25. Пока что.

После обсуждений главы Гермиона рассматривает Тома, подозрительно глубоко дышащего рядом с ней. Он наслаждается тем, как сжимает её в объятиях, демонстрируя всем, чья она. Том раздумывал над тем, чтобы позволить сплетням укорениться, но каким же он будет правителем, если будет делать всё только для блага общества, не позволяя себе моменты демонстрации триумфа. А Гермиона, однозначно, была поводом для этого. Мужчина отказался отсаживаться на другую сторону, велев предоставить им столик, за которым он мог обнимать её. Его нос водит по шее девушки, и он чувствует, как что-то внутри сжимается, он чувствует себя вдохновлённым, окрылённым, если бы она пожелала, он бы подарил ей весь мир и всё равно ей его подарит. Если бы она пожелала, он бы оставил всех и пошёл за ней. Как хорошо, что она только начинает осознавать силу её власти над ним. Том бы сделал для неё всё, кроме как отказался. Он понимал, что не сможет этого физически. Он ощущал ломку по ней особенно остро теперь, когда познал прелесть её близости. Ранее он опрометчиво надеялся, что сможет вытрахать из себя эту одержимость. Но всё только усугублялось — он был более чем спокоен с ней, она не перечила, она позволяла ему наслаждаться ею, однако мужчина сходил с ума от того, что она будет бродить где-то без него, а потому установил на её работе чары, идентичные тем, что на его зеркалах слежения. Но этого было мало. Раньше Том довольствовался лишь знанием о том, как она проводит время дома и по каким путям добирается. Сейчас этого было недостаточно. Ему нужно было, чтобы Гермиона всегда была в зоне его доступности, он желал водить её даже на собрания с последователями. Однако не мог этого себе позволить. Пока что. Том бы даже послал к чёрту планы о том, чтобы обрести мировое господство, если бы она поставила его перед выбором. Прекрасно, что он не даёт ей этой возможности. Она не захотела принимать его в начале, когда он не особо прятал свою настойчивость в отношении неё, но скрывал свою сущность, которой всё же удавалось пугать её своей тёмной аурой. Гермиона захотела его, когда он показал ей себя при нападении на Малфоя, но это не значило, что она готова принимать его. Вовсе нет, она пыталась убить его. Том более чем доволен компромиссом, на который пошёл. Он показывает ей свою тёмную сторону, ещё некоторое время скрывая глубину своей вовлечённости в её мир и, в целом, в мир. Мужчина уверен, что она не приняла бы его планов, направленных на изоляцию братьев и сестёр по происхождению, не считая того, что она не приняла бы и его правды касаемо действий, на которые он пошёл ради обольщения Гермионы. Но он так хотел рассказать ей, хотел, чтобы она приняла его с этой правдой, с его планами. Он хотел бы чтобы ему не приходилось довольствоваться лишь поглаживаниями шеи девушки из-за непрочно укоренившихся слухов. Он мечтал погрузить в неё сейчас, при всех, свои зубы. Помечая свою прекрасную ведьму. Его метка — это уже серьёзно, об этом известно многим. Том даже задумался об индивидуальных метках для них двоих. Он был согласен на брак, учитывая возможности матримониальных ритуалов. Но Гермиона была бы несогласна, слишком рано. Пока нет. Какая жалость… они могли бы связать свои мысли, свои эмоции, свои жизни, и он бы впитывал каждую частичку этого с благоволением. Она бы не смогла никуда от него сбежать, и, конечно, чисто в теории Том мог бы её принудить, но для подобного рода связей, как и с меткой, требуется добровольное согласие. «Какой общий идиотизм», — сокрушался мужчина, критикуя чистокровное общество, создавшее столь поразительную договорённость душ и единения, но разработавших для данного вида связи лишь ритуалы с двусторонним согласием, когда большая часть браков заключалась по расчёту — вследствие