Санджива-нарака

      Киёми резко распахивает глаза и подскакивает на футоне, пряча влажные от слез щеки в ладонях. Что ей снилось? Какой-то кошмар, но вспомнить детали уже не выходит. Едкое послевкусие горечи остается на языке.       Жидкая серость утра сочится сквозь запахнутые сёдзи, рассеивается по соломе татами. Киёми валится назад, утирая щеки, убирает от лица растрепанные налипшие волосы.       Кошмары ей давно не снились. Они мучили ее после смерти матери, но отступили со временем. Внезапно пришедшая тревога удивляет.       Чувство пустоты тянет, подниматься в холодное утро совсем не хочется.       За фусума слышатся приглушенные шаги. Пара мгновений — и створки шуршат, впуская внутрь комнаты служанок.       — Госпожа, пора вставать, скоро приедут гости, — мягко говорит одна из них, и приходится скинуть с себя теплое одеяло и все-таки встретить новый день.       Киёми умывается теплой водой, и остатки сна утекают вместе с прозрачными каплями. Служанки расчесывают длинные волосы, подают завтрак.       На плечах тяжелеют слои тканей. Сверху — амарантовое расписное хитоэ.       Служанки неловко толпятся у двери, дожидаясь своей хозяйки, и Киёми бодрится. Она не даст какому-то глупому кошмару испортить день.       Гости приехали к отцу, да и сегодняшняя встреча кажется незначительной, но не для нее. Ей не так часто позволялось выходить в свет, несмотря на безграничную любовь отца. Множество условностей отгораживали ее от мира, и зачастую она пропадала в своей комнате, упражняясь в стихах и разучивая танцы. За расписной бёбу она терпеливо ждала, что изменения обязательно придут.       Киёми заталкивает дурное предчувствие и остатки въевшегося в мысли кошмара поглубже внутрь.       Сегодня — ее шанс проявить себя. Ее обязанности — смирно сидеть, пока гости наслаждаются отдыхом, прикрывать лицо веером и поддерживать беседу. Если она понравится кому-то из гостей, то, может быть, о ней замолвят словечко при дворе.       Ее жизнь проста и понятна: получить хорошее воспитание, привлечь мужа получше — вот и все, что от нее требуется. Но Киёми хочется большего. Жизнь придворной дамы манит ее. Сколько новых, захватывающих впечатлений! Бывать подле принцесс, а может даже сопровождать самого императора, жить в богатстве и роскоши, быть в самом центре событий.       Здесь, в отцовском доме, неплохо. Но как же уныло и скучно жить в глуши! Когда до них доходят новости о новой моде, в столице уже носят что-то другое. А ждать новые ткани и вовсе невыносимо. Императорский дворец кажется отголоском недосягаемых высот, и Киёми нет-нет да думает, что будь отец половчее, мог бы выхлопотать для себя место поближе к столице.

***

      Гости прибыли, когда солнце уже давно разогрело унылый сад. Киёми вышла ненадолго — проветрить мысли. Скрученные, как в танце, ветви спящей сливы поблескивают от влаги растаявшего снега, по коричневой продрогшей земле, мокрой и неприглядной, весело скачут маленькие птички, рыщут в поисках пропитания. Киёми наблюдает за ними с энгавы, пытаясь скрыть от служанок радость. Сердце трепещет от предвкушения чего-то нового и неизведанного.       Что несет с собой этот день?       Дворец манит лоском и своей насыщенной жизнью, но Киёми понимает, что скорее выйдет замуж, чем попадет на службу. Будет ли сегодня среди гостей тот человек, который захочет сделать ее своей женой?       Киёми мечется. Ей хочется попробовать все — и жизнь во дворце, среди образованных и интересных людей, и замужество, желательно счастливое.       Однако, она не знает, какой человек будет подходящим. Отец не допустит, чтобы ее будущий муж был плохим человеком, ведь правда? Ее красота и ум стоят дорого. Она не должна достаться кому попало. Но что, если отец обманется титулом или богатством и все-таки отдаст ее в жены кому-то недостойному? Что если муж окажется стариком или будет к ней жесток? Что, если не станет навещать ее? Сколько пролитых слез сулят брачные узы?       Киёми трясет головой, отбрасывая тревогу. Нет, замуж она успеет. Да и мало ли хороших мужей при дворе? Она должна попасть во дворец. Очаровать гостей не красотой — красноречием. Разве не ради этого она так много старалась?       — Госпожа, отец зовет вас, — кричит служанка. — Ох, уйдите с холода! У вас лицо все покраснело! Придется подождать, пока румянец сойдет, идите же скорее в тепло!       Только теперь Киёми замечает, что подрагивает от холода. Мгновение она растерянно смотрит на служанку, но делает неловкий шаг внутрь комнаты, в последний раз оборачиваясь на сад.       Пестрая кошка медленно подбирается к одной из суетливых птичек. Кошка гнется к земле, прижимает уши, готовится к прыжку, и Киёми хочет спугнуть кошку, но служанка закрывает за ее спиной сёдзи — нет времени на глупости.

