22. Выбор.

Тишина затягивается. Мужчина приподнимается, обнимая Гермиону за талию — движения его плавны, почти ленивы, но в них чувствуется та особенная уверенность, которая бывает только у тех, кто привык брать своё без спроса. Она не отталкивает его, но и не притягивает ближе в свои объятия. Её руки безвольно лежат вдоль тела, и это отсутствие ответного жеста не должно волновать Тома. Главное — он её обнимает, она ему позволяет, она сдалась ему на волю. Так ведь? Тогда откуда это ноющее, холодное чувство между лопаток — оттого, что она не хочет обвить его руками в ответ? Оно разрастается, становится тяжёлым, как свинцовая плита, и Том чувствует его каждой клеткой, хотя и отказывается признавать. — Ты не ответил, — безэмоционально замечает Гермиона. Её голос ровен, как застывшая гладь озера, и даже дыхание, коснувшееся его кожи, обдаёт холодом. Его щека прижата к её виску, они не видят друг друга, но он чувствует её тяжёлый, немигающий взгляд на своей спине. Словно они находятся под невидимым конусом, вокруг которого бьют разряды молний — это не страшно, но почему-то волнующе, а воздух заряжён опасной энергией, которая покалывает кожу, заставляет волоски на руках вставать дыбом. — Я же ответил, что вспомнил совершенно неожиданно и применил… — начинает Том, а в голосе его проскальзывают нотки нетерпения — он хочет наконец закрыть эту тему. Но рука Гермионы ложится ему на затылок. Прикосновение лёгкое, почти невесомое, но в нём чувствуется напряжение. Пальцы её скользят по его волосам, а сам жест одновременно ласкающий и предостерегающий. — Тш-ш-ш, — прерывает она его, вовсе не грубо, но твёрдо. — И это хороший ответ без ответа, Том. Он бы убедил меня пару дней назад, быть может, даже мгновений. Но прошу, не дооценивай свой потенциал как моего наставника. Девушка прижимается губами к его уху, и добавляет чуть слышно: — И мой — как ведьмы, выбравшей быть с тобой. Том ухмыляется. Кажется, даже его врождённое везение порой уступает смекалистости, наблюдательности и логическому мышлению Гермионы. А главное — её повышенной восприимчивости к обучению. Его ухмылка отражается в одном из многочисленных зеркал, что висят на стенах, и на миг Том видит себя со стороны — пугающим, хищным. «Благо, Гермионе хватило такта не спрашивать про зеркала», — думает он. — «Но это пока». — Желал ли я тебе боли? — Том отдаляется ровно настолько, чтобы видеть её лицо, и выпускает её талию из своих рук. Его большие пальцы касаются её скул — так бережно, будто она сделана из тончайшего фарфора. Он вглядывается в её глаза, в его взгляде смесь честности и опасной глубины, которую она уже научилась не бояться. — Да, мне не нравится твоё времяпрепровождение с мужчинами в твоей квартире наедине. Мне вообще не по душе мужчины в твоём окружении, учитывая один инцидент. Он многозначительно смотрит на неё — и не врёт. Гермиона решает, что Том намекает на нападение Гарри. Ведь, к тому же, Том был свидетелем и более ранней стычки с Поттером, когда он тащил Гермиону за руку. «Или же он об инциденте с Рональдом», — раздумывает она. — «Том буквально вырвал меня из его рук и забрал к себе, обеспечивая мою безопасность». Остальное она не помнит. Мужчина же имеет в виду совсем другое: ту ночь, тот порошок, тот момент, когда она посмела захотеть какого-то Малфоевского-сынишку вместо него. — Значит ли это, что я ревнивый собственник? — продолжает он, и голос его становится мягче, почти вкрадчивым. Гермиона молчит, перебирая аргументы «за» и «против» в своей голове. Брови её слегка сдвигаются — она взвешивает, анализирует, но Том не даёт ей прийти к выводу, достаточно быстро продолжая: — Конечно, я такой в отношении тебя. Глаза Гермионы расширяются от неожиданного признания. Она замирает, и Том чувствует, как под его пальцами дрожит её кожа. — Желаю ли я заботиться о тебе без твоих препятствий в виде ограничений на