чего их никто не использовал. И критикуя себя. Он был уверен, что быть его последователем — великая честь, а потому и не задумывался над тем, что ему придётся кого-то вынуждать носить его метку. «И очень зря… я бы мог руководить своими врагами силой метки. Но, конечно, врага лучше всегда убить, и я раздумываю над этим только из-за Гермионы». Том понимал, что сейчас его дела обстоят почти идеально, а позже, со временем, он подготовит её к себе настоящему, всё станет безупречным. Том не был мечтателем… до Гермионы. Однако эта же умная, хитрая ведьма вынуждала его отойти от грёз и набраться терпения. Том это умел, он был реалистом всю свою жизнь. Быть может, немного… порой излишне… тревожным… но всё же реалистом. Потому всегда оставался вариант разработать что-то специально для неё. Он что-нибудь придумает, обязательно придумает. У неё не останется выбора, кроме как принять его. Том, не сумев совладать с собой, одурманенный божественным ароматом его ведьмы, накрывает своими губами её шею. Смущённая Гермиона протестующе открывает рот, покрытая пятнами красного, но, опустив глаза на его, в которых горит преданность, немного опасного блеска и толика нежности, захлопывает его. Глаза Тома умеют врать, Гермиона об этом знает. Но её глаза умеют определять правду. Девушке нужно чуть больше времени с ним, и тогда ни один секрет Тома не сможет укрыться за его лукавым взглядом. Однако сейчас его глаза даже не пытаются этого делать, наоборот, она чувствует, что мужчина сдерживается в своих демонстрационных порывах, не понимая лишь причины. «Он сам пригласил меня… если же Том так соскучился по мне, то для чего это нужно было? Не то чтобы я против, совсем наоборот…» — размышляла Гермиона, и её пальцы непроизвольно сжали край его рубашки. — Я бы хотел утащить тебя от всех, но при этом разрываюсь от желания похвастаться тобой, — неожиданно хихикает, да, к удивлению Гермионы, именно хихикает, Том. Она смотрит на него, уголки губ приподнимаются в умилении, а брови слегка приподнимаются, от трогательности момента дрожит не только надбровная дуга, но и что-то внутри неё, расползаясь мурашками. Этот грозный мужчина с опасной аурой сидит у неё на руках как маленький котёнок, ожидающий ласки. — Ты мой хороший, — наклоняя голову в его шевелюру, шепчет Гермиона, вызывая у мужчины такую же реакцию, как была совсем недавно у самой девушки. Его дыхание сбивается, а пальцы сильнее впиваются в её талию, притягивая ближе. Том ластится ближе к ней, тая в тепле её рук, он был бы готов раствориться в ней, стать единым целым… только ей это не нужно. «Пока что», — убеждает себя мужчина. Она назвала его своим, это приятно, но этого недостаточно «для безупречности». — А ты моя? — не скрывая глубины в голосе, спрашивает Том. Его глаза впиваются в неё, ища ответ. Гермиона кивает. — Моя? — Конечно, Том, — девушка мило улыбается, и в этой улыбке столько тепла, что он на миг забывает, как дышать. Но и этого мало. Когда она произнесёт те же самые слова после того, как узнает правду, или хотя бы большую её часть, Том будет более доволен. Мужчина становится жадным, естественно, он всегда был таким, но в отношении неё ему требуется всё больше подтверждений от девушки на его права в отношении неё. И с каждым разом, с каждой победой, он осознаёт, что этого недостаточно — ему нужно больше: полное принятие, полное знание и желание быть с ним. Однако Том ведь был реалистом. Он запасётся терпением и будет ждать, подготавливать её, будет менять её под свои приоритеты, точнее под то, чтобы она их принимала. Гермиона ужинала практически одна, Тома не смущало, что девушка при всех пытается его угостить своим блюдом, практически требуя, чтобы он наконец поел. Но он не испытывал голода по пище, лишь по ней, считая секунды до