и поймала его здесь. Создать видимость свободной зоны. Решила поймать его на чём-то?       Ругательства вертелись у Аньлэ на языке такие, за которые он бы тотчас лишился головы.       Он не ответил и вскинул подбородок, силясь показать, что полностью владеет ситуацией и ей его достать не удастся.       – Говорят, вы и при жизни моей сестры не горели желанием на ней жениться, – её голос был почти ласковым. – Но всё же согласились… Интересно, почему?       Наконец Аньлэ решил ответить. Скорее всего, в нём в это мгновенье сыграло желание съехидничать, и всё же, сознавая это, он придрался к её словам:       – У этого есть скучное объяснение, – отмахнулся Аньлэ первым делом. – Этому принцу интересно совершенно другое. Вы говорите, «при жизни» принцессы Дэань. Мне казалось, она пока то́лько пропала.       В её глазах мелькнула едва заметная искра раздражения, но улыбка осталась прежней.       – Оговорка, – отозвалась она мягко. – Вы ведь понимаете, при дворе слова легко теряют форму.       – И смысл, – негромко добавил он смелый комментарий, всё ещё глядя на неё сверху вниз.       На несколько секунд между ними повисла тишина. Аньлэ было несложно догадаться, что на этот раз он в действительности разозлил Лан Мэйхуа. Тем не менее первой заговорила она – с изрядной долей показного спокойствия:       – Вы всё такой же принц, каким я вас встретила три года назад, – степенно произнесла принцесса, отступая на шаг. – Но помните, в отсутствие сестры, я здесь – первая.       – Только в отсутствие. Но не только сестры, – заметил Аньлэ, как оказалось позже, случайно попадая в яблочко своей второй фразой.       Лан Мэйхуа нахмурилась. Наверно, Аньлэ стоило учитывать и возраст, и статус и не дерзить так. Но слов уже не вернуть. Впрочем, по-видимому, принцессу его замечания не сильно обидели.       Она задорно фыркнула и сказала:       – Братца не будет ещё долго. Поэтому не попадайтесь мне на глаза, будьте добры.       С этими словами принцесса прогулочным шагом ушла из поля зрения Аньлэ, к его же счастью. Сзади к ней на хвост пристроились служанки, появившиеся из тени. Неудивительно, что принц их не заметил: Лан Мэйхуа сопровождало немного слуг, но все – отборные, и духовную энергию на пустяки вроде осмотра передней части дворца он тратить не собирался.       Аньлэ задержался на месте чуть дольше, чем было нужно, – словно сам себе мешал пойти дальше. Не фраза ли про «братца» зацепила его сильнее, чем следовало? В устах Лан Мэйхуа это слово могло означать кого угодно: родного ли, единокровного, двоюродного… или того самого, кого император возвысил и приставил над ними всеми — над ней, над ним, над прочими наследниками. Сказать точно было невозможно, но в её голосе прозвучала такая лёгкость, что он почти услышал скрытое: «и над тобой тоже».       Если она имела в виду Лан Цяньцю – всё становилось ясным: его отсутствие делало принцессу куда свободнее в словах и жестах. Если же говорила о каком-то другом братце… любопытно, но опасно выяснять, о каком именно. При дворе не принято задавать вопросы, ответы на которые могут оказаться ловушкой.       И всё же мысль о том, что сейчас Лан Мэйхуа действует без прикрытия старших, вызывала у него странное чувство. С одной стороны – облегчение, с другой – тревогу: как бы в следующий раз она не решила ловить его уже в более явной западне.       Он шумно выдохнул, отбрасывая в сторону эти ненужные раздумья, и направился к выходу из сада, в который раз подметив, что шаги за спиной раздались слишком быстро – будто тень, следовавшая за ним, решила вновь напомнить о себе.       Проверить, точно ли Лан Цяньцю покинул дворец, Аньлэ решил напрямик – сходить к нему в покои во внутренний двор. Однако уже на подходе ко дворцу его развернули, сказав, что его высочество покинул запретный город.       Это натолкнуло Аньлэ на слишком смелую и чересчур хорошую мысль: Лан Цяньцю, возможно, переезжает в свой личный дворец. Всё-таки ему уже тринадцать, и об этом пора было уже задуматься.       