расправы с твоими обидчиками и помогать тебе? — он намекает на второй вариант умозаключений Гермионы, но не говорит об этом напрямую, ибо всё ещё не считает ситуацию критически требующей его лжи. «То, что она додумывает, — не моя вина. Я остаюсь честен». — Естественно. Таким образом, ты права во всём, Гермиона. Он умело подбирает слова, акцентируя внимание на первой части её вопросов, чтобы не уточнять причины наказаний — ведь она права и в них. Том просто упускает его эксперимент над самим собой. «Кстати, об этом», — приходит к мысли мужчина. Вряд ли она обрадуется, узнав, что он на постоянной основе пытает людей и ему было интересно провести своеобразный опыт, где в качестве испытуемой — сама Гермиона, подобно летучим мышкам в магических лабораториях, которые не знают, что стали частью исследования. — Получил ли я удовольствие от твоей боли? — Том замолкает, ожидая её реакции. Гермиона медленно закрывает глаза на его высказывание. — Нет, — говорит он тихо. Она продолжает находиться с опущенными веками ещё некоторое время — секунду, другую, третью. — И всё же, ты продолжил, — Гермиона открывает глаза и кладёт свои большие пальцы на его скулы, отражая его собственное движение. — Знаешь, ты представляешь опасность. — Для всех, кроме тебя, — резко вмешивается Том. Интонация его приобретает металлические нотки — жёсткие, уверенные, не терпящие возражений. Он звучит так, словно доказывает ей, что магия реальна, будто убеждает невежду в том, что заклинанием «Вингардиум Левиоса» можно поднимать предметы. — Я никогда не причиню тебе вреда. Уверен, что теперь, когда я вспомнил это заклинание, буду применять его даже к лёгким царапинам на твоих руках. Гермиона убирает одну руку от его лица, чтобы коснуться ладони мужчины на собственном. Пальцы её дрожат — едва заметно, почти неуловимо. Мысли девушки жужжат, будто пчёлы в раскалённом улье, и она почти уверена, что слышит этот звук наяву. — Может и так, Том, может и так, — она поникает, опуская плечи. В этом движении столько усталости, что Том чувствует себя почти виноватым. Она верит Риддлу в том, что он не сможет повторить это — вспоминает, как изменялся угол его толчков, когда он сжимал её запястья, причиняя боль, но при этом доставляя намного больше удовольствия, подталкивая к краю. Как и верит, что он не причинит вреда ей. Более того — она в этом уверенна. «Под его защитой», — вспоминает собственные слова Гарри, и это упоминание возвращает её к собственным размышлениям перед недавней встречей с Поттером. Тогда она думала, что ей нравится их противостояние — несмотря на то, что он раздирал её разум в клочья. Ей нравится это и сейчас. Считала, что самое пугающее не в том, что он причиняет ей боль, а в том, что она получает удовольствие от их взаимодействия. Сейчас она понимает: была права. — Ты не представляешь для меня опасность, Том. Ты представляешь её для других — для Гарри, Рона, кого-то, кто неожиданно появится у меня на горизонте. Том прижимается к её лбу своим — так, что их дыхания смешиваются, становятся одним целым. — Так пусть они боятся. В Гермионе это должно было поднять бурю возмущения, должно было заставить швырнуть что-то в него и прекратить общение. В конце концов, речь идёт о Гарри. И пусть он предал её, обидел, — где-то в глубине души, под слоями обиды, она всё ещё любила Поттера. — Но не ты, — выдыхает Том эти слова прямо в её губы. От волны его дыхания по её телу бегут мурашки — от шеи до самых кончиков пальцев. Она и не боится. И её не пугает защита Тома, по крайней мере, несмотря на высокую наблюдательность девушки и аналитические навыки, для Гермионы это выглядит так. Она не понимает всей сути Риддла, его чувств к ней, его потребности в ней. Не осознаёт глубины той тёмной воды, в которую заходит, ступая по одному ему ведомым камням. — Хорошо, — она целует Тома — мягко, мимолётно, касаясь его губ словно бы