Часть 23 «Семейные узы»

      После звонка от Софии, которая сообщила, что ей тоже не удалось ничего найти, вся их команда была полна разочарования. Деймон злился на Бонни, места где предположительно могло находиться ожерелье, оказались ложными и пустыми. Время было потрачено впустую, и, несмотря на то, что это время он провел с Еленой, его охватывало сильное беспокойство. Он боялся потерять её слишком рано. Деймон всеми силами желал найти способ уничтожить Юстину, чтобы она не смогла добраться до самых близких ему людей. Поэтому он молча расхаживал по гостиной, с бурбоном в руках, так ни разу и не сделала глотка.       Кэролайн так и не смогла добиться ответов на различного рода вопросов. Стефан молчал, словно разучился говорить, и это сильно выбешивало Форбс. Сальваторе говорил с ней только, когда дело касалось дальнейших действий по поиску ожерелья и способа устранить Юстину. Остальных слов, он словно просто не слышал, знал, что Кэролайн злиться и все ещё держит обиду за то, что тогда уехал, но ничего не менял. Поездка, которая ни чем ему не помогла, а казалось, только усугубило ситуацию... Ведь увидев Елену вновь, ему показалось что он вдохнул свежий воздух. В отличие от Стефана, Елена испытала более смешанные чувства, хоть и была рада его возвращению и тому, что Стефан в порядке. Хотя бы внешне.       После звонка Софии все стали расходиться, Стефан ушёл к себе, а Деймон остался в гостиной впервые попросив чтобы его все оставили в покое и не трогали следующие два часа. Елена напоследок поцеловала Деймона в щеку, а он даже не шевельнулся в ее сторону, после чего ушла. В последние дни Елена не понимала Деймона и его некоторых поступков. Даже оправдать их не могла. Он то отстранялся, то снова находился так близко, что кружилась голова. Его непостоянность мучила ее сейчас, именно в этот период, очень сильно мучила.       Чувствовать его перепады, когда после холода, тебя било жарой — неприятно. Но именно это Елена и чувствовала уже несколько дней. — Елена, с тобой всё хорошо? Выглядишь бледной и разбитой, — Кэролайн время от времени бросала взгляд на Елену, которая погрузилась в свои мысли, но в основном её внимание было приковано к дороге. В этом месяце произошло слишком много аварий, и хотя Кэролайн была бы в состоянии оправиться от несчастного случая, Елена, к сожалению, не имела бы такой же удачи. — Да все хорошо, просто думаю о Деймоне, — заправив волосы за ухо говорит Елена, голос ее дрогнул. Теперь Елена выглядела ещё печальнее, чем минутой раннее. Кэролайн поняла в каком ключе Елена думает о парне. — Я его не понимаю, он так никогда себя не вёл неважно какая опасность. Деймон всегда был Деймоном, а здесь... — Елена, Деймон только тебя получил, не успел насладиться счастливой жизнью с девушкой в которую беспамятства влюблён, как... Как ей грозит опасность, он просто волнуется сильнее обычного, потому что ты стала ближе. — говорит Кэролайн, впереди еще два поворота и дом Гилбертов. Елена поежавшись, отводит взгляд к окну. — А ещё он боится потерять Софию, представляешь, как сейчас, он разрывается? Два очень близких и важных человека в опасности, ему просто тяжело.       