того, как сможет аппарировать с Гермионой в их квартиру. И когда этот момент настал, мужчина набросился на девушку, не выпуская её из своих постаппарационных объятий. Его руки скользили по её спине, прижимая к себе, он очерчивал языком её шею, ключицы, любой открытый участок кожи, пока, не устав от ограниченной территории, не испарил её одежду. Гермиона крепче цеплялась за его плечи, подталкивая свой таз ближе, она горела, её ноги были ватными, и было так хорошо, что это даже чудилось чем-то не существующим. Однажды, когда она изучала свойства зелья удачи, она прочитала в одном из фолиантов, что та энергия, направленная на концентрацию везения, потом восполняется чередой неудач. Гермиона хмыкнула тогда, решив, что это непомерно высокая плата за несколько часов фортуны. Сейчас же, находясь в объятиях Тома, млея от них, она понимала, как ей повезло, понимала, что ощущает себя такой прекрасной, такой счастливой, такой везучей — с ней невероятно могущественный и в столь же степени красивый волшебник, склонившийся перед ней на коленях, осыпающий её комплиментами, словами о том, что они предназначены друг для друга, что она должна быть только его, что он никогда не испытывал ничего подобного и не понимает, почему вообще начал, но сделает всё ради их благополучия. И боялась: боялась, задыхаясь от удовольствия, что жизнь решит уравновесить баланс последующими неудачами и падениями. А больше всего того — что она согласна на это, ведь ради мгновений с Томом оно бы того стоило. Боялась, ибо подобно Тому, совсем не понимала, отчего так считает, по какой причине солидарна с каждым его словом и сделала бы, точно также, всё — ради их благополучия. Она уже сделала то, что не смогла бы никогда до: отказалась от мыслей о бывшем директоре, из-за кончины которого часто рыдала, оправдывала вмешательства Тома тем, что это бы в любом случае случилось, а когда задавала себе вопрос «а если нет?», то с ужасом ощущала внутри себя пустоту. У неё не осталось никого, кроме него и родителей, которые давно живут своей жизнью. — Я сделаю ради тебя всё, Гермиона, только скажи, чего бы ты хотела, — не в себе от дурмана, что нашёл на него от нахождения между её ног, от вкуса его ведьмы, от её запаха, от ощущения своего пальца внутри неё, шепчет Том. «Пусть все сгорят, если это будет значить, что я и Том будем сверкать», — обольстительно внушает тёмная сторона Гермионы, которой она не слышала до знакомства с Томом. Её настораживает то, что это не вызывает внутреннего конфликта. «Просто раньше не было поводов для таких размышлений: у тебя было всё — но оно исчезло, когда тебе стало плохо. Остался только Том», — продолжает вещать нечто внутри девушки. Она не совсем согласна с этим выводом: Гермиона не была идеальной пай-девочкой, она могла быть жестока и до Тома — она сломала Малфою нос. «Том не виноват, дело лишь во мне, в обстоятельствах, в друзьях. Он не причина, по которой я начала так думать, но он — почти воплощение мечты внешне, уровнем знаний, силы, и, однозначно, является мотивацией». Внутри него что-то пытается кричать о том, что ему не стоит так говорить: что она уже просила того, что он мог бы ей дать, но не стал во имя их будущего — помощи с репортёром и законопроектом. Но он бы хотел это сделать, внутри него постоянно зудит мысль о том, что сокровище его попросило, но он не смог выполнить и должен искупить это. Он прокладывает дорожку поцелуев от низа живота Гермионы прямо к губам, давая ощутить себя на вкус. Язык Тома нежно обводит её, пальцами лаская клитор Гермионы, прежде чем расстегнуть ширинку. Она так сладко выгибается и стонет ему в рот. Её глаза лихорадочно горят, он видит в них отражение собственного, идентично бешеного взгляда. — Просто будь со мной, Том, я не смогу, если и ты