невзначай. — Будь благоразумным, Том. И наконец пододвигается всем телом ближе к нему — так, что между ними не остаётся ни миллиметра пространства. Внутри Тома всё расцветает и поёт от облегчения. Тёплая волна разливается по груди, и он чувствует, как тает напряжение, которое держало его в узде весь этот диалог. — Для тебя, сокровище, — ластится мужчина, уткнувшись носом в её макушку, наслаждаясь теплом и запахом девушки в своих руках. А она наслаждается им в ответ. — Не смей вмешиваться, — повторяет Гермиона, уткнувшись в его плечо, отчего её голос звучит приглушённо. — Пока не вмешаются они. Они сидят какое-то время, растворяясь в объятиях друг друга. Гермиона знает: это ненормально — смаковать собственные чувства от его присутствия, его объятий, его великолепных глаз, его потрясающей, словно специально вводящей в заблуждение, внешности, где гармония и ангельская безупречность сплелись в опасный узор. Ей нравятся их диалоги, его знания, его сила, его готовность всё это распространять на неё. Но она не знает, как это остановить. И не хочет знать. Кажется, Том был создан, чтобы искушать её, заставлять сомневаться в собственных идеалах, окружении, правильности прошлого избранного пути. Ведь если её прошлая жизнь была правильной или всему происходящему было суждено случиться, то почему она никогда не ощущала себя настолько хорошо до него? Она сомневается в идеалах, ибо признаёт: с Томом явно что-то не так в глазах общества и, однозначно по мнению прошлой её, той, что была ещё пару дней назад и не могла представить себе, насколько хорошо быть с ним. Может, она слаба и игнорирует тревожные звоночки в угоду собственной блажи. Но она не видит в нём того, что настораживает остальных. Конечно, Гермиона не питает иллюзий касаемо Тома. Она подозревает, что он вполне способен на жестокость, учитывая то, что он попытался провернуть нечто подобное с ней, и то, что Том, скорее всего, крайне кровожаден. Она подозревает, что он действительно может заниматься чем-то незаконным — или, по крайней мере, тем, что находится в серой зоне. Она подозревает многое. Но её это не отталкивает. Возможно, даже немного притягивает — по крайней мере, пока Том не позволит себе ничего лишнего. Ей вспоминаются слова Гарри: Рон мог обратиться за тёмномагическими артефактами к их общему знакомому — Тому. Она знает, что Поттер сказал это от обиды и злости на них. Но всё же... — Том, ты причастен к проишествию с кольцом? — Гермиона не понимает, зачем это спрашивает. Она осознаёт, что Том даже не видел кольца только после своей реплики. А главное — она понимает, что потенциальное косвенное пособничество мужчины к её состоянию не вызывает в ней ни агрессии, ни отторжения. «Я пропадаю...» — приходит к мысли она. Ведь раньше пусть и вторичная причастность к её состоянию, а в первую очередь мысль о том, что её близкий человек создаёт такие опасные для населения предметы, вызвала бы в ней, защитнице всех и вся, непринятие и отвращение. «Быть может так потому что он же мне и протянул руку помощи, когда никого не было. А может… я устала быть защитницей всех и вся», — думается ей. — «Возможно, я хочу, чтобы обо мне заботились. Нет, не так. Чтобы заботился Том». Она усмехается собственным мыслям, понимая, что, возможно, не являйся Риддл тем, кем он является, и не поделись он с ней своими противозаконными практиками для её блага, и тёмной стороной, — она бы и не испытывала всего этого. Но может и нет... возможно, хватило бы его природного магнетизма и интеллекта, чтобы она начала таять, как сейчас. Гермиона до того углубляется в себя, что не сразу понимает: Том что-то спросил у неё. — Какое кольцо ты имеешь в виду? — вспоминает она слова Тома, услышанные, но не осознанные ею. В голове словно загорается лампочка. — Почему ты уточняешь? Девушка вспоминает о чарах на кольце Дамблдора — пускай и опосредованно, но приблизивших