Елена молчит, Кэролайн снова сталкивается с молчанием в ответ. Сегодня ее никто не хотел слушать, как будто все устали от ее болтовни. Она разочарованно взглянула на печальную Елену, поворачивая к дому, перед выходом из машины, Елена бросила короткое «спасибо, и пока» и медленно направилась к своему дому. Кэролайн проследила за подругой после чего положила руки на руль, а на них голову. Почему-то все казалось таким сложным, таким непонятным и весьма неприятным. Стоило вернуться домой, но сил совсем не было. Ни сил, ни настроения, ни желания.       Телефон резко зазвонил в кармане её кофты, Кэролай пришлось откинуться на сиденье. Когда она достала телефон, улыбнулась, увидев кто именно звонил ей. Будь он рядом, было бы намного проще, он бы точно подкинул идей... Хотя Никлаус, словно доверился своему брату, Колу. Мол, справиться сам, и поэтому особо не вникал в его дела и дела ведьмы Юстины, о которой говорила Кэролайн. Говорила мало, не хотела напрягать, и надоедать. — Кэролайн, — проговорил Клаус, видимо нашлось немного времени, чтобы позвонить ей. Голос выдавал его усталость, видимо проблемы в Новом Орлеане не улетучились с его появлением. — Как ты, моя дорогая? — Как всегда, Никлаус, — отвечает девушка, желая, сделать свой голос более живым и радостным, — собираюсь ехать домой, готовясь к очередному дню. Как обстоять дела в Новом Орлеане? — Молодые вампиры, полные амбиций и ненависти к прошлому. Считают, что эпоха Майклсонов закончилась. — Пауза. — Я бы сейчас предпочёл быть с тобой, а не разбираться с очередным бунтом.       Кэролайн улыбнулась, в последнее время Клаус стал более откровенен в словах желаниях. В желаниях насчёт Кэролайн. Он был влюблён. Без остатка. И делал всё, что мог, чтобы она чувствовала себя желанной, защищённой — даже на расстоянии тысяч километров. Клаус улыбнулся, услышав молчание в ответ на свои слова. Ему не было обидно, он говорил не надеясь на какой-то ответ. Нет, ему просто хотелось чтобы Кэролайн Форбс знала об этом. Он сошёл с ума, сам не понимая как так получилось. Влюбился, и не захотел бороться с влюблённостью и отрицать ее. Наоборот принял, понял и решил добиться той кому отдал свое сердце. — Надеюсь, у тебя все разрешится, — наконец проговорила Кэролайн сжимая руль одно рукой. То что творилось внутри нее нельзя было описать простыми словами, ни один эпитет не смог бы описать. В голове крутилась, страшная мысль, всего пара дней, а она уже... — Я скучаю, Клаус.       Ее слова ударили Никлауса, захватили его разум и вывели из строя все его тело. Ее слова повисли в тишине, как капля воды на острие лезвия — тяжёлая, хрупкая, готовая упасть и разбиться. Но не исчезнуть. Нет. Она врезалась в него, глубоко, в самое сердце, в то место, которое он так долго считал мёртвым, рядом с ней начинало заново жить. Он замер. В Новом Орлеане шел дождь, барабанил по крышам, где-то вдалеке была слышна музыка и куча чужих голосов. За спиной Клауса была куча трупов, жалкие новички вампиры пытались свергнуть устоявшегося короля этого города. Ни одного из них Майклсон не смог простить, и до этого ничего не выводило из строя как... Как слова Кэролайн.       Он, бессмертный, старше кучи городов, убивавший и спасавший, разрушавший и строивший — впервые за столетия почувствовал, как земля уходит из-под ног. Не от страха. От надежды.       