Однако так же быстро его настигло осознание того, что дворец будут строить на территории запретного города, так как вряд ли наследному принцу позволили бы жить вне самой охраняемой зоны. С нынешней ситуацией – тем более.        После недопосещения главного дворца Аньлэ направился выяснять, куда наследник пропал. Как оказалось, никто из слуг ни сном ни духом об этом, поэтому принц ни с чем вернулся к себе в резиденцию. Та – грустно выглядящий, обставленный стенами особняк с павильонами и маленьким садом – одиноко стояла на краю запретного города. На самом деле по традиции резиденции принцев, не рождённых от императора, находятся вне дворца, однако, по-видимому, политика оказалась значимее, и компромисс одержал победу: Аньлэ поселили у самых стен. Его это даже радовало.       Отослав слуг и служанок заниматься делами, Аньлэ зашёл в жилую зону, чтобы наконец заняться тем делом, которое долго откладывал. Он опустился на корточки и откинул один угол ковра, достал нож и поддел одну из инкрустированных в какую-то дорогую керамическую плитку досок. Та с щелчком и скрипом выскочила из паза, открывая нишу, в которую принц складывал разные вещи, которые при возможном досмотре не должны были найти проверяющие. В основном это были мелкие деньги для подкупа слуг, копии документов, чертежи, запрещённые в Юнъане магические артефакты. Помимо этого и мелочёвки там также находилась карта дворца.       Находилась.       Сейчас она куда-то пропала.       Аньлэ ещё раз пересмотрел все предметы: прошелестел страницы книг, в поисках потерявшегося среди них, рассмотрел все бумажки и их содержимое. Нигде не было.       Вынув все вещи, он убедился в этом окончательно.       Заставляя себя пока не паниковать, Аньлэ сложил всё обратно и принялся осматривать остальные тайники. Кто знает, может, он по ошибке положил карту в другое место?       Но ни во втором днище сундука, ни в ножке низкого столика, ни даже в шкатулке со специальным кодом карты не оказалось. Это изрядно напрягло принца.       В самом факте наличия карты не было, конечно же, ничего такого. Однако у Аньлэ там были нанесены и отмечены разные части дворца, в которые по-хорошему он никогда не должен был попасть ни при каких обстоятельствах. Он даже не должен был знать об их существовании.       Главный вопрос состоял в том, кто мог её украсть.       Если бы это был кто-то из придворных заклинателей императора, очевидно, Аньлэ бы обнаружил пропажу ещё раньше, ведь он бы уже сидел в застенках под дворцом. Однако он всё ещё был здесь – и никто не косился в его сторону, никто не наблюдал за ним исподтишка.       «Если не считать, конечно, Лан Мэйхуа», — он закатил глаза.       Но присутствие капризных детей императора было скорее привычным фоном, чем чем-то из ряда вон.       Но кто?       Аньлэ ещё раз осмотрел комнату…       Затем спросил у слуг, не впускали ли они кого-нибудь…       Ничего.       Тогда Аньлэ решил порыться в тех людях, которые в принципе были в его резиденции. Даже если одну из слуг подкупили, кто-то должен был знать о тайнике. Или слуга, или подкупщик.       Но помимо этого был ещё один вопрос: почему карта? В его тайнике были более важные вещи, чем какая-то карта. Стало быть, вор был не заинтересован в деньгах, документах и прочей наживе.       Высокий человек или попытка не привлекать к себе внимание?       Аньлэ решил подумать над этим потом. Прежде всего стоило выписать имена всех, кто точно был в его резиденции. Список получился коротким:        Слуги: Подозрительны те, кто убирают, приносят чай. Чжао Вэй топтался у ковра, Линь Сю пролил воду рядом с плиткой.        Лан Цяньцю: Был много раз, в последнее время много говорил о Фан Сине, сдвинул ковер. Слишком беспечен для вора? Друг.       Гуан Юн: Приносил свитки, смотрел на ширму. Подозрительный.        Служанка Лан Фа (Цюэ Лин): Служанка была с вежливым приглашением на прогулку по саду. Следила? Принцесса копала под меня. В один раз служанка была взволнованна.       Лекарь Чжан Бо: Приносил травы, смотрел в пол. Шпион?       Ци Жун?: Шорох, холод, тень за ширмой. Помешательство или он здесь был? Демон, но зачем ему карта?       Стража: После пропажи Лан Фа был осмотр. Заглядывали больше в шкафы и другие тёмные углы, нежели в ящики.       