***

      В большом зале непривычно оживленно. Киёми сидит, поджав под себя ноги и ждет, пока служанка раздвинет фусума, и отец попросит ее войти. В такую глушь нечасто заезжают люди. Нужно пользоваться любой возможностью блеснуть собой, чтобы скорее выбраться отсюда.       Разговор становится громче, когда, наконец, разъезжаются двери.       — Присядь с нами ненадолго, — говорит отец, и Киёми, с радостью демонстрирует свои хорошие манеры: как была, на коленях, проходит внутрь, присаживается от отца чуть поодаль, прикрываясь алым складным веером. Вот он — ее час, и предвкушение сильнее бурлит в груди.       Но мужчины, бегло оценив ее взглядом, возвращаются к разговорам. Они обсуждают совершенно непонятные и неважные для нее вещи. Киёми некуда вставить и слово. Они уже общались с отцом некоторое время, прежде чем ей было позволено войти, но до сих пор говорят все больше о делах, нежели о вещах более приятных и отвлеченных.       Киёми, скучая, смотрит то на отполированный пол, то на мужчин, которые, что весьма досадно, не обращают на нее должного внимания. Неужели она им неинтересна?       Один из них, однако, уже не так внимателен к беседе и то и дело поглядывает на Киёми.       Он хорош собой, ладно сложен и невзначай улыбается ей, пока Киёми стыдливо опускает взгляд. Она специально подобрала красный веер, чтобы выигрышно подчеркнуть свои удивительные янтарные глаза, и теперь их необычный медовый цвет должен маняще сиять, пленяя мужчину напротив. Это игра, мастерству которой ей еще только предстоит обучиться, но она делает успехи, завладевая его вниманием.       Господин Такахаши служит в столице, как и все присутствующие. Увезет ли он ее с собой, или так и оставит здесь, умирать от скуки, в ожидании очередной мимолетной встречи? Будет ли гостить достаточно долго, чтобы сделать ее своей женой?       Его внимание ободряет, и Киёми в своем желании показаться образованной и осведомленной, напряженно слушает разговор.       Она подгадывает момент и ловко вставляет цитату из недавно прочитанного стихотворения, и взгляды вдруг обращаются на нее. Довольные гости смеются, серьезные мужские разговоры отходят на второй план, и главной темой этого вечера становится она.       Киёми купается во внимании, отвечает то одному, то другому, стараясь не казаться слишком открытой, оставляя их воображению дорисовывать картину ее ума. С ней может быть интересно — это она пытается донести.       Отец довольно расселся на подушке, поглаживая бороду с проседью.       Фусума шумно раздвигаются, и в комнату вбегает слуга. Неслыханная дерзость! Отец мрачнеет, готовый разразиться бранью на нерадивого мальчишку, но тот, чуть ли не ползая, расшаркивается в извинениях, подбирается к отцу и шепчет что-то ему на ухо.       Киёми хмурится. С таким трудом заработанное внимание ускользает, комната затихает, ожидая вестей.       Отец поднимается с места, его лицо бело, как первый снег. К недовольству и досаде Киёми примешивается волнение.       — Простите, господа, боюсь, мне придется ненадолго оставить вас. Служанки здесь? — обращается он к слуге, и мальчишка кивает, подзывая руками женщин.       Они заходят в комнату, и Киёми безропотно поднимается на колени, склоняет голову в прощальном жесте и едва держит лицо, чтобы не показать всего разочарования. Глупое отродье портит ей вечер. Все годы, что она провела за закрытыми дверями, внезапно пролетают перед глазами бесконечной лентой. Сколько еще ей придется ждать подходящего случая? Но делать нечего, она семенит на коленях к выходу, пряча лицо за шелковыми прядями длинных волос.       