Глава 1. Эмилия

— Поезд приближается к станции Прага, — произнёс женский голос на чешском и я поняла каждое слово. Хорошая новость: пять лет тайного обучения у настоятельницы не прошли даром. До сих пор не понимаю, как только нас не подловил отец? Об одной только мысли о нём у меня ноют запястья. Папа оставил мне прощальный подарок в виде четырёх багровых синяков, повторяющих контур хватки его пальцев. Так порой случалось, когда я делала что-то не соответствующее представлению отца о манерах юных дев. Пусть за окном и был двадцать первый век, мужчину, что по документам считался моим папой, легко было принять за фанатичного инквизитора прямиком из Италии. И я сейчас не столько о его внешности, сколько о взглядах на жизнь и особенно на то, как и что женщина должна. В купе стояла невыносимая жара даже несмотря на ветер, что задувал в открытое окне. Я постеснялась закатать рукава водолазки, поскольку напротив меня сидела довольно милая пожилая женщина. Мне не хотелось, чтобы она начала беспокоиться и уж тем более расспрашивать у меня, откуда взялись синяки. Я давно покончила с попытками найти помощь у посторонних. Это всегда кончалось слишком плачевно не столько для меня, сколько для них: папа умел делать так, чтобы люди исчезали. Он давно усвоил и принял, как данность, множество ужасных вещей, лишь бы сохранить свою секту в целости и безопасности. Очаровательная старушка подсела ко мне еще в Дрездене и, признаться, ее присутствие очень отвлекало от тревоги, которая сжимала мое сердце в тиски каждый раз, когда через громкоговоритель что-то объявляли или поезд замедлял ход. Я все боялась, что отец очнется раньше, чем я рассчитывала. Перед выходом, как назло, все пошло не по плану и пришлось импровизировать. Жестко импровизировать. Очень. В голове всплывали одна за другой картины, с всевозможными вариациями наказаний, которые мог бы изобрести отец, попадись я с поличным, и каждая полотно было кровавее предыдущего. Второй побег он мне не простит. Я шла ва-банк, рискуя буквально всем – своей жизнью. Ужасные картины наверняка бы преследовали меня, если бы старушка, сев напротив меня, не достала из сумочки колоду с «Уно», в которым мы играли последний час и общались. Мы прекрасно провели время, праздно разговаривая на родном немецком и играя в «Уно». Она возвращалась в Прагу по работе, а я, по официальной версии, недавно поступила в местный университет. Держась этой истории, мне не приходилось раскрывать перед новым знакомцем темную и весьма грязную подноготную семейства Миллер. — Эмилия, а каким номером краски ты пользуешься, не подскажешь? — спросила старушка с очаровательными ямочками на щеках. Не поняв вопроса, я несколько раз медленно моргнула и только потом до меня дошло: она думает, что волосы крашенные. Я ппостаралась вежливо улыбнуться, но почувствовала, как щёки обдало жаром. Минус бледной кожи: достаточно немного засмущаться, и ты уже выглядишь со стороны, как варёный рак. Эта особенность всегда ставила меня в неловкое положение при редких возможностях пообщаться с кем-то вне паствы на севере Германии, откуда, путём долгих усилий, я всё же сбежала. — Ой, нет-нет, я не крашенная. Волосы с рождения такие белые, — я повернулась к окну и увидела из-за игры света в отражение своё лицо: упругие локоны непривычно спадают ниже плеч, а выраженные скулы и, слишком тёмные для такого цвета кожи, губы, неизбежно привлекали взгляд. Стоило мне выйти из дома без покрытой головы, как отец приходил в ярость. Возможно, в глубине своей души, он считал меня дьявольским отродьем, ниспосланным свыше главе прихода за грехи. Не желая углубляться в семейную историю, я дала новой попутчице короткое объяснение: — В детстве много раз хотела перекраситься из-за насмешек одноклассников, но мой отец, знаете, был старых порядков. Запрещал даже тушью пользоваться в старшей школе. «Которую, к слову, я посещала всё там же, в приходе, изолированная от “развратного воздействия современного мира, чтобы избежать плотских утех и сохранить чистоту души”, если использовать прямую цитату из проповедей, которые мне приходилось выслушивать каждое второе воскресенье месяца». Я увидела, как после моих слов лицо женщины помрачнело, а глаза наполнились искренним состраданием: — Был? Он умер? Я подумала, что лучше бы так оно и было, но тут же осеклась и произнесла вслух лишь: — Мы не общаемся. Теперь, — “с того момента, как я столкнула его с лестницы, сбегая из дома”, — Всё довольно непросто в нашей семье. Давайте лучше доиграем и не будем о грустном? Поезд вот-вот прибудет. — Конечно, милая. Конечно, — старушка опустила взгляд на карты и сделала ход. — Уно. В моей руке раскидисто лежал увесистый веер из игральных карт. Я вдумчиво посмотрела на последнюю карту, что держала старушка и наугад положила синюю пятёрку. Она довольно улыбнулась, будто кот, стащивший со стола крынку сметаны: — Вмастила! — и я вижу, как на мою пятёрку ложится такая же. — Отличная игра, Ивон. — Давай потихоньку собираться? Я кивнула и поднялась, чтобы спустить с верхней полки чемодан. Ивон Полански быстро достала дорожную сумку и засуетилась мне на помощь: — Давай-ка помогу. — Не стоит, не переживайте… — только и успела я произнести, но старушка уже подхватила чемодан с другого конца и замерла. — Такой лёгкий! — искреннее удивление не скрылось от меня. Я замялась: не рассказывать же, что у меня было не так много времени на сборы, пока отец без сознания лежал у подножия лестницы. — В новую жизнь с новыми вещами! — старалась произнести я весело и беззаботно, но голос к концу предложения предательски дрогнул. К счастью, Ивон не стала мучить меня дальнейшими расспросами и вместе мы поспешили к выходу. Поезд начал притормаживать. Через стеклянные двери замелькали серые платформы. Вот-вот должна была начаться новая жизнь: больше никакой Германии, никаких избиений отца и равнодушия матери. Новый город. Новая жизнь. — Готова? — Да, — сказала я и сделала глубокий вдох, придавая себе смелости. — Всё будет хорошо, — Ивон подбадривающе похлопала меня по плечу. — Обязательно будет. Как же я тогда ошибалась.