21. Минуту, сокровище.

— Поконкретнее, Гермиона. И она начинает свой рассказ, в деталях описывая появление Гарри, его сладкие речи, а после — падение, кольцо, выброс магии и последующий конфликт. Глаза Тома расширились от шока. Он, конечно, знал, что родился чертовски везучим, но чтобы всё сложилось настолько хорошо даже мечтать не смел. Внутри него всё пело — каждая клетка тела сотрясалась от восторга. Он даже решил сделать смерть болвана-Поттера быстрой и безболезненной, несмотря на его удручающую активность в жизни Гермионы, а главное — нанесение ей телесных повреждений. «Гарри, мать его, Поттер своими прыжками подкрепил уверенность Гермионы в том, что её бывший, которого она не помнит, — отмороженный ублюдок, пробравшийся к ней в дом с проклятым кольцом перед нападением. А сам сукин сын подставился, выставив себя лгуном, подтирающим задницу её насильнику!» Внутри Тома всё ликовало от эйфории, в то время как лицо оставалось сочувственной маской, и только отбивающая радостный ритм пятка могла выдать его состояние. Но глаза Гермионы заволокло пеленой слёз, а в ушах, он уверен, отчётливо раздавался шум её собственного сердца. Ему не было жаль её — ей нужно пройти через это, чтобы обрести своё место подле него, — но Том испытывал ярость из-за того, что подонок посмел причинить вред его сокровищу. «Быстрая безболезненная смерть. Я великодушен», — он ухмыльнулся иронии собственного высказывания. Ранее Риддл подумывал провернуть всё таким образом, словно кто-то пробрался к ней и оставил тёмномагический объект. Что, конечно, правда: он ведь не любит ей врать. И якобы он чувствует среди её вещей кольцо на уровне леденящих вибраций. Именно поэтому Том не отправился к ней домой, рассчитывая разыграть сцену после её возвращения. — Не смей вмешиваться, Том, — обрывает его раздумья дрожащий голос Гермионы, звучащий при этом непоколебимо. — Я серьёзно. Обещай. «Когда она научилась так читать меня? За ночь?» — Гермиона… — он протянул руку, поглаживая её щёку — нежно, почти благоговейно. — Ты вся дрожишь. Позволь мне… Но она резко дёрнулась от него. Забыв о раненой руке, на которую решила опереться, она зашипела от боли и отшатнулась ещё дальше. В её глазах мелькнуло что-то: не страх, нет. Скорее упрямство, граничащее с бескомпромиссностью. — Не смей отворачиваться от меня, — сказал он тихо, но в голосе его прозвучала сталь. — Я единственный, кто думает о тебе. Её немного задело его высказывание. Он видел это по тому, как она сжала зубы, как пальцы её дрогнули. Но Том пал ниц перед ней, положив подбородок на её колени, и смотрел снизу вверх с трогательной нежностью. В этом жесте было столько преданности, что она на мгновение замерла. «Впрочем, он действительно прав», — промелькнуло в её голове. Он чмокнул её сквозь ткань — лёгкое, почти невесомое прикосновение. И обратил внимание на то, как она встрепенулась, как импульс от его губ пробежал по её телу, заставляя немного поалеть. — С Гарри я разберусь сама, — наклоняясь ближе к нему, она запускает неизувеченную руку в его мягкую шевелюру. Её пальцы перебирали его волосы, и это прикосновение было до приятного успокаивающим. — Обещай не вмешиваться. Он неожиданно кусает её. Не больно, но ощутимо, чтобы она почувствовала его клыки сквозь кожу. Том не собирался делиться с ней планами по умертвлению её друга, но и обманывать её обещанием не планировал. — Ты надеешься на то, что какой-то щенок будет нападать на тебя, причинять тебе вред, а я буду молча принимать это? — его голос мягок, он ластится к её руке, внутри разливаются приятные тёплые волны от её близости к нему. — Можешь простить его, если того желаешь, но не проси того же от меня. Гермиона сжимает волосы Тома в кулак, приподнимая его голову так, чтобы он смотрел ей прямо в глаза. Жилки на его шее вздулись от властности его ведьмы. В этом движении было столько силы, столько собственничества, что у Тома перехватило дыхание. — Я не прошу тебя прощать его, я прошу не вмешиваться, позволив мне разобраться с этим самой, — что-то опасное сверкнуло в её взгляде, и отчего-то Тому показалось, что его сокровище придумало нечто намного менее гуманное, чем то, что задумал он. Он не был уверен в том, что Гермиона не убьёт собственноручно друга: ведь он уже знал, на что она способна, по крайней мере, в порыве ярости. Но чувствовал, что быстрой безболезненной смертью