Ночь обещает быть холодной. Поднялся ветер, и еще недавно серое небо алеет, всполохи солнечных лучей поджигают облака. Сад шумит, обещая непогоду.       Масляная лампа коптит, потрескивает фитиль. Кисть в руке дрожит, линии выходят неровные, грубые, но Киёми продолжает старательно выписывать символы, оттачивая мастерство.       Обычно каллиграфия помогает привести мысли в порядок, но сейчас Киёми не может думать ни о чем кроме отца и вестей, что так напугали его. Но и отложить кисть в сторону тоже не может — лучше занять себя чем-то, чем думать об отце. Кончилась ли встреча? Позовут ли ее сегодня снова? Неопределенность пожирает Киёми изнутри. Знаки выходят неровными и небрежными.       Она вздрагивает от скрипа с энгавы. За тонкой бумагой движется тень. С замиранием сердца Киёми смотрит на то, как медленно под натиском чужой руки сдвигается перегородка.       От страха она не может ни вдохнуть, ни позвать служанок.       В щели показывается окрашенное в розовый лицо господина Такахаши, и чувство нарастающего волнения затмевает страх.       Киёми слишком поздно понимает, что разглядывает господина в упор, что лицо ее и вовсе не прикрыто, и, словно напуганный кролик, подпрыгивает на месте, прячась за расписной бёбу.       — Я напугал вас, госпожа Хамуро?       — Вы пришли неожиданно, должна признать.       — Тем лучше, я смог еще раз взглянуть на ваше прекрасное лицо.       Сердце Киёми начинает стучать быстрее. Бёбу скрывает ее озарившееся улыбкой лицо. Она слышит его шаги внутри комнаты.       — Вы льстите мне, господин Такахаши.       — О, вы помните мое имя, я счастлив от одной лишь мысли об этом.       — Я обучена манерам и помню всех гостей.       — Что делает вас только желаннее в моих глазах. Я проделал к вам такой путь, отыскивая вашу комнату, вознаградите же меня, позвольте рассмотреть вас…       Его голос оказывается совсем близко к перегородке, и у Киёми перехватывает дыхание. Щеки горят, но она не позволяет смущению лишить ее второго шанса, так удачно подвернувшегося под руку.       Киёми, делает глубокий вдох и выглядывает за перегородку так, чтобы лишь половина ее лица оказалась на виду. Она должна подразнить Такахаши еще немного, раззадорить его, чтобы он попал в ее сети и крепко запутался в них, и ей кажется, что у нее обязательно получится.       Где-то в глубине дома слышится шуршание дверей, и Киёми испуганно дергается назад, целиком скрывается за бёбу. Разочарование снова захватывает ее. И почему сегодня все идет наперекосяк, когда казалось, что удача поймана за хвост?       — Я вернусь позже, — горячий шепот Такахаши звучит совсем близко, и уже через мгновение он исчезает, словно его и не было в комнате.       Двери раздвигаются, и внутрь заглядывает служанка. Ее туповатое лицо всматривается в сумрак комнаты. Киёми зло оборачивается на нее, глядя в упор.       — Простите, госпожа. Мне показалось, что у вас какой-то странный шум…       «Глупая девка. Прикажу высечь», — думает Киёми.       — Нет здесь никакого шума. Не видишь что ли, я всего лишь раскрыла бёбу и любуюсь росписью. Тебе, конечно, этот досуг совершенно невдомек!       Киёми стремительно поднимается на ноги, и служанка пугается ее злости. Она виновато сжимается, опуская глаза в пол, и, наконец, отходит от двери, позволяя Киёми выйти. Раз уж ей все равно помешали насладиться обществом господина Такахаши, то она хотя бы попытается узнать, что все-таки случилось у отца.       Киёми спешит по коридору. Слои ткани путаются в ногах. Служанка понуро плетется позади, уговаривая юную госпожу вернуться и не позорить отца. Хотя бы встать на колени, как полагается настоящей аристократке. Это блеяние Киёми быстро надоедает.       — Да замолчи ты! — шипит она, и служанка, наконец, смолкает, покорно следуя за хозяйкой.       В комнате отца снуют тени. В темноте никто не заметит ее, если она будет вести себя тихо.       Киёми замедляет шаг, вслушиваясь в напряженные голоса.       Служанка тут же начинает протестовать.       — Госпожа, если вы еще хоть шаг сделаете, я расскажу вашему отцу, что вы подслушиваете мужские разговоры. Он вам этого с рук не спустит!       — Если ты не прекратишь сейчас же, я прямо тут тебя высеку.       Злость Киёми закипает. Как смеет эта девка ей указывать? Она не выполняет свою угрозу лишь потому что знает: если отец их услышит — ей и правда достанется.       — Я закричу, и ваш отец сильно разозлится!       Киёми лишь сильнее хмурится. Чего пристала эта дура? Какое ей дело то того, что она собралась сделать? Она быстро соображает, чем бы припугнуть служанку.       — Я скажу ему, что случайно поймала тебя на подслушивании. Кому он поверит? И тогда розгами ты не отделаешься.       Служанка плотно сжимает губы, чуть ли не плача, и Киёми отворачивается, ликуя про себя: наконец-то, эта заноза отвязалась. Глупышка ничего не может сделать, только трястись.       Чем ближе они подбираются к комнате отца, тем выше риск быть обнаруженными, и они обе стараются вести себя как можно тише.       За тонкой бумагой двигаются размытые силуэты. В комнате витает суета: люди-пятна дрожат, рвано ходят внутри. Киёми затихает перед перегородкой.       — Если новости правдивы, то нужно срочно принять меры, — тень с голосом отца звучит неуверенно, и беспокойство, сокрытое у нее внутри, рвется наружу с новой силой.       Киёми знает, что вокруг неспокойно. В их глуши, на краю владений императора, волнений было не избежать. В стране неспокойно. Сильные маги пытаются захватить власть, понемногу откусывая земли у самых незащищенных территорий — у границ. Но Киёми не вслушивалась в разговоры об этом. Ее это никак не касается, она живет в хорошем доме, под охраной. Ничего плохого не может случиться. Тогда почему отец так обеспокоен?       — В столице беспорядки, они подобрались даже к дворцу, — говорит другой голос, и Киёми зажимает рот рукой, чтобы не издать ни единого звука. Она не интересуется делами границ, но если стычки происходят даже в столице... Неужели все так серьезно?       В волнении Киёми не замечает, как пятна теней кляксой расползаются по рисовой бумаге. Пищит напуганная до смерти служанка, и дверь отъезжает в сторону.       Обеспокоенные глаза отца наполняются гневом в тот же миг, как он видит Киёми.       Сердце на миг перестает биться. Отец хмурится совсем непривычно, не по-доброму и, вместо того, чтобы просто прогнать ее со служанкой, вдруг, хватает за хитоэ.       — Паршивая девчонка! — шипит отец, и Киёми таращится на него огромными глазами. Он никогда не позволял себе говорить с ней так грубо. От страха она забыла, что собиралась подставить служанку под удар.       — Высечь тебя мало!       За его спиной мелькает еще несколько мужчин. Может, отец разыгрывает представление для них?       — Отправляйся в комнату, и не смей мне перечить! А ты куда смотрела? — поворачивается он на служанку. — Завтра решу, что делать с тобой, глупая ты девка!       Служанка лепечет извинения, рассказывает, что пыталась отговорить госпожу.       Отец отталкивает Киёми от себя. В неверии, она отшагивает, разворачивается, и быстро семенит обратно в свою комнату. Ее испугало то, как внезапно переменился отец. Хочется верить, что дело совсем не в ней, но другой вариант нравится ей гораздо меньше.       