26. Контроль.

Том медленно опускается губами на шею Гермионы, почти благоговейно, будто целует не кожу, а самую тонкую, драгоценную ткань. Его руки скользят по её плечам, спускаются ниже, к груди, и кончики пальцев, едва касаясь, очерчивают круги вокруг сосков, оставляя за собой дорожку мурашек, которые разбегаются по телу девушки горячими волнами. Она вздрагивает, прикусывает губу, и в этом движении смешиваются удовольствие и напряжение. — Ты помнишь наш разговор о доступе к фолиантам? — неожиданно для мужчины интересуется Гермиона и, не дожидаясь подтверждения от резко поднявшего на неё глаза Тома, продолжает: — Когда я говорила, что знания должны быть доступны всем, а ты возражал, что нестабильные волшебники могут навредить себе и другим? Том замирает. Руки его остаются на месте, но дыхание меняется, становясь глубже. Он приподнимает голову, вглядываясь в её лицо, пытаясь понять, куда она клонит, зачем поднимает этот разговор именно сейчас, когда её кожа ещё хранит тепло его губ. Гермиона действительно была не из тех девушек, которые опускают продолжать разговор просто потому, что им нечего сказать. Ей было что сказать, но, порой (особенно часто с Томом), требовалось время, чтобы понять, какие именно слова подобрать, проанализировать сказанное оппонентом. Изначально она просто делилась своей позицией со своим мужчиной, её мысли текли как ручей к прибрежним камням: от одной к другой. Однако девушка знала о себе точно одно: не задумываться долго — она просто не может. Ей стало интересно, почему именно она пришла к этим мыслям, и сейчас, напоминая Тому о его словах, она хотела заделать эту брешь. В нём и так не совмещалось слишком многое: его образ то собирался в голове, то вновь разбивался в дребезги. Конечно, какие-то фундаментальные вещи о том, что он её хочет, желает помогать и заботиться, — она знала. Но это не давало ей слишком большого представления о происходящем в голове Тома. Совсем недавно она была уверена, что раскусила его, узнала что-то новое. Однако, поразмыслив, она поняла, почему задала тот вопрос о запрете ритуала: её интересовало, действительно ли он придерживается всецело своей позиции. Она чувствовала ложь, но иногда её затмевало желание верить в лучшее. Гермиона также считала себя способной ученицей и, проигрывая его слова в своей голове, пришла к мысли о том, что либо она упускает некое важное видение Тома, либо… он ей соврал. А главное — она не заметила. Как иначе объяснить то, что он считает нужным ограничить нестабильных волшебников в сфере получения доступа к определённым, опасным знаниям, но при этом утверждает, что тёмномагический ритуал, которым может воспользоваться любой, не стоит запрещать? Более того, он позволил ей, волшебнице с известными ему всплесками магии, прикоснуться к своему ядру. Гермиона не злилась, лишь немного переживала, что могла что-то упустить, недопонять, но сильнее всего из-за сомнений… возможно, он её обманул. А она не заметила. Как много она могла не замечать? Признается ли он в этом случае или продолжит кормить своей ложью? И основное — узнает ли она… А если поймёт, то уйдёт, так ведь? В свою квартиру… пустую и одинокую, лишившись единственного в настоящее время источника радости. Но она будет ходить на интересную работу… где её скорее всего возненавидели те, кто поддерживали. Ей полезно думать о таких вещах. Гермиона давно усвоила, что переживания из-за очередного стресса замечательно выбиваются переживаниями о другом. — Серьёзно, сейчас? — Том поднимает бровь, и в этом жесте сквозит смесь раздражения и искреннего недоумения. Он пару минут разглядывает лицо девушки, на котором нет обожаемых им пунцовых пятен среди веснушек, сигнализирующих о её желании. Её глаза слишком ясные, слишком внимательные и не обещают ему ничего, кроме продолжения этого разговора. — Выдохни, Гермиона, я буквально слышу гул твоих мыслей. Серьёзно, шумит, думай потише. Он отстраняется, принимая позицию сидя, и наблюдает за побледневшей Гермионой, приподнявшейся на локтях. Свет лампы падает на её лицо, выхватывая тени под глазами, и Том чувствует, как внутри него что-то сжимается. «Ты напугал её… напугал… не смей больше пугать сокровище!» — кричит голос в его голове. — Мерлин, расслабься, я не применю на тебе легилименцию, — он тянется к ней рукой, помогая