Клаус, чувствовал, каждая частичка его тела начала реагировать на ее слова, странные ощущения, которые он не видел и не чувствовал веками. Кэролайн возродила в нём, то что когда-то он сам погубил, растерял... Кэролайн поселила внутри него надежду на их совместное будущее. Первородный, сильнейший из своей семьи, гибрид — никогда ещё не чувствовал внутри себя столько положительного, что он мог просто взорваться. Впервые он был так рад, простым словам. — Я тоже скучаю, моя дорогая, — наконец говорит Никлаус, что своим молчанием заставил Кэролайн прикусить нижнюю губу до крови. А после расплыться в улыбке, — и я приеду, как только закончу дела. Постараюсь сделать это как можно быстрее. — Буду ждать тебя, — коротко заключает Кэролайн, на глазах от чего-то слезы. Быть может она просто устала? Юстина, невозможность перехитрить ее, отсутствие Клауса и вечные ссоры с Бонни... Все давило на Кэролайн, которая из всех сил старалась казаться сильнейшей. Иногда хотелось почувствовать себя слабой и беззащитной, хотя бы рядом с кем-то.       Попрощавшись с Кэролайн, Клаус опустил руку вниз. Вся его рука была по локоть в крови, пятнами была покрыта и вся его одежда. Про комнату, где они находились не стоит и вообще говорить, все вокруг было в крови. Элайджа стоял в дверном проёме, его белая рубашка так же окрасилась в красный цвет. Он был зол, в руке все ещё было сердце одного из вампиров. Он подбрасывал его, словно это просто мячик или яблоко. Взгляд серьёзный и очень злой смотрел на кучку трупов. — Они меня достали, — наконец проговорил Элайджа и кинул сердце в кучку трупов. Посмотрел на руку, по которой медленно стекала кровь, Элайджа прошел вглубь комнаты. Он остановился посреди зала, среди тел. Вампиров. Молодых. Гордых. Глупых. Их глаза ещё не успели потухнуть — застыли в ужасе, в непонимании: как так вышло, что они мертвы? — Как надоедливые мухи, что жужжат у тебя возле уха, пока ты читаешь Шекспира. — Он усмехнулся. — А потом ты хлопаешь ладонью… и тишина. — Он посмотрел на свои окровавленные пальцы. — И как же сладка эта тишина.       Затем, неожиданно для всех, Элайджа рассмеялся. Нервы сдавали к чертям, или ещё один из Майклсонов сошёл с ума? Непонятно. Никлаус обернулся к брату, удивлённо вскинув брови. Элайджа спустя пару минут успокоился и кажется пришёл в себя. — Неужто и ты, братец, сошёл с ума? Это что проклятие Майклсонов? — Кажется, я действительно обезумел. Веками я держался за правила, за честь, за семью. А теперь? — Он обвёл рукой комнату. — Теперь я просто убиваю тех, кто мешает. И знаешь что? Это забавно, я настолько устал вести эти бессмысленные разговоры, что проще вырвать сердце или оторвать голову... — Он наклонился, поднял с пола голову одного из вампиров, посмотрел в мёртвые глаза. — Ты хотел свободы? Вот она. Ты хотел новую эпоху? Получи. — Твой настрой меня и радует и пугает, если мы будем решать так все вопросы, боюсь, править будет не кем, — усмехнувшись проговорил Никлаус, проследив как брат откинул голову вампира в сторону. — Не переживай, это — он обвёл кучу трупов взглядом, — временно.       Стоило Элайджи замолчать, как дверь с другой стороны зала, что все время была заперта — распахнулась. Двое вампиров — один в чёрной кожаной куртке, второй в рваной футболке с символикой нового клана — застыли на пороге. Глаза их расширились, когда они увидели зал: стены в брызгах крови, тела, головы, сердца. Воздух пах смертью и железом. Элайдаж покачал головой, подумав, что это два очередных недоумка, что пришли на собственную казнь. Никлаус же наоборот улыбнулся и развёл руки в стороны. — Мы… мы не боимся вас, — выдавил один из них, пытаясь придать голосу твёрдости. — Время изменилось. Вы — прошлое. А прошлое должно исчезнуть.       