Она добирается до комнаты, но служанка не заходит с ней, а кланяется, собираясь задвинуть фусума. Киёми сразу же останавливает ее:       — А ну оставайся тут, — говорит она, и девчонка вся сжимается, горбится, но проходит внутрь,       — Поможешь мне раздеться. Еще не хватало звать тебя.       На душе все также неспокойно. Отец, только недавно такой приветливый и заботливый, переменился слишком резко. Но если бы случилось что-то по-настоящему важное, он же сказал бы об этом ей, правда?       Киёми хочется верить в это, но в то же время она знает: отец, при всей его любви, далеко не всегда считает нужным посвящать дочь в свои дела. Мол, не пристало женщине слушать о волнениях.       Склизкое ощущение сегодняшнего предрассветного кошмара снова заползает в грудь, и Киёми напрягается, нервно отмахивается от служанки, которая уже протянула руки к завязкам хитоэ.       Она давно уже не маленькая девочка. Она полноправная хозяйка дома! Слабая мать не родила больше ни дочерей, ни сыновей, а другую жену отец так и не привел в дом. Киёми знает свое место, но обида все равно сидит внутри. Отец вышвырнул ее, как грязную кошку!       В саду что-то трещит. Кажется, что снаружи кто-то перешептывается.       Киёми замирает, затихает, вслушиваясь в тишину приближающейся ночи.       Все тело напрягается, но она уговаривает себя, что то просто ветер в саду играет с остатками листвы или дворовый кот на дерево залез и шелестит ветвями Она прислушивается. Наверняка ей просто показалось. За сёдзи становится тихо, блеклый отсвет подвесных фонарей вырисовывает тенями вены на бумаге.       Служанка тоже напряжена, вероятно, и она чувствует что-то неладное. Они обе стараются не издать ни единого звука. Все вокруг замерло в ожидании.       Треск повторяется.       — Госпожа…       — Молчи.       Киёми все успокаивает себя, старается держать себя в руках, не поддаваться панике, но в груди все клокочет, рвется от этих зловещих шорохов.       Что-то шелестит на энгаве, и Киёми вместе со служанкой вздрагивают.       Сёдзи, ведущие в сад, разъезжаются. Медленно. До невыносимого медленно.       Сердце пропускает удар, словно отдыхая, прежде чем забиться с удвоенной силой. Внутрь пролезает рука в простом, деревенском хитатарэ. Киёми до последнего надеется, что это господин Такахаши решил над ней так зло подшутить. Бежать или не бежать?       Ноги не слушаются, обессиленно подгибаются в коленях, предательски тянут ее на пол. Она оторопело смотрит, как грязный, небритый мужик заваливается внутрь. В его руке сверкает нож. Мягкий свет фонарей скользит по лезвию тонкими лучиками, опасно блестит, завораживающе переливается.       Первой кричит служанка, и вор сразу же оказывается рядом с ней: хватает за ворот, и бесшумно перерезает тонкую шею. Кровь водопадом стекает на грудь, впитывается в одежду служанки, а все, о чем может думать Киёми — лишь бы не испачкать любимое хитоэ. Она приходит в себя лишь когда тело с глухим ударом падает на пол.       Надо бежать! Куда угодно, куда глаза глядят! Надо найти отца, позвать всех мужчин на помощь!       Вор перешагивает через тело, с гадкой ухмылкой подходя все ближе.       — А красивая ты девка! Будь умницей, не кричи, жаль будет такую портить.       Киёми срывается с места и с остервенением отталкивает разбойника в сторону, выскакивая прочь из комнаты. Она даже не знала, что в ее маленьком хрупком теле может быть столько силы.       Дом — сплошной лабиринт. Нужно лишь затеряться в комнатах, отыскать отца, гостей, да хоть кого-нибудь! Дурацкие подолы платьев мешают как никогда в жизни, хочется оторвать их и выбросить к чертям, но ей остается лишь кое-как на ходу подбирать ткани и надеятся, что она не запнется о собственные юбки на радость грабителю.       