его к смерти. Мысль о том, что Том потенциально мог ускорить смерть её бывшего директора ради получения наследия, не вгоняет её в ужас. Снова. Наоборот — что-то в голове щёлкает, будто она нашла недостающую деталь в паззле, на место, где, как она знала, деталь должна располагаться. Подтверждение собственным догадкам заставляет её безумно улыбнуться. Том непонимающе хмурится. — Я работаю со множеством… — начинает мужчина. — Хорошо, Том, я понимаю, с какими чарами ты работаешь, — останавливает его Гермиона. — Особенно усердно, если это касается того, что принадлежит тебе. Том нервно сглатывает. Кадык его дёргается — едва заметно, но она замечает. Он не понимает, как её головушка, пережившая Обливиэйты, не знающая и половины происходящего, умудряется неправильными путями приходить к правильным умозаключениям. — Да, — просто отвечает он. Глаза Гермионы опускаются к кольцу на его пальце. Девушка перебирает все детали разговора с Дамблдором: всплески магии, о которых он ей поведал, свойства кольца, самого по себе, являющегося опасным артефактом из-за своей способности вызывавать души мёртвых (или же создавать морок в сознании владельца, она не уверена), его слова о том, что яд распостранился именно по той руке, на которой директор его носил. Но ведь причиной смерти было не кольцо. Как оказалось, она тоже была в непосредственной близости от предмета, дестабилизирующего магию. Но это не привело к её смерти и не могло привести к гибели директора, уж точно, не напрямую. Она любила Дамблдора, но мужчина сам навлёк на себя случившееся своими экспериментами. Гермиона чуть отодвигается от него, чтобы поднести указательный палец к губам — жест, означающий молчание. — Это случилось бы в любом случае, — осторожно замечает она. — И без дополнительного вмешательства. Этой речью она успокаивает отголоски себя прежней, которой, впрочем, это успокоение не нужно. Всё в девушке молчит — и тем более не протестует. Том любуется ею. Смотрит на неё так, будто видит впервые — и в то же время будто знал всю жизнь. Он думает о том, что ему почаще следовало бы слушать мать. Она подобрала ему идеальную девушку. «Гермиона знает, что я причастен к смерти волшебника», — думает он. — «И успокаивает... то ли меня, то ли себя. Но выглядит так, словно понимает: никому из нас это не нужно. Мерлин, она прекрасна». Он коротко кивает ей в ответ. Какое-то время пара сидит в такой позе — молча, растворившись в объятиях. Позже Том заказывает еду, и они некоторое время спорят, обсуждая предложенный мужчиной фолиант. Речь заходит о том, должны ли какие-либо магические тексты быть ограничены для волшебников. К её удивлению, Риддл считает — должны. Для некоторых слоёв населения. Он не уточняет каких, но говорит, что всё должно зависеть от магического потенциала и стабильности волшебника. Гермиона в корне с этим не согласна, утверждая: ей, как магглорождённой ведьме (конечно, она совсем не догадывается, кого именно он имел в виду под «некоторыми слоями») — было безмерно важно изучить как можно больше того, что она упустила за одиннадцать лет жизни с магглами. И к чему имели доступ чистокровные волшебники — но, даже в Хогвартсе, к её сожалению, не было всего. Она согласна, что волшебник нестабильный и скупой на магический потенциал действительно может создать хаос. Но для этого существуют структуры. А теория должна быть доступна. Том возражает: мало кто ограничивается сухой теорией. Он приводит в пример саму Гермиону — решившую рисковать его магическим ядром во время ритуала не только из-за недоверия, но и из любопытства. Ведь мало кто изучает просто ради изучения, не желая воспользоваться полученными знаниями — тогда в них мало пользы. Он цитирует древний закон о непосвящённых. Она — современное законодательство, где закреплено право на получение образования и обучения, под которым она понимает всестороннее изучение любого