Голос его действительно был грубым, но не устрашающим. Поэтому Элайджа и Никлаус переглянувшись — рассмеялись. Вампирв не поняли в чём причина их смеха. Но смех оборвался так же резко, как и появился. Глаза братьев Майклсон сверкнули ненавистью и желанием ощутить кровь предателей на своих руках. — О, прошлое, — протянул Клаус, медленно. От него так и искрило злобой, самой настоящей и очень сильной. — Знаешь, что самое хорошее в прошлом? Оно всегда возвращается. Особенно, когда такие никчемные и отсталые, как вы, решают вершить революцию!       Вампиры бросились на братьев, один на Элайджу, другой на Никлауса. Только на что они надеялись, когда бросались на первородных? Глупые и никчемные новорожденные вампиры. Когда первый вампир врезался в Клауса, как таран, он просто поймал его — одной рукой за горло, другой за запястье. И остановил. Не оттолкнул. Не отшвырнул. Он удержал, как держат щенка, который впервые пытается укусить. Он смотрел на этого отброска с ненавистью, качая головой словно разочаровался в ком-то близком. — О, — прошептал он, и в его голосе зазвучала игра, тёплая, почти нежная. — Ты пытался...       Клаус сжал пальцы. Хруст. Запястье сломано. Вампир вскрикнул — но Клаус улыбнулся, а после поморщился, удивляясь их слабость. И начал ломать его кости одну за другой, и вампир не мог ничего сделать. Каждый хруст — как нота в симфонии боли. Каждый крик — как признание поражения. Вампир извивался, но Клаус держал его, как скульптор держит глину — легко, уверенно, без усилий. Клаус лишь смеялся наблюдая эту никчемную картину. — Ты думал, что можешь заменить меня? Что можешь занять моё место? — Он покачал головой. — Ты даже не пыль под моими ботинками. Ты — ничто. Ты — воспоминание, которое я не хочу помнить.       Вампир пытался что-то сказать, но рука Никлауса сильно сжимала его горло. Первородный улыбался продолжая сжимать горло этого новичка с неимоверной силой. Щелчок, и тело отделилось от головы, упало на пол. Голова откатилась на несколько сантиметров в сторону, Никлаус взглянул на эту картину с нескрываемой победной ухмылкой.       В то время пока Никлаус развлекался с одним вампиром, Элайджа был занят другим вампиром. Его сильно раздражали эти идиоты новички. Правда. Вот кто в здоровом уме пойдёт на Майклсонов? Никто. Хотя кое-какие индивидуумы все же нашлись, отброски. Вампир бросился на Элайджа с ножом, от чего первородный рассмеялся, нож отлетел в сторону в первую же секунду. Действие Элайджи были куда быстрее, ведь он не играл, а хотел просто избавиться от мусора. Он схватил вампира за горло и со всем силы бросил на пол, вбил его тело в доски. Вампир хрипел, а Элайджа покачав головой вырвал его сердце и бросил через плечо, попав в кучу к трупам. — Идиоты, — буркнул Элайджа разворачиваясь к брату, который с ухмылкой глядел на труп у своих ног. — Как же я смог упустить момент, когда ты стал похож на Кола? Жесток и безумен, что за адское месиво в благородном Элайдже? — смеётся Никлаус. — Не надо, Никлаус. Я — вампир. Я — Майклсон. И я устал.       Они стояли посреди зала, окружённые трупами, кровью, тишиной. Два брата. Два кошмара. Король Нового Орлеана, и его вечный союзник, переговорщик, его герцог. А за окнами — Новый Орлеан и он замер. Потому что теперь он знал, что Майклсоны больше не просят уважения. Они его забирают, вырывают. И цена — слишком высока, чтобы платить её дважды. Да и сможешь ли заплатить во второй раз?