Распирающий ужас подхлестывает бежать быстрее. Она несется как загнанная лошадь: нет времени даже вдохнуть толком, и Киёми почти не дышит, отчаянно бежит на одном дыхании. Татами хрустят под ногами, она летит по галереям, мимоходом стуча во все двери, хлопая по балкам, по перилам — пытается шуметь как можно громче. Голоса нет, словно призрачная рука беспощадно сдавила глотку, мешая закричать и позвать на помощь.       Наконец она слышит, как пробуждается поместье. Где-то в глубине кричат люди, впереди что-то вспыхивает, и она с ужасом видит как разгорается яркое пламя, быстро пожирая бумагу перегородок.       Поворот направо, поворот налево, еще раз налево и бежать, бежать, бежать. Надо открыть и другие сёдзи, оттолкнуть посильнее, чтобы дерево как можно громче ударилось о балку, надо поднять еще больше шума!       Вокруг переполох, отовсюду выбегают слуги, раздаются крики. Трещит подожженное дерево, едко пахнет дымом и гарью.       За следующим поворотом Киёми видит господина Такахаши. Он бежит навстречу, отталкивая от себя мельтешащих слуг. Сердце трепещет в надежде: вот он — ее спаситель! Она бросается к нему из последних сил и изнеможденно припадает к груди.       — Помогите! — просит надрывно, готовая упасть от бессилия и страха. Но господин Такахаши отталкивает ее от себя, и Киёми падает на пол, растерянно глядя в лицо человека, который еще недавно занимал ее мысли.       — Отойди, дура, что б тебя! — кричит он и, перешагнув через нее, бежит прочь.       Киёми не верит своим глазам, но ей некогда думать о его отвратительной трусости.       Что делать? Куда бежать теперь?       Она с трудом поднимается на ноги, одежда измята, ладонь саднит — поцарапала о дерево перегородки. Скорее к отцу!       Киёми снова бежит, петляет по коридорам, которые известны ей с самого детства. Она выбивается из сил, тянет за собой слои тяжелых тканей, но не останавливается, пока не достигает, наконец, фусума отцовской комнаты.       Рвется бумага, глухо трещит дерево, сквозь перегородку вываливается отец, падая навзничь. За ним выходят двое рослых мужчин в перепачканной обветшалой одежде, почти черные в желтых всполохах огня.       — Отец! — кричит Киёми, и он оборачивается, глядит на нее глазами, полными ужаса и отчаяния.       — Беги, — шепчет он одними губами, и мужчина вонзает в него кинжал, а затем еще раз, и еще.       — Да что ты как в первой?! — второй мужик наклоняется и одним точным ударом в сердце добивает отца.       Киёми оторопело смотрит на искалеченное тело, и слышит себя со стороны. Слышит как истошно кричит, не в силах ни наброситься на разбойников, ни убежать.       Густая вишневая кровь течет на татами, расползается пятнами, пропитывает солому.       Один из разбойников грубо хватает ее за плечо.       — Э, гляди, какая, — говорит он, и тащит Киёми за шиворот в комнату.       Он швыряет ее на спину, и она падает так же беспомощно, как мгновение назад ее отец. Разбойник пристраивается сверху, не церемонясь, откидывает слои одежды, обнажая ее ноги. Киёми истошно кричит, дергает слабыми худыми ногами, пытается оттолкнуть мужчину. Нож в руке разбойника оказывается слишком близко к ее горлу, почти царапает шею.       — Лежи смирно, не то мне придется трахнуть труп.       Сердце проваливается вниз. Так ли страшно умереть? Или страшнее, что эти мужчины будут измываться над ней, насиловать по очереди, пока не надоест? И лишь потом, если им будет так угодно, зарежут ее так же, как и отца, как простую скотину.       Киёми в ловушке, полностью в их власти. Мужчина стягивает штаны до колен, и она отворачивается, чтобы не смотреть на происходящее. Не видеть того, что он собрался с ней делать.       