Закончив, Аньлэ отложил кисть и всмотрелся. Сразу вычеркнул Ци Жуна и Гуан Юна. Вряд ли бы им понадобилась какая-то карта. К тому же оба не обременены умом.       Остальных пока решил оставить.        У него было всего пять известных ему подозреваемых. Есть также возможность, что в его комнате побывала, скажем, особая гвардия, однако это было очень сомнительно.       Кто смог незаметно стащить у него что-то из дворца?       Кто может доложить верху о его секретах?       …Этим же вечером Аньлэ перепрятал все вещи в новые тайники.       ***       Утром Аньлэ получил визитную табличку с просьбой явиться на аудиенцию к юйши.       «Или приказ», – подумал он, рассматривая иероглифы с именем и должностью. – «Сволочь. Даже если подозревает, это оскорбление»       Так и было. Юйши не мог просто так прислать даже такому принцу, как Аньлэ лакированную дощечку пусть и с выведенными словами: «Смиренно прошу…». По-хорошему Чэнь Чжанму следовало написать официальное письмо с донельзя вежливым тоном и в уничижительной форме от третьего лица. Как не цензору знать об этих тонкостях? Выходило, намеренно решил обратиться к принцу как к своему подчинённому.       И пусть Аньлэ ругал юйши на чём свет стоит, он всё-таки принял решение пойти на эту сомнительную встречу. Принц понимал, скорее всего, его «вызывают» из-за пропажи Лан Фа. В любом случае устроили бы допрос. Раньше – совершеннейшие наглость и грубость. Сейчас – как раз подходящее время, поэтому Аньлэ уже в некоторой степени был даже готов к этому.       Все сознавали, что сяньлэ не будет рад юнъаньке в качестве пары. Однако опять-таки ранее пригласить его на допрос было нельзя, как-никак самим императором ему был дарован титул принца.       Отправиться к этому чиновнику Аньлэ решился, потому что ему было любопытно, и он в ходе диалога желал выяснить, куда же пропал Лан Цяньцю вместе с Фан Синем как раз в то время, когда во дворце такая шаткая обстановка. Наверно, император был не в своём уме, отсылая его куда-то.       «Или наоборот хочет отгородить наследника от происходящего при дворе?», – задался вопросом Аньлэ, направляясь к залу с сопровождением.       Да, пожалуй. В той ситуации, когда принцесса пропала из заднего дворца, самой защищённой части запретного города, стоило опасаться внутри, а не снаружи. К тому же недавние казни по причине предательства…       Неспокойно.       Лан Цяньцю не будет ещё долго.       И всё же, где он?       …Перед походом Аньлэ, разумеется, известил юйши о своём прибытии: отправил слугу с коротким сообщением, что снизойдёт в зал Цзинфэн для встречи. Табличку цензора к посланию не приложил: сыграло желание показать, что он всё ещё выше по положению. Сам выбрал место аудиенции по той же причине.       Однако не одно желание поглумиться двигало им. Именная табличка такого статуса чиновника могла бы помочь Аньлэ в инсинуациях и фальсификациях. Зал Цзинфэн же был ему знаком.       Но знал ли он, что в итоге все его усилия пойдут прахом?       Едва Аньлэ с слугами и телохранителями дошёл до зала, к ним подошёл евнух и представился надсмотрщиком и распорядителем. Словом, поручено ему было следить за проведением допроса принца: чтобы права того не урезали и делали всё в целом по протоколу. Сообщил евнух принцу и остальным, что для встречи был избран другой зал, не тот который выбрал Аньлэ. Тот уже хотел было позволить ярости выплеснуться на несчастного распорядителя, как тот тихо сообщил:       – Юйши действует от лица его императорского величества.       Аньлэ опешил. Он-то рассчитывал на то, что диалог будет не таким официальным! Можно сказать, принц в душе наивно надеялся на то, что тот будет приватным. Тогда бы он смог аккуратно надавить, апеллировать своим более высоким положением, вызнать всё про расследование и Лан Цяньцю. Если же за юйши стоит не кто иной, как император, рисковать было нельзя, ведь каждое слово будет под запись.       