***

      А в доме Сальваторов — тишина. Глубокая, как старый колодец. За окнами — дождь. Ни ливень, ни буря. Просто падение капель, как будто время решило идти медленнее. Неожиданно для всего Мистик Фоллс этот солнечный день, в момент превратился в серый, дождливый вечер. Лужи, тучи, ветер, что гонял все и всех. Ничего не получалось, ничего не выходило. Все попытки оказывались пустыми, никчёмными. Даже погода была не на их стороне.       Деймон Сальваторе сидит в своём кресле — нога на ногу, стакан с бурбоном в руке, взгляд куда-то в сторону, туда, где нет ничего, но где, кажется, всё. Он не пьёт. Просто держит. Крутит стакан, наблюдая, как свет играет в янтарной жидкости. В голове крутятся ошибки совершенные им в разные периоды жизни, несчастье преследовало его все время. Попытки устранить Юстину это и доказывали. Они не смогли перехитрить эту старуху.       Брат его, Стефан Сальваторе, стоит у окна. Руки в карманах. Плечи слегка опущены — не от усталости, а от той тяжести, что накапливается за столетия. Он смотрит на дождь. На капли, стекающие по стеклу как слёзы. Он молчит, слова застыли где-то там внутри. Воспоминания о былом глушили все остальное, его заботила не Юстина, нет. Елена, Кэтрин — двойники, на которых он раз за разом ведётся. И остаётся один, пока другие счастливы. Быть может, он делает что-то не так?       Оба напряжённые, Деймон сжимает стакан с такой силой, что тот лопается в его руке. Это привлекает внимание его брата, что так яро следил за дождём. Деймон поднимается, рука его слегка дрожит и непонятно почему. Осколки впились в ладонь. Кровь — тёмная, медленная — начала стекать по пальцам. Он не шевельнулся. Не выругался. Просто смотрел, как капли падают на ковёр, оставляя пятна, будто отпечатки его неудач. Затем медленно достал осколки, и стал наблюдать как раны на руке медленно исчезают. — Не накручивай себя, — говорит Стефан, бросив на брата мимолетный взгляд, после чего вновь отвернулся к окну. Деймон фыркнул, очень нужный совет, который ни чем не помогает. — Не думай о том, что сделано. Лучше подумай о том, что мы можем сделать, и успокойся. — А что мы можем? О великий, расскажи, — под ногами хрустеть стекло, но Деймон не обращает внимания, он злиться. Он бомба замедленного действия и часики тикают слишком быстро. Совсем немного, и все здесь взлетит на воздух. — София была права, мы ни черта не можем. Даже грёбанное ожерелье найти не смогли! — Мы ни ничего не можем, — спокойно, но с нажимом отвечает Стефан, не отрывая взгляда от окна. — Мы просто не смотрим туда, где нужно. — Деймон резко поворачивается к нему, глаза — как раскалённое стекло. Он не понимал, что несет его брат, и почему с таким мертвым спокойствием. — Где? В твоих благородных мечтах? В воспоминаниях о том, как ты всегда знал, что правильно?       Он хватает бутылку с бурбоном — и швыряет в камин. Стекло разлетается, пламя вспыхивает, как будто дом вздрагивает от ярости. Деймон хватает ещё одну, совсем не щадя запасы, бросает в камин, пламя вздрагивает. К черту этот мир. Стефан наконец отходит от окна. Медленно. Словно идёт по минному полю. Он не кричит. Не сжимает кулаки. Просто подходит, не спеша. И его на первой взгляд спокойствие выбивало Деймона, заставляя злиться ещё сильнее.       На лице Деймона проскакивает легкая ухмылка после чего, он просто уже не в силах удержать себя. Размахнувшись, он бьет Стефана по лицу, что было весьма неожиданно для младшего Сальваторе. Удар пришёлся резко, сбоку — чистый, грубый выброс ярости. Стефан не успел увернуться. Голова мотнулась в сторону. Он отступил на шаг, не от боли — от шока. Второй удар был куда слабее, но из-за него губа треснула, и пару капель упали на пол. Деймон стоял, тяжело дыша, кулак сжат, глаза — чёрные, как беззвёздная ночь.       Деймон сжимает кулаки, ведь пальцы немного дрожат. Он хочет, чтобы Стефан взял и просто ударил в ответ. Хочет, чтобы удары были равны. Хочет, чтобы боль была взаимной, такой же резкой и жгучей. Он бросается вперёд. Хватает Стефана за грудки — крепко, с грубым рывком, что даже ткань рубашки рвётся в пальцах. Стефан не уступает в силе, сопротивляется, но злости в Деймоне куда больше, и питается он человеческой кровью. Старший Сальваторе швыряет брата в стену, Стефан падает, но в миг поднимается. Он накидывается на Деймона, валит его на пол. Бьет головой, расслабляется на секунду, чувствуя победу...       