приподняться. Пальцы его касаются её локтя, и он чувствует, как она дрожит: мелко, почти незаметно. Его не устраивает дистанция между ними. Он имеет полное право быть как можно ближе к ней, она дала согласие, она сказала, что его, а Тома называла «своим». Гермиона принимает его помощь, исследуя блеск его глаз. — И да, я помню. Она любит планировать до мелочей, но чувствует, что с появлением Тома в её жизни это не представляется возможным. Она не видит лжи в его словах и предпочитает довериться интуиции, вместо того чтобы искать обман там, где его может и нет. А может и есть… «Вдруг ты переоценила себя? Или недооценила его влияние?» Но это помогает, как она говорила, это нужная, пусть и неудобная, но пища для размышлений. — Тогда ты говорил о контроле, — она подаётся вперёд, в её глазах горит огонёк любопытства. — О том, что доступ к знаниям должен быть ограничен. А теперь ты защищаешь ритуал, который убивает живое существо, потенциально может убить волшебников, и считаешь, что его не надо запрещать. Как это сочетается? — Это сочетается идеально, — раздражённо, из-за отсутствия продолжения его поцелуев на ней, отвечает Том. Голос его звучит резче, чем он хотел бы, и он чувствует, как внутри поднимается волна досады: не на неё, на себя. Но, заметив её взгляд —настороженный, изучающий, он решает перестать сожалеть о том, что в любом случае случится. Он трахнет её в любом случае. — Именно потому, что я за контроль над знаниями, я не могу требовать запрета этого ритуала. Гермиона хмурится, и на её лбу появляется тонкая вертикальная складка. — Объясни. Том выдыхает, собираясь с мыслями. Его рука сама собой тянется к её плечу, касаясь его кончиками пальцев, он не может не прикасаться к ней. — Запрет уводит знание в подполье, когда ты практически заявляешь, что этого не существует. А ограничение и регулирование, когда ты признаёшь, что это существует, и создаёшь систему, которая минимизирует риски. Если я выступаю за доступ к знаниям для сильных и стабильных, я должен признать, что этот ритуал часть этих знаний. Он существует и он работает. Если я потребую его запретить, я тем самым скажу: «Знания, которые я не одобряю, должны быть уничтожены». Это противоречит всей моей позиции. — Но если ты не запрещаешь его, — спрашивает Гермиона, и в её голосе звучит уже вызов, — значит ли это, что он должен быть доступен всем? — Нет, — Том ухмыляется, качая головой. В этой ухмылке тень самоиронии, которую она, возможно, не заметит. — Это значит, что он должен быть доступен тем, кто способен его использовать без вреда. Том не уточняет без вреда для кого. — А кто решает, кто способен? — прищуривается Гермиона. — Ты? Министерство? Какой-то комитет, который будет оценивать, достоин ли человек знать то, что может спасти его жизнь? Том притягивает её в свои объятия, касаясь губами шеи: легко, но пронзительно для девушки, вздрагивающей от тандема его скользящих по коже губ и дыхания. Низ живота наливается тяжестью, она почти жалеет, что решила продолжить диалог. Но ей нужно знать, ей важно понимать ход его мыслей. — Именно поэтому я предлагаю не создавать комитеты, — выдыхает он, и в этом выдохе больше тепла, чем в словах. Он раздумывает над тем, что комитет по учёту магглорождённых браковышей ему действительно мог бы пригодиться. — Я предлагаю обучать. Создать систему обучения для тех, кто хочет использовать защиту на доме. Где они изучат не один ритуал, а все возможные альтернативы, включая этот. И, главное, последствия их применения. Ответственность. Если стабильный волшебник проходит обучение — он получает доступ. Если нет — он не готов. — И кто будет оценивать, готов он или нет? — не уступает Гермиона. — Кто будет решать, что он усвоил материал достаточно хорошо? — Я над этим работаю, — просто отвечает Том. Гермиона замирает, обдумывая его слова. Её дыхание становится ровнее, но в глазах тень сомнения. — Ты же не имеешь в виду себя? — неверяще приподнимает уголки губ она, и в этом жесте сквозит лёгкая насмешка, которую она даже не пытается скрыть. — Ты и я. Или просто я, как решишь, — признаётся Том, и ему стоит неимоверных усилий оторваться от сокровища, чтобы заглянуть в её глаза. Его пальцы находят её подбородок, чуть приподнимают его, заставляя смотреть прямо на него. — Ты — та, кто понимает, как важно давать людям