Она слышит шум и крики словно из-под толщи воды. Страх сковывает ее. Лишь бы все кончилось быстро, иначе ужас разорвет ее сердце на части.       — Тогда я тебя сам трахну, — второй грубо стаскивает его с Киёми, дергая за ворот хитатарэ. — Не видишь, девка знатная. Слезай с нее и вяжи. Товар не порти. Потом служанку какую-нибудь трахнешь. Наверное, это дочка этого…       Он пинает тело отца, и Киёми вскрикивает. Горечь невыносима, а ноги уже не скованы длинными подолами, и она с силой пинает разбойника в грудь, отталкивая подальше от себя.       Он валится на бок, нож вываливается из его руки, громко бряцая о пол, и Киёми остервенело рвется в последний бой, забывшись от горя и ненависти. Она бросается на мужчину вцепляясь в лицо: царапает ногтями, пытается укусить за подбородок, клацает зубами, точно она и не человек вовсе, а бешеная собака.       Чья-то рука грубо хватает ее за волосы и резко прикладывает о пол.       От боли искры сыплются из глаз, руки сами собой хватаются за затылок, отпуская убийцу. Она скулит и сворачивается клубком, силясь убежать от этой боли. Голова трещит будто собирается расколоться надвое.       — Сука! — кричит один из них, и под ребра прилетает еще один удар, и дыхание перехватывает. Бок тянет, ноет, и Киёми не выдерживает. По щеке скатывается слеза. Из последних сил она пытается встать на четвереньки, отползти, но ее хватают за ноги и тянут так сильно, что она снова валится на пол, ударяясь лицом.       Один из разбойников вертит ее, ставит на колени, чем-то вяжет руки.       Люди невыносимо громко кричат. Хочется, чтобы они замолчали. Чтобы исчез этот невыносимый запах гари. Киёми дезориентирована, голова разрывается, и хочется зажмурится посильнее, чтобы просто перетерпеть ужасную боль.       В еще недавно холодном доме становится душно и жарко, треск огня мешается с беготней и плачем. Сознание не успевает за происходящим, и Киёми будто и не участник этого кошмара, а посторонний зритель.       — Эту забираем, тащи ее, пока мы все здесь не поджарились.

***

      Киёми с трудом передвигает ноги, то и дело поскальзываясь на подмерзшей земле, но ее безжалостно толкают в спину, поторапливая. Низ одежд изодран и запачкан грязью и кровью. Галереи, сад, каретная — картинки бессвязно меняются сами собой, и Киёми уже не пытается собрать реальность воедино.       За спиной горячо — огонь разошелся, и поместье, ее родной дом, горит, но она думает лишь об отце, о его огромных от ужаса стеклянных глазах. Думает о том как ему там будет невыносимо жарко, о том как его тело будет плавится и обугливаться, о том что он сгорит дотла вместе с их любимым домом. Обратится ли он в неупокоенного призрака? Отомстит ли ее обидчикам?       Слез нет, есть только сковавший тело невыносимый ужас.       Ее и еще несколько служанок заталкивают в повозку. В очертаниях она смутно узнает собственную гисся, теперь превратившуюся в ее тюрьму. Следом залезает мужчина, жмет ее к служанкам.       — Чего уставилась? — плюет он ей в лицо, и Киёми опускает глаза в пол, дрожа от ужаса. В голове совершенно пусто. Она уже не надеется ни на спасение, ни на чудо. С ней в любом случае сделают что-то невыносимо мерзкое, отвратительное.       Еще утром казавшаяся прекрасной и беспечной жизнь превратилась в руины, в агонию, а к следующему утру и вовсе развеется вместе с пеплом поместья и прахом отца. Ни слуг, ни семьи — никого, кто мог бы прийти ей на помощь.       Она вспомнила, что ей снилось.       Чье-то гниющее тело, объятое пламенем. Или нет… Это было ее собственное тело.