интересующего вопроса. Они спорят, но в споре только азарт и удовольствие от того, что собеседник достойный противник. Том в чём-то согласен с ней, Гермиона в чём-то согласна с ним. Но пока они дочитывают главу, доедая пасту, а вино наполняет их бокалы, они не признаются в этом. Немногим позже, уже на десерте, когда бокалы опустели наполовину, они всё же делают это, соглашаясь, шутливо тыкая друг друга локтями. Определённые аргументы заставили их задуматься и принять к рассмотрению нюансы. Этот спор не заставил ни одного из них кипеть от негодования — как случалось, когда они спорили с другими волшебниками. Наоборот, это было интересно, забавно и даже... мило? Они целуются некоторое время — долго, неторопливо, упиваясь друг другом, пока Том не решает снова поднять вопрос о необходимости забрать её вещи. Гермиона неохотно соглашается, чувствуя, как от напряжения в ушах появляется гул. Они спускаются по лестнице — не торопясь, рука Тома лежит на её талии, пальцы его чуть сжимаются, поглаживая ткань пальто, что предложил ей Том. Уже на подходе к дому она слышит восторженное: — Мисс Грейнджер! Мисс Грейнджер! Гермиона поворачивает голову назад. Обнаруживает миниатюрную женщину средних лет со светлыми, уложенными в тугую причёску волосами и вытянутыми очками в аметистовой оправе. На ней — того же оттенка костюм, на шее висит фотоаппарат, а в руках блокнот, — магическое происхождение которых ничто не выдаёт. Но женщина явно из их мира — это чувствуется по энергетике, и по цепкому взгляду, который бегает от Тома к Гермионе, в поисках на их телах кобуры для волшебных палочек. — Меня зовут Рита Скитер, я писала о вас в прошлом выпуске «Ежедневного пророка» и хотела бы задать пару уточняющих вопросов. Женщина буквально подбегает к паре, заворожённо бегая глазами от Тома к ней. Гермиона уже открывает рот, чтобы начать допытываться до корреспондентши, но Риддл опережает её: — У нас нет на это времени, Скиттер, — шипит он настолько холодно и опасно, что бесцеремонный репортёр, явившийся к дому девушки, отпрыгивает назад. В голосе Тома слышится ледяная угроза, что на мгновение воздух вокруг становится плотнее. Том поворачивается, оттягивая за собой Гермиону. В голове его уже рождается мысль о том, стоит ли поручить Люциусу новое задание касаемо Скиттер. — Пожалуйста, свяжитесь со мной, как у вас будет время, — просовывает в её карман визитную карточку женщина. Но когда Гермиона оборачивается вместе с Томом — никого на месте не оказывается. «Как странно», — размышляет Гермиона. — «Пренебречь статутом, аппарируя, но при этом сделать это бесшумно и прийти с обычным блокнотом и без пера». Том берёт её руку в свою, продолжая идти в сторону дома Гермионы. Он чуть замирает на секунду, чтобы не подать виду, что ему хорошо известен этот путь. — Я немного раздражена, Том, — таки не выпуская руки из своей, произносит девушка. Риддл лишь поворачивает голову в её сторону на это высказывание, ожидая продолжения, ведь догадывается о причине. — Я хотела с ней поговорить. Возможно, я бы выяснила что-то. Мужчина притягивает её ближе — так, чтобы их локти касались друг друга, оттянув за руку, которую крепко держит. — Ты же не думаешь, что она рассказала бы тебе, кто заплатил ей за ту статью, посреди маггловской улицы? — голос его становится мягче, почти наставляющим. — Обстановка должна быть располагающей. А ещё лучше — показывающей твоё господство. Он мягко улыбается, продолжая: — Демонстрирующей, что рычаги управления находятся в твоих руках. Это должен быть, как минимум, твой выбор. — Он ободряюще поглаживает её ладонь большим пальцем, проводя по коже лёгкие, успокаивающие круги. — Сейчас не то время и не то место. Гермиона всегда была хорошей ученицей — впитывающей полезную информацию, как маггловская губка. И она прекрасно понимает: в словах Тома есть здравый смысл. Она обязательно запомнит это и