Весь путь до другого зала – незнакомого ему зала Циньань – Аньлэ провёл в молчании в своих мыслях, где думал, как же ему вынести трёпку от императорского представителя, вопросы которого вполне могут быть намеренно с каверзной. Принц собирал сплетни о высших чиновниках, чтобы в случае чего понимать, что от него потребуется для их расположения к себе, потому знал, что пусть Чэнь Чжанму и в некоторой степени лоялен к Сяньлэ и его потомкам, Аньлэ не жалует по причине его быстрого продвижения в статусе.       «Даже если это продвижение в роли заложника окончится на женитьбе с принцессой…», – зло подумал Аньлэ.       К счастью или несчастью, она пропала.       И сейчас Аньлэ следовало доказать, что он к этому не причастен, чтобы его положение не стало ещё уязвимее.       ***       Прислуга пропустила его вперёд. Евнух жестом указал на место напротив цензора. Тот уже сидел за низким столиком с письменными принадлежностями. Сзади него находились два помощника, похожие на каких-то чиновников – Аньлэ их не знал, – и два писца также с кистями, тушью и бумагой. В самом дальнем конце стояла ширма. Скорее всего, там был ещё наблюдатель.       Когда Аньлэ сел, Чэнь Чжанму запоздало поздоровался:       – Приветствую принца Аньлэ, – он поднял глаза от какого-то свитка, который тут же перевернул на другую сторону и отложил в сторону, чтобы пришедший не мог разглядеть написанное. – Благодарю за явку. Готовы отвечать на вопросы?       – Готов выполнить свой долг перед его величеством.       Аньлэ специально использовал первое лицо, чтобы подначить молодого чиновника и заставить его высказаться так, как по статусу к принцу обращаться не положено. Однако у того лишь едва дрогнул уголок губ — что-то среднее между усмешкой и спокойствием.       – Где вы были в ночь, когда пропала старшая принцесса?       Простой вопрос.       Аньлэ невольно рвано выдохнул от расслабления, что, к счастью, из-за шуршания кистей писцов услышано не было. И почему он так взволнован, если знает, что ни в чём не виноват?       – В своей резиденции. Слуги и стража подтвердят.       Юйши кивнул. Его лицо ничего не выражало.       – Какие отношения связывали вас со старшей принцессой?       Сложнее. Но всё ещё понятно.       – Нейтральные, – уклончиво ответил Аньлэ, не решаясь ответить «положительные», чтобы не соврать. – Мы с её высочеством принцессой Дэань практически не виделись.       Он решил не добавлять, что более близкое общение с невестой и женщиной её статуса было бы неприличным. Это было бы лишним: казалось бы, что он оправдывается. А надо было держать себя в руках. Тем более перед чиновниками впереди, которые вперились в Аньлэ далеко не добрыми взглядами.       «Немолодые. Ещё при прошлом императоре служили», – заметил принц. – «Не привыкли, наверное, что сяньлэ теперь запрещено держать в качестве рабов, и что теперь мы можем занимать высокие должности»       – Считаете ли вы, что старшая принцесса могла уйти добровольно?       Каверзно. Лучше всего было бы не отвечать вовсе.       – Не знаю. Я не так близко был знаком с её высочеством, чтобы сказать наверняка.       – Наверняка? – зацепился юйши. – То есть мысли у вас всё-таки есть?       Аньлэ на секунду задумался. Затем, чтобы не выглядело так, что он выдумывает ложь, степенно ответил:       – Считаю, у её высочества не было бы возможности сделать это.       – Почему?       – Молодая женщина не смогла бы пройти через всю защиту запретного города.       – А если старшей принцессе кто-то помогал?       Аньлэ пожал плечами:       – Это вам надо выяснять. Мне-то откуда ведомо?       Юйши всего на мгновенье поджал губы, но принц уже записал это в свою личную небольшую победу.       Далее Чэнь Чжанму задал ещё пару стандартных вопросов, на которые Аньлэ ответил без проблем.       – У принца есть враги? – внезапно спросил он вновь безупречно спокойным тоном.       «Понятно», – подумал Аньлэ, раздумывая над ответом. – «Сначала спрашивает несложные вопросы, на которые просто ответить, затем – заковыристый»       – У любого человека есть, – осторожно ответил он.       – Назовите имена. Или должности.       – Я не обязан. Это к делу не относится.       – На допросе нет слов «не обязан», – таким же негромким голосом ответил юйши, игнорируя второе предложение. – Есть долг перед его величеством, как вы ранее верно упомянули.       – В таком случае, врагов нет. Нет тех, кто заслуживал бы внимания его величества.       – Вы уверены? – отнял юйши глаза от списка вопросов.       Это насторожило Аньлэ. Ранее чиновник не переспрашивал, уверен ли он в своём ответе.       Хочет заставить его сомневаться?       Или что-то ещё?       Аньлэ не поддался и кивнул.       – Почему вы отказываетесь от слуг происхождения Юнъаня? Вы не лояльны к коренным жителям?       Надо ли говорить, что этот вопрос был намеренно задан для того, чтобы вывести Аньлэ из себя? Коренными жителями этих земель были сяньлэ! Ему очень хотелось бы это прокричать прямо в лицо составителю вопросов. Благо, вряд ли им был Чэнь Чжанму, с непроницаемым лицом ждущий ответа, поэтому ещё мог держать себя в руках и хотя бы не язвить.       – Мне ближе мой народ.       Голос его не подвёл в отличие от ладоней, с силой вцепившихся в верхний халат, полы которого покоились на коленях.       – Во всех вопросах?       Выругавшись про себя, Аньлэ улыбнулся и сказал:       – Обыкновенно я не заглядываю к каждому встречному человеку в биографию и не смотрю, к какой нации он принадлежит. Мне безразлично во всех неличных ситуациях.       – Женитьба для вас достаточно лично?       Аньлэ улыбнулся ещё шире.       «Тварь»       – Достаточно, чтобы не рассказывать посторонним.       Юйши наконец перестал напирать и продолжил, неожиданно для Аньлэ начиная перебирать бамбуковый футляр на столе, распутывая узел на ремешке. Отчего-то принц напрягся всем телом.       – Ваше высочество, остался последний вопрос…       Крышка открылась, и на ладонь Чэнь Чжанму выскользнула какая-то официальная бумага. Со своего расстояния Аньлэ сумел разглядеть, что это документ.       – Объясните, что это такое? – мужчина расположил к нему документ так, чтобы тот смог разглядеть свою подпись, но не содержание. – Письмо, адресованное за границу. В нём от вашего имени упоминаются дела, которые никак не могут выходить за стены империи. Мы получили его через перехватчиков.       Сердце Аньлэ упало.

2

      Сяо Шивэй засмотрелся на падающий с ветки лист. Всё ещё зелёный, но будто бы уже не такой уж и сочный.       Скоро зима.       Уже через несколько декад осень.       Осень…       Уже вот скоро год он служит во внешнем дворце, выполняя мелкие поручения. Разумеется, из-за того, что он был обучен грамоте, ему могли выдать что-то интереснее уборки или стирки, однако всё было не то. Душа тянулась к чему-то иному, нежели ручной труд.       «Глубоко вздыхаю, скрывая слёзы, скорблю о тяготах человеческой жизни…», – мысленно процитировал Сяо Шивэй, с печалью глядя на уносящихся прочь ласточек.       Ему было откровенно скучно. Хотелось скорее вернуться в свою небольшую комнатку, достать курагу, заварить чай…       Но шорох шагов и приглушенный шепот заставили его замереть. В саду, за изгородью из цветущих пионов, две женщины склонились над корзиной с бельем. Одна – молодая служанка с усталыми глазами, другая – постарше, с властной осанкой, в одежде, выдающей бывшую кормилицу.       – Уважаемая кормилица, пятно никак не отстирывается даже со способом, о котором вы рассказывали… – щебетала виновато девушка, сидя на корточках перед чаном с водой.       – Девочка, ты для этого меня позвала? – по силуэту, слуга понял, что кормилица сложила руки на груди. – Ты думаешь, это можно носить? Перестирывай, пока руки не сотрёшь. Чтобы было всё бело как снег, Яомао.       Поняв, что это обычный разговор, Сяо Шивэй уже хотел тихой поступью уйти убираться в другое место, как вдруг услышал кое-что интересное. Девушка по имени Яомао огляделась и шепнула ещё тише:       – Вы слышали, что говорят?       Видимо, подогревая интерес кормилицы, служанка на мгновенье замолчала. Однако тут же тихо воскликнула:       – Старшая принцесса пропала..! Знакомые служанки сказали…       Следом, когда послышался звонкий удар ладони о затылок говорливой Яомао, Сяо Шивэй, осматриваясь в поисках ниши в стене, где можно было спрятаться на время диалога, подумал, что за подслушивание подобного его могут и казнить. Семья его величества неприкосновенная даже на словах.       