Но старший Сальваторе хитрый, сильный и крепкий. Он сталкивает Стефан, поднимается на ноги, Стефан вслед за Деймоном. Они стоят в паре шагов друг от друга, лохматые в драной одежде, злые как волки. Деймон чувствует как злоба медленно утекает, но всё равно вновь бросается на Стефана. Один удар за другим, Стефан отталкивает брата в стену и тот наконец успокаивается, просто сползает вниз по стене, запуская одну руку в волосы. Стефан вытирает кровь и садится напротив брата, расстояние между большое. Противоположные стены.       Десять или пятнадцать минут, после чего дверь с тихим скрипом открывается в гостиную, заходит София. Она замирает, молча смотрит на разгром. Смотрит на двух братьев, сидящих друг на против друга, в крови, в стекле, в тишине, которая тяжелее любого крика. В голове тысяча причин их драки, ни одну из которых София не в силах озвучить. Обводит гостиную взглядом, при ней это второй раз когда гостиная стала одной сплошной мусоркой. — Вижу, вы снова поговорили по душам, мило, только, — говорит она, делая небольшую паузу. — Жаль, что без меня. — Извини, психолог на дому нам не нужен, — бурчит в ответ Деймон, голова отпущенна, а глаза закрыты. — Фу, какой ты бяка, Деймон, — в ответ фырчит София, слова ее сказанные в шутку. После всего что между ними было, такие слова не могли задеть Блейк. Наоборот они ее веселили, ведь даже в такие моменты Деймон мог придумать что-то интересное и смешное. — Кажется, этот дом скоро скажет нам всем «пока», если вы два, шкафа, будете его громить.       Деймон начинает смеяться, толи ему настолько понравились слова Софии, толи это нервное, остатки былой злость. София улыбается и качает головой, переводит взгляд на Стефана. Тот лишь плечами пожимает, мол я не знаю что с ним. София начала понемногу убирать мусор, то что разгромили братья. Сначала одна, а потом Стефан и Деймон стали помогать убирать итог своих проделок. При этом молча, иногда Деймон выпускал глупые шутки, на которые только мог в этот момент. Час уборки, и гостиная снова в полном порядке, София уходит первой... Ещё по приходу в голове было желание принять душ, желательно холодный, чтобы остудить и голову, и сердце.       Она провела в душе почти час, стоя под прохладной струёй воды. В её голове только и звучала одна мысль — о том, что она снова и снова попадает в одни и те же ловушки. И на самом деле, её ошибки скорее можно назвать не граблями, а капканами, которые захватывают её как раз в тот момент, когда она решает, что всё под контролем. Обернув тело полотенцем, она выходит в свою комнату. Влажные волосы касались её оголённых плеч, она остановилась перед зеркалом. Рассматривая свои черты лица, оголенные плечи, мокрые волосы. Невзначай, касается губ, вспоминая поцелуи с Колом — маленькую глупость. Мотнув годовой отходит к кровати.       София садится на край кровати, прижимая полотенце к груди, чувствуя как оно хочет раскрутиться. Холодный воздух касается кожи — лёгкий, острый как предупреждение. В зеркале, висящем напротив, — её отражение: бледное, влажное, с тенью усталости под глазами. Капли стекают по вискам, будто слёзы, которых она не проливает. Рука всё ещё на губах. Поцелуи с Колом, то самое мгновение слабости. Одно из тех, когда ты думаешь: «Почему бы и нет?» — и делаешь то, о чем никогда не думал. — Глупость, — шепчет она вслух, уже не в первый раз. Каждый раз стоит мельком вспомнить, как в голове это слово, — глупость, глупость, глупость. — Повторяет София.       Она встаёт, идёт к шкафу. Открывает, достаёт простую чёрную футболку и короткие шорты, настолько короткие, что не видны из под футболки, надевает. Ткань приятна, легкая и пахнет чем-то родным, знакомым. Забирается под одеяло, но не ложится. Сидит, обхватив колени, спиной к изголовью. В комнате тихо. Только капли с волос падают на подушку. Она не может лечь, не может закрыть глаза — на душе как-то не спокойно, тревожно. Пятнадцать минут и все же, София встаёт, закрывает окно и ложится в постель, накрывшись с головой.