знание. И, честно говоря, до тебя я не задумывался об озвученном тобой аспекте с полукровными и магглорождёнными, — Том ухмыляется, сдерживая порыв сознаться ещё и в том, что он просто вычеркнул магглорождённых из плана, ибо Гермиона имеет свойство менять его планы. — Я — тот, кто понимает, как важно контролировать применение этого знания. Вместе мы могли бы создать систему, которая будет работать. И мы будем решать, кто готов, а кто нет. Не потому что мы жестоки, а потому что мы прагматичны. Гермиона смотрит на него долгим взглядом. Так, что тишина между ними становится почти осязаемой, как вечерний воздух перед грозой. Ей хочется расхохотаться от его предложения, она понимает, насколько мужчина погряз в грёзах, забывая о своих переживаниях. Девушка не догадывалась, что Том был реалистом. «Будто кто-то когда-то нам позволит это сделать», — таки дёргается уголок её рта. Она видит, как Том замечает это. И как дёргается его уголок рта… вниз. Она не была не амбициозна, вовсе наоборот. Но планы Тома были слишком глобальными, почти утопичными. Если он не вырвет власть у многовековых чистокровных династий, в чём она сомневается, то у них нет ни единого шанса внедрить эту систему. Гермиона сомневается, что чистокровные добровольно сдадут свои фолианты по тёмным ритуалам во благо общества. Она больше верила в то, что ей позволят занять пост Министра Магии ради показной толерантности на короткий срок, и собиралась вырвать у них эту, пусть кратковременную, победу, но не в осуществимость идеи Тома. Конечно, девушка не подозревала, что чистокровным не придётся этого делать, ведь в видении мужчины под угрозой будут лишь магглорождённые. Как и о том, что она дала ему понять своей реакцией, что он будет решать это один. Она не была с ним заодно и не верила в него — он видел это по искоркам веселья в её глазах. Было ли ему больно? Да. Мог ли он с этим справиться и путём быстрого анализа прийти к выводу, что тем лучше для него: пусть будет рядом, но подальше от этих игр, в безопасности, что он ей обеспечит? Естественно. «Ты задела его чувства, надо срочно исправиться», — приходит к выводу девушка, решая выдвинуть другой контраргумент, вместо насмешки. — Это не демократично, — поспешно отмечает она, выдавая желание смягчить то, что уже сказано. — Но это и не диктатура, — уводит Том, и его пальцы на её плече чуть сжимаются будто он хочет удержать её, не дать ускользнуть. — Это ответственность. Когда я создам систему, где решение принимают люди, которые не понимают магию, они будут принимать неправильные решения. Если я отдам это Министерству, они создадут бюрократию, которая будет работать медленно и неэффективно. А когда я возьму это на себя, то сделаю всё правильно. От Гермионы не укрылось, что мужчина вычеркнул её из своего плана. Ей стало обидно, что проявилось холодком, пробежавшему по позвоночнику, но она понимала, что виной является её несдержанная реакция. Она могла лишь пристыженно опустить свой лоб на его щёку, давая понять, что признаёт свою ошибку. — Ты хотел, чтобы я стала частью этого, — начинает она, голос её звучит тише, почти робко. — И я бы с радостью присоединилась к тебе… однажды. Том сидел не двигаясь. Он не реагировал на её ласку, на нежные касания пальчиков на его груди, выводящие узоры. Он понимал, что виновен также, как и она: он спросил слишком рано и получил вынужденный ответ из жалости к его чувствам. «Ничего, она просто не знает, что пока она рядом, меня ничего не может уязвить. Даже её слова и реакции», — думается Тому. Ему не нужна её жалость, как и не нужен этот вынужденный ответ. Со временем она примет его условия, предложения, возможности, что он открывает для неё, в каком-то смысле даже ради неё. Плевать Том хотел на безопасность применения тёмномагических ритуалов — по крайней мере, в первые годы своего правления, когда ему потребуется закрепить власть. Но ради Гермионы, из-за её слов, навеявших на него мысли о том, что могло бы произойти с ним, полукровным волшебником в маггловском районе, кишащим мерзкими выродками, угрожавшими ему, величайшему волшебнику, оставленному на попечение бесполезного маггла-отца, он задумался, решая в ближайшем будущем найти решение этого вопроса. — Я хочу, чтобы ты была рядом, когда это будет создаваться, — выбирает такой вариант ответа