будет использовать в будущем. Но всё же: — Я сама могу решать, когда наступает время и место для диалога, который я собираюсь вести. Она поглядывает на него из-под насупленных бровей, в этом взгляде смесь упрямства и лёгкой обиды. Мужчина лишь мягко смеётся — тихо, почти беззвучно, и внезапно отпускает её руку из своей, чтобы поднять ладони кверху в жесте, означающем принятие её позиции. — Хорошо, я это приму к сведению, — он поворачивается к ней, с нежностью заглядывая в глаза. Тёплая, обволакивающая глубина его взгляда заставляет её сердце биться быстрее. — Но я достаточно властный человек. У меня случается подобное иногда... непроизвольно. Она открывает рот, чтобы заявить — её не интересует, случается ли это непроизвольно и из-за того, что он привык руководить другими людьми. Ведь её это не устраивает. По крайней мере, в таких фундаментальных вопросах и базовых правах волшебника, как вести диалоги в любом желаемом месте и времени. Гермиона не отрицает: ей приятно уступать ему порой. Но это она делает только исходя из собственного желания и выбора. Отнимать этот выбор у неё она не позволит. — Я забываю о том, какое моё сокровище независимое, — Том опережает девушку, выдыхая эти слова прямо в её возмущённо-приоткрытый рот. И накрывает его своими губами. Она может оттолкнуть его. Может заявить, что за один день было слишком много спорных ситуаций. Но… выбирает этого не делать. Ведь помимо спорных ситуаций, Том подарил ей за этот день множество прекрасных эмоций. Таких, что она не испытывала уже давно или, вовсе, не испытывала никогда. Их занятие любовью, его своеобразная забота, их полушутливый спор с поцелуями и вином, его знания, их совместные знания, диалоги, он сам со своей, пусть и своеобразной, но всё же наполняющей её теплом, заботой о её благополучии — всё это заставляет девушку чувствовать себя так, словно она всесильна. Так, что она готова свернуть горы. Но не только ради себя. Она будет защищать его. И даже под Империусом не выдаст его секреты. Нет, не его. Их. Секреты — о тёмномагических практиках, о потенциально опасных артефактах, о кольце Дамблдора. Гермиона знает: Том сделал бы для неё то же самое. А главное — знает, что он готов сделать для неё даже больше, чем перечислила она. Изначально ей казалось, что Риддл не желает помогать. Но голос разума твердит: меньшее, что желает сделать для неё Том, — оказать ей помощь. Он ведь буквально заваливает её своей продавливающей заботой, выражающейся, как Гермиона считает, в том числе в его своевольном «отгуле» для неё с работы, его помощи с практиками, его советами. Даже тем, что он, будучи успешным бизнесменом, идёт к ней домой собирать её вещи. И, словно в подтверждение её мыслей, Том говорит: — Несмотря на твою самостоятельность, я должен взять тебе больничный. В случившемся с тобой есть и моя вина — ведь будь я рядом, этого бы не произошло. Он хмурится, и в этой морщинке между бровей искреннее сожаление. — Если ты желаешь, тебе грамоту за эти три дня выпишут. — Они заходят в её квартиру. — Но тебе необходимо восстановиться после случившегося. Побудь со мной. И снова — девушка могла бы начать выказывать ему своё несогласие. Но от будоражащегося внутри чувства способна лишь коротко кивнуть. Она не против провести время с Томом, привыкая к совместной жизни. А главное — дать себе время, чтобы прийти в себя. «Возможно, тогда меня перестанет трясти в собственной квартире в ожидании выпрыгивающего из-за угла Гарри», — внутри Гермионы что-то обрывается от этой мысли. Ведь друг был последним человеком, которого, как она думала, она когда-либо может страшиться. Том обходит всю квартиру, с выставленной наготове палочкой. Движения его осторожны, внимательны — он проверяет каждый угол, каждую тень. Но квартира пуста. «Забавно», — приходит мысль Гермионе. — «Раньше Том был первым в этом списке. Сейчас всё наоборот». Пара