Сяо Шивэй как раз успел пройти на корточках под защитой кустов до бортика галереи, мощённой половицами, чтобы не быть замеченным, когда кормилица зло зашипела:       – Тише, глупая! Такими речами ты всё равно что отравляешь его величество, да благословят его боги!       Доставая из кармана рукава тряпку, слуга встал на колени так, чтобы его всё ещё не было видно со стороны речушки, где разговаривали женщины, и принялся притворно тереть одну из досок. Он ничего не видел, ничего не слышал. Он глух, слеп, нем.       – Ах, я слышала от наложницы, люди говорят, сбежала к какому-то учёному. Из-за любви! – кормилица зацокала. – Император то в гневе, то в трауре, места себе не находит от переживаний. Гвардейцы и евнухи копают. Тихо. Чтобы слухов не было. Если узнают, что́ мы болтаем, нам не жить!       – Сбежала! – ахнула девушка. – Как?! Ох, если правда, дворец перевернётся!       – Молчи, – оборвала кормилица. – Кто услышит, наши головы повесят у ворот…       – А ты что тут делаешь?       Последнее было адресовано уже Сяо Шивэю, не заметившему, как сзади к нему кто-то подошёл. Обернувшись и тут же встав, слуга, отряхиваясь и кланяясь, разглядел дорогую одежду и сильно молодое лицо. Юноша был не последним во дворце, если судить по внешнему виду. Студент здешней академии при дворце, готовящийся стать учёным, подумал Сяо Шивэй.       – Убираюсь, господин, – выпрямившись, слуга увидел медленно поднимающиеся брови юноши. Сердце Сяо Шивэя забилось с новой силой: был замечен за подслушиванием опасных сплетней, так ещё и, по-видимому сказал какую-то глупость скорому учёному!       Он уже готовился извиняться, как вдруг из-за изгороди донёсся голос кормилицы, строгий, но изрядной долей почтения:       – Ваше высочество второй принц! – она склонилась в низком поклоне, и Яомао, ахнув, последовала её примеру, уронив мокрую ткань в чан.       Сяо Шивэй замер, кровь отхлынула от его лица. Он будто бы даже забыл, о чём говорили женщины минуту назад. Всё его сознание занимало одно слово:       Принц?       Достаточно ли он хорошо его поприветствовал? Не испортил ли вид на сад или речку своей фигурой не слишком приглядной? Не отравил ли настроение?       – Уборка? – переспросил принц, коротко кивнув служанке и кормилице. Он наклонил голову, снизу вверх рассматривая Сяо Шивэя, как редкую птицу. – Ты прячешься, как вор.       Слуга мысленно простонал, уже представляя себя на виселице.       – Заметил пятно на доске, – смутившись, принялся он оправдываться. – Подумал: увидят господа, испортят себе день.       Принц непонимающе уставился в доски. Было чисто. Даже не мокро. Спрашивается, что оттирал?       – А пятно-то где?       – Оттёр.       – А сидел здесь зачем?       Сяо Шивэй почувствовал, как язык становится ватным.       – Устал, – наконец выдавил он, опуская глаза так низко, будто виноват не перед принцем, а перед самой землёй. – Работы много, ваше высочество. Подумал, никто не заметит.       Принц качнул головой, как бы соглашаясь с каким-то собственным выводом, и шагнул ближе. Теперь между ними было всего несколько локтей. Молодое лицо, открытое, но с тенью скуки во взгляде, было слишком близко.       – Никто не заметит? – он чуть улыбнулся. – А если замечу я?       Сяо Шивэй сглотнул, ладони похолодели. Казалось, за изгородью снова шевельнулась ткань или тихо всхлипнула Яомао, но он уже не смел повернуть головы.       – Ваше высочество... я... – слова застряли в горле.       Принц смотрел пристально, дольше, чем стоило бы для пустого разговора. А потом вдруг мягко произнёс:       – Ладно. Не дрожи так. Я не скажу. Но если уж сидишь – слушай аккуратнее.       И в этих словах было одновременно предупреждение и... странная насмешливая доброта.       После этого принц ушёл.       Немного помявшись, столкнувшись взглядами с кормилицей и служанкой, Сяо Шивэй всё же развернулся и отправился в противоположную сторону, решая, что в ближайшее время, дела со сплетнями он точно вести не будет после такого.