Том. Гермиона молчит. — И поэтому ты защищаешь этот ритуал? — интересуется она спустя несколько секунд, делая судорожный глоток воздуха, смешанный с его ароматом. — Потому что хочешь создать систему, где ты будешь решать, кому можно его использовать? — Я защищаю этот ритуал, потому что запрет создаст подпольную практику, — поправляет Том, и в голосе его звучит терпение. — И те, кто не сможет получить к нему доступ легально, будут искать его в тёмных переулках. Я не против ритуала. Я против того, чтобы его использовали без подготовки. Моя позиция всегда была одной: знания должны быть для тех, кто это заслуживает и кто их желает. Ритуал не исключение. Он — проверка. Если волшебник способен пройти обучение, сдать экзамены, доказать стабильность, он получает доступ. Если нет: он не готов. Это не запрет, а отбор и это честнее, чем просто сказать "нельзя". — Ты хочешь контролировать, а не запрещать, — повторяет она, и в этом повторении слышится не вопрос, а утверждение. Том кивает, и Гермиона чувствует это движение, непроизвольно повторяя жест вместе с ним из-за их точки единения на нём. — Верно, — отвечает Том. — Потому что контроль даёт власть. А запрет — только иллюзию безопасности. Гермиона обнимает его талию руками, прижимаясь ближе, и раздумывает над его словами. «Что лучше для общества: свобода без контроля или защита без свободы?» — Я понимаю почему ты «за» ограничения в области доступа к знаниям, — приходит к нужному ему выводу девушка. Внутри Тома что-то расцветает, он чувствует, как тепло разливается по груди. Ему удаётся внушать ей правильные мысли, наставлять на верный путь. У него будет всё: мир и его сокровище. Со временем, но будет. — В каком-то смысле, это даже безопаснее для дромарогов, ведь у волшебников желающих обеспечить защиту будет возможность изучить альтернативы и ответственность. Но это не значит, что я абсолютно согласна. Вижу целесообразность, но мне надо переосмыслить свою позицию с учётом сказанного, чтобы дать ответ на твою. — Это хорошо, что теперь ты понимаешь, почему я был против всеобщего доступа к фолиантам. Времени на анализ нюансов у тебя более, чем достаточно, — не выказывая внутренней бурной реакции, ровно отвечает Том. Гермиона замирает, а после медленно качает головой. — Ты снова загнал меня в угол, — в голосе нет злости, только небольшая хрипотца из-за собственной самоуверенности, что привела её к выводу о том, что мужчину можно подловить на словах, как её одноклассников. — Я не загонял, — мягко поправляет Том. Его пальцы касаются её подбородка, приподнимая его, заставляя смотреть прямо в глаза. — Я просто показываю, что твоя позиция о всеобщем доступе и твой страх перед этим ритуалом — противоречат друг другу. Ты либо за свободу знаний для всех, включая этот ритуал, либо ты за ограничения. Выбери что-то одно. Гермиона отрывается от него, вглядываясь в правильные черты лица мужчины, а затем, не сдержавшись, проводит большими пальцами по его щекам. Движение это выходит ласковым, почти интимным, и она чувствует, как он чуть прикрывает глаза — на долю секунды, как будто её прикосновение расслабляет его так же, как её расслабляют его поцелуи. — Ты умеешь делать так, что я чувствую себя глупо, — сказала она наконец, и в голосе её слышится усталая усмешка. — Магия — это оружие, Гермиона. И надо уметь ею пользоваться… — Однако тебе не помешало подпустить меня к своему ядру то, что я была магически нестабильна! — вырывается недовольно у девушки, понадеявшейся будто он успокоит её, скажет, что она не глупая по сравнению с ним, а просто запуталась. Том разглядывает пару секунд своё сокровище, нагло перебившее его, пытаясь понять, в чём она вновь видит противоречие, когда понятно всем и каждому — что она исключение из всех правил. И его. — Ты предоставил мне доступ к этим опасным фолиантам, — начинает Гермиона, но в этот раз её прерывает Том: — И я же говорил о том, что хотел бы построить систему с тобой. Учитывая твои выбросы магии, ты смогла деликатно провести ритуал, чем доказала действиями, после твоих решительных словесных аргументов, что твоё ядро стабильно. — Он говорит медленно, словно объясняя очевидные вещи. — Ты не просто способна справиться с опасными знаниями — ты способна их использовать. Не разрушая себя и других. Что-то внутри Гермионы тает от его слов, от