оперативно закидывает остаток вещей Гермионы в чемоданы. Девушка указывает Тому на то, что кольцо Рональда пропало. Мужчина лишь замечает: — Чего можно было ждать от Поттера. Конечно, только этого. Он обнимает её, и на миг становится легче. Она не одна. Том с ней. Они вместе. Пара спускается вниз и уже подходит к дому, когда девушка вспоминает о своих литопсах. В этот же момент бесцветная метка Тома начинает гореть. «Что-то случилось», — раздражается мужчина. — «Они бы не посмели дёргать меня просто так». — Том, я кое-что забыла, — начинает Гермиона, но он перебивает её. — Что-то случилось на работе, мне надо срочно бежать. Я помогу тебе занести вещи, а вечером вернёмся, хорошо? По спине девушки бегут мурашки от мысли, что они вернутся в квартиру в сумерках. «Сейчас Гарри точно нет», — лихорадочно размышляет она. — «Мы вышли пару минут назад, а для снятия моей защиты ему понадобится явно намного больше времени». — Ты беги по своим делам, а я быстренько… Внутри Тома всё переворачивается от негодования. — Ты дрожишь от нервов и абсолютно точно не пойдёшь туда одна! Гермиона медленно поворачивается всем корпусом к нему и, кривя лицо от негодования, шипит сквозь плотно сжатые зубы: — Я абсолютно точно не буду ждать темноты, чтобы вернуться туда, когда непонятно, подстерегает ли нас там Гарри или нет. — Она тяжело выдыхает, сдерживая ярость. — А ты, абсолютно точно, не будешь с этим спорить и, как мой замечательный мужчина, отнесёшь чемоданы, направляясь по своим делам. Она понимает, что её перепады настроения непонятны мужчине. То она согласна с его требованиями, то чуть ли не плюётся от злости из-за них. Гермионе, честно говоря, тоже они невдомёк. Но она обязательно проанализирует это, когда останется наедине с самой собой. Но Том не гадает о смене её настроения, на деле, он мало что воспринимал после слов девушки о том, что он «её замечательный мужчина». Кажется, даже глаза Риддла загорелись радостью. Гермиона смотрит непонимающе пару секунд на Тома пока не осознаёт, отчего он застыл с чуть приоткрытым в полуулыбке ртом. «Я назвала его своим замечательным мужчиной», — и эта мысль не вызывает стыда и неловкости. Только такую же полуулыбку, как у Тома, от его реакции. «Он просто волнуется обо мне», — смягчается Гермиона. Былая ярость спадает на нет. Она залезает в карман в поисках двух монет. Находит — старые, потёртые сикли. Накладывает на них чары, пока вернувший себе контроль Том, кажущийся при этом слишком самодовольным, наблюдает за ней. — Если со мной что-то случится, я дам тебе знать. Монета нагреется. — Я понял по заклинанию, что ты произнесла, — отвечает Том, продолжая чуть ли не сверкать от слов Гермионы, как начищенная до блеска тыква. Она закатывает глаза, но обнимает мужчину, усмехаясь краешком губ. И в этой усмешке — столько тепла, столько принятия, столько тихой, уютной близости, что Том чувствует: он на верном пути. Она с ним, она его и это — главное. Они стоят так несколько секунд, пока дыхание их не выравнивается, становясь одним целым. Потом Гермиона отстраняется первой. — Иди, — говорит она мягко. — Я справлюсь. Том колеблется пару минут. Но метка на его руке продолжает пульсировать, напоминая о делах, которые не терпят отлагательств. Он коротко, почти резко кивает, и направляется выше по этажам с её чемоданами. Уже почти полностью исчезнув из её поля зрения, он оборачивается: — Я вернусь домой, как можно быстрее. Жди меня, пожалуйста, там. Гермиона дарит ему улыбкы, которая сводит его с ума своей искренностью и теплом. — Я буду ждать. Где-то в кармане её пальто уже начинает нагреваться монета — пока едва заметно, пока только обещание. Но Гермиона знает: она не одна, она с ним, они вместе. И этого достаточно, чтобы смело развернуться, окрылённой собственными эмоциями благодаря Тому, и направиться в квартиру. Но лишь для того, чтобы после вернуться в их дом.