Поттер не обойдётся, и Гермиона оставит его в живых. Том ощутил шевеление в штанах от мыслей о мести его ведьмы. — Если он не будет вмешиваться в нашу жизнь, то и я не стану, — абстрактно ответил Том, приподнимаясь с колен, чтобы поцеловать её губы. Поцелуй был медленным, чувственным: их губы изучали друг друга, как партнёры по танцу. Гермиона знала, что обещания от Тома не добьётся, но ответ её устраивал. Девушка не считала себя слабохарактерной, она была достаточно жёсткой, мстительной и упрямой, но её слабостью являлась доверчивость. — Если хочешь мне помочь, то я сказала, что тебе нужно сделать, — напоминает Гермиона, удовлетворённо и даже немного высокомерно улыбаясь, подловив Тома. Естественно, он понял, о чём толкует девушка. Она хочет, чтобы он нашёл зачинщиков сплетен о ней — тех, кто слил информацию о законопроекте и раскрутил её до скандала. Том был бы счастлив ей помочь — но вот беда: это он сам. И тратить свои ресурсы на собрания с последователями, чтобы обвинить кого-то непричастного, к примеру, Поттеровскую невесту, которая подсунула его сокровищу такую умную вещицу, представляющую угрозу для него в потенциальном будущем своими неизученными превентивными функциями, — вместо того, чтобы наслаждаться присутствием Гермионы, он не горел желанием. У Джинни даже правдоподобный мотив имеется — некудышный братец. Остальное — дело техники. Любого можно подставить. Однако, как он уже не раз отмечал, он не хотел тратить на это время. Всё и так складывается удивительно просто и удачно. Даже то, что он велел матери запретить Эрлу доставлять ему еду — ведь Гермиона, скорее всего, будет готовить сама или совместно с ним. Он уже представил её, распластанную на столе среди ножей и красных пятен сока от томатов… — Том? Он моргнул, сфокусировался. Её лицо было близко. — Ты понимаешь, о чём меня просишь, сокровище? — выглядя непривычно робко, интересуется Том. И ему стало ясно, как день, — всем в этой комнате понятен его фарс. Гермиона опустила подбородок, глядя на него из-под лукаво изогнутых бровей: — Только то, что тебе под силу, — ухмыляется Гермиона, давая ему понять, что она намеренно играет с ним, провоцируя согласиться с высказыванием либо подорвать собственный авторитет. Она заставляет его кровь кипеть. Руки мужчины грубо толкают её на постель, Гермиона шипит от внезапности, пока Том молниеносным движением поднимается к ней, нависая над девушкой. Он не понимает, какого чёрта девушка прицепилась с этими газетными записульками, да ещё и к нему. Исходя из того, что Том знал о ней — она не любила просить помощи, но могла её принять при правильном убеждении. Это его более чем устраивало. Ситуация не то чтобы злила, скорее немного раздражала и утомляла. А этого хватало, чтобы мужчина захотел заткнуть своё милое сокровище, заставляющее его чувствовать небольшую дрожь от негодования, единственным устраивающим его сейчас способом — заменив практически-требования найти виновных её стонами смирения. Риддл проводит руками по её телу, медленно растворяя одежду под собственными пальцами. Он не помнил, чтобы вкладывал своё намерение в это, но, видимо, сама магия почувствовала его потенциальные замыслы, применяя знания о заклинании, что он читал в одной из индийских книг об искусстве люб… «О, Салазар, точно не это слово. Хотя она именно так и называлась», — раздумывает Том, игнорируя, что впервые использовал знания из этой книги «о любви» именно с Гермионой. — Моя рука, Том! — выкрикивает она, даже предпринимая слабую попытку отдалиться, больше из чувства уязвимости, неожиданно возникшего из-за порыва Риддла, чем из-за нежелания. Он хватает оба её запястья в свою ладонь, рывком заводит их над головой девушки, вторую же руку использует, чтобы расстегнуть брюки. — Я не собираюсь использовать твои ладони, только если ты сама не проявишь инициативу, — ухмыляется он, ласково проводя своим членом по её клитору: — Но это точно не сейчас. Он неожиданно грубо соединяет их тела. Гермиона чувствует волны удовольствия, смешивающиеся с болью в руке при столкновении ладоней от силы толчков. Том сжимает её запястья сильнее и боль становится острее, ярче, она достигает кульминации, выгибаясь ему навстречу. Мужчина присоединяется к ней через мгновение, обессиленно падая на неё, тяжело дыша. Его вес тела мешает делать глубокие вдохи, она должна испытывать панику, страх, испуг — хоть что-то из этого. Но кажется, все эти чувства растворились в ней к нему после того поцелуя у него дома, когда Гарри прервал их патронусом. Девушка не знает, почему не использует словосочетание «наш первый поцелуй». Но ведь это неважно, да? — Том… сложно… дышать, — хрипит Гермиона, наконец остро осознавая нехватку кислорода после пережитого и веса Тома на её груди. Том целует чувствительное место между шеей и ключицей, обдавая дыханием: — Минуту, сокровище. Гермиона ощущает покалывание на ладони, а после мужчина приподнимается, перекатываясь на другую сторону кровати, при этом освободив её запястья от захвата. Девушка покручивает их, прежде чем опустить на уровень груди, с удивлением замечая, что её рука приобрела первоначальный вид: нет покраснения, отёчности, порезов, крови — только целая, розоватая, гладкая кожа. Вместе с этим приходит осознание: Том не вылечил её сразу, он за что-то её наказывал. «Из-за просьб помочь? Из-за просьб не вмешиваться? Из-за чего? Это не имеет смысла», — медленно поворачивая голову к Тому, задаётся вопросами Гермиона. — Ты больше не будешь никуда ходить одна, я буду сопровождать тебя, — произносит мужчина тоном, не терпящим возражений, пока Гермиона продолжает удивлённо разглядывать его. — Ради твоей безопасности, естественно. Я не могу тебя потерять. Высказывание мужчины немного разжалобило её, а главное — это правда. Сейчас, чувствуя её колющий взгляд на себе, Том яростно осознаёт, что аврорская задница Поттера могла натворить. Он мог убить её. По его скуле скатывается холодная капелька пота от этой мысли. Риддл никогда не переживал за смерть других, однако, ругая себя за невообразимую очередную глупость в отношении Гермионы, постоянно захватывающую его с ней и отчего-то не проявляющуюся больше ни с кем и никогда, он понимает, что с самого начала это было очевидно. И, как почти всё связанное с Грейнджер, ускользнуло от него. — Ты жуткий собственник, желающий отгородить меня от всех и наказывающий болью в руке за то, что я была с Гарри одна дома и запретила тебе его наказывать или… — она кладёт свою руку ему на ладонь, опираясь, чтобы забраться на Тома верхом, пока мужчина раздумывает о том, что обыкновение Гермионы оставаться с мужчинами наедине и правда его не устраивает. — Ты заботишься обо мне, но наказал меня за просьбу помочь с источником клеветы в мой адрес? Если так, то почему? Он отрывает взгляд от её ладони на собственной груди, чтобы заглянуть в прекрасные карие глаза, чуть затуманенные после удовольствия, что он ей доставил. — Наказание? Том не знал, почему она пришла к этим умозаключениям, но знал, что она права во всём. — Ты не залечил мою руку сразу. Он берёт её ладонь, ту самую, что залечил пару мгновений назад, облизывая кожу, что он ей подарил. Гермиона немного теряет баланс: непонятно, то ли от ощущения его языка на нежной тонкой коже, то ли от потери опоры. — Вспомнил совершенно неожиданно, — говорит он, и в голосе его звучит лёгкая хрипотца. — И сразу применил. Он лукавит во второй части, но она не замечает. «Спасибо, матушка, за везение». — Я никогда не делал этого до, только читал в одном из старых фолиантов в Любляне, — он немного морщится, натыкаясь на возникшие вопросы о том, какого чёрта он вообще вспомнил этот город, это заклинание, способное залечивать недуги других, но не свои. Но она права. Он наказывал её, стараясь совершать особенно сильные толчки, чтобы руки бились друг об друга, а когда она стала получать сильно больше удовольствия, чем следовало, усилил захват на запястьях. Это был эксперимент для самого себя. Ему было безумно интересно, сможет ли он причинить боль Гермионе — и да, он смог. Это хорошая новость. Плохая заключается в том, что он ясно понял: если с болью не будет идти огромная волна неги для его сокровища, то он не сможет причинить ей боль снова. «Это касается только физической боли, всё не так плохо. Даже хорошо: она будет ходить по моей квартире, позже я перевезу её в место получше. Больше не нужно воспроизводить в голове звук её шагов, ведь он всегда будет доступен. Она моя. А остальное не имеет значения». — Нам нужно забрать твои вещи, — произносит Том, возвращаясь в реальность. — Можем после заказать еду домой. И я хотел бы, чтобы мы вместе изучили один вопрос. Гермиона смотрит на него, и в её глазах — вопросов больше, чем ответов. Но она молчит.