его похвалы. Совсем как во снах, где она наказывала обидчиков, а голос подбадривал её в этом. Она ощущает прилив сил, уверенности и чего-то, что заставляет её грудь трепетать от нежности. — Как я уже начал говорить, магия — оружие. — Он склоняется к её губам, и она чувствует его дыхание на своей коже. — Твоя свобода не должна убивать мою этим оружием. А для этого нужно осознавать, что знания — это прямая инструкция к этому оружию, и потому необходим контроль. Это не подавление, это защита, в первую очередь, общества. Его губы почти касаются её губ. — И я не умею делать так, чтобы ты чувствовала себя глупой, Гермиона, это просто невозможно, ведь ты не такая. — Голос его становится тише, интимнее. — Я говорил тебе об этом, да и ты знаешь сама. Я просто умею заставлять тебя усиленно думать. И, держу пари, тебе это чертовски нравится. И он прав. Ей действительно до невозможности, до одури нравится то, что он с ней делает. Нравится этот мужчина. — Твоя позиция объясняет многое, но не отвечает на мой вопрос, который я сейчас задам в новой формулировке, исходя из услышанного: что делать с магглорождёнными и полукровками на попечении магглов? Он уже давно придумал то, что касается грязнокровок. С полукровными дело обстоит сложнее, но сказать ей об этом нельзя. Это не ложь — он просто молчит некоторое время, его пальцы замирают на её талии, глаза становятся непроницаемыми. А после он снисходительно улыбается: — Я же сказал, я обдумаю варианты. «Да, но только в тот раз ты утверждал, что мы придумаем их», — думается Гермионе прямо перед тем, как учуявший смену её настроения Том решает накрыть губы девушки своими. Поцелуй его жадный, требовательный, и крайне отчаянный. Его пальцы впиваются в её скулы, вынуждая раскрыть рот, в который он проникает своим языком. Она чувствует его нетерпение. Но она не будет безвольной куклой. Да, ей не хочется терять последний лучик света и радости в своей жизни, но она не будет просто отдаваться ему на милость, позволяя упиваться своей победой. По крайней мере, не после его заключительных слов. Гермиона обводит его язык, уверенно проникая им в его рот, прежде чем грубо толкнуться с ним, точно так же, как полчаса назад Том, на противоположную сторону постели. — Сейчас я буду обдумывать варианты того, что будет позволено тебе, Том, — отрываясь от его губ, выдыхает она, потираясь об мужчину. И ему нравится. Ему, тёмному волшебнику, нравилось, как она приподнялась, оседлав его, чтобы потереться о его пах. Ему нравится, как, когда он накрывает руками её бёдра, чтобы притянуть ближе, она приподнимается и игриво произносит губами «нет». И ему нравится, как она говорит ему, где именно он должен её поцеловать, прежде чем она оседлает всего его. А главное — ему нравится, что это доставляет удовольствие ей. Том на мгновение задумывается, не лишится ли рассудка от интенсивности эмоций, накрывающих его рядом с ней, но быстро откидывает эту мысль, глядя на довольную, раскрасневшуюся Гермиону снизу, стоя на коленях перед ней. Ему плевать. Она единственная, кто имеет над ним власть, и он позволяет ей это. Он дарит ей эту власть, эту иллюзию контроля, эту игру, в которой она чувствует себя сильной. И когда она ведёт его, когда шепчет, куда целовать, когда смеётся его покорности, он готов поклясться, что именно в эти моменты она принадлежит ему больше всего. Том смотрит на неё снизу вверх, и в его глазах тьма и свет одновременно. Он позволяет ей вести, позволяет ей думать, что она контролирует происходящее. Гермиона велит ему лечь на постель, после чего опускается медленно на его член, отчего у него вырывается прерывистый стон. Это он позволяет ей верить, что она выбирает. Потому что на самом деле: каждый её выбор, каждый шаг, каждый вздох это его победа. И она даже не догадывается об этом. Но когда-нибудь узнает. Когда будет готова. А пока он просто лежит под ней, чувствуя, как её бёдра сжимают его талию, и слушает, как она повторяет: «Сейчас я решаю, что тебе позволено, Том», снова и снова, улыбаясь ему. «Конечно, сокровище. Решай. Играй. Я разрешаю, давно разрешил, вручив тебе эту власть. Но ты её никогда не осознаешь в полной мере». Но вслух он ничего не говорит. Он просто тянется к ней губами, потому что слова сейчас не нужны. Потому что есть только её тепло, её дыхание, её вкус.