откажешься от меня. Он резко толкается в неё. Она стонет громче, сильнее раздвигая ноги, чтобы быть ближе к нему. — Никогда, Гермиона, — его глаза сверкают силой тысячи огней, но её не пугает это. Том кладёт руки ей на бёдра, подталкивая ближе к себе. — И ты, сокровище, не отказывайся от меня. Она стонет вместо ответа, закатывая глаза от интенсивности удовольствия, что он ей доставляет. — Никогда, — резкий толчок. — Не смей отказываться, — он перемещает руки с бёдер на её соски, притягивая к себе за них, отчего она охает, но начинает мелко дрожать в предоргазменной судороге. — От меня. Том делает ещё несколько резких толчков, подводя её к краю. Девушка судорожнл вздыхает, словно задыхается, и обмякает без сил. А он продолжает движения, повторяя «не смей, не смей отказываться от меня» — снова и снова, и снова и снова, пока не перемещает руку за её спиной, направляя к себе, изливаясь внутрь. Гермиона пытается отдышаться от пережитого, когда понимает, что задыхающийся, со стекающим по лицу потом, совершенно безумно прекрасный и просто… безумный Том вглядывается в неё, тяжело дыша. Она приоткрывает губы, желая узнать, в чём дело, когда понимает, что оставила его вопрос без ответа. Во рту сухо без ощущения его языка или же от случившегося, она не знает, но подозревает, что голосу сейчас нельзя доверять. Тогда Гермиона кивает. Этого пока хватает для Тома, он целует девушку, продолжая быть соединённым с ней. Некоторое время спустя Гермиона боком сидит на коленях Тома, пока её голова покоится на его груди. Она слушает, как ровно и спокойно бьётся его сердце под ухом, они вместе читают весьма сомнительное пособие вместо фолианта, что изучали до. Она греется в его тепле, в его дыхании, девушке безумно нравится ощущение медленно вздымающейся груди, под которой она слышит сердцебиение её Тома. Гермиона чувствует, что ему это также приятно, как и ей. В воздухе царит умиротворяющая атмосфера и всё ещё немного витает запах секса, но им обоим это приятно, несмотря на ужасные ритуалы, описанные в пособии. — Тебе не кажется, что это должно быть запрещено, Том? — ленно произносит Гермиона, переводя взгляд с парящей книги на мужчину. Она приподнимает голову, чтобы видеть его лицо. — Убивать животное для защиты собственного дома? Том медленно опускает глаза на Гермиону. — Что ты думаешь об убийствах аврорами тёмных волшебников при задержании, сокровище? Она хмурится, и между бровей залегает тонкая складочка. — Я против такого. И это запрещено протоколом, зачастую это несчастные случаи. Том кивает, продолжая: — Если бы среди авроров был твой отец и на него нападал волшебник, ты бы предпочла, чтобы умер отец или он? Гермиона чуть не подпрыгивает от неожиданности. — Я бы предпочла, чтобы никто не умирал… — начинает она. Однако мужчина перебивает. — Исходи из поставленных условий. Гермиона сжимает губы, понимая, к чему он клонит. Её пальцы нервно теребят край его рубашки. — Тогда — тот волшебник. Но, Том, животное ни в чём не виновато, я бы могла принять к сведению эту позицию, если бы жертвой был какой-нибудь волшебник со злыми умыслами… — она выдыхает. — Да и у авроров это происходит при экстренных обстоятельствах. — Ты бы предпочла свою смерть — смерти дромарога? — Я уже говорила, что предпочла бы, чтобы никто не умирал. — Я к этому и веду, Гермиона, ты бы предпочла, чтобы злоумышленник не смог проникнуть в твой дом и убить твоё семейство или ты его, или смерть дромарога? Гермиона отпускает подбородок, отводя взгляд от спокойного лица мужчины, размышляя. Её глаза скользят по корешкам книг на полке, но не видят их. — Тогда я предпочла бы смерть злоумышленнику. — Осознаёшь, что рискуешь при этом жизнью своей и/или своих близких в этом доме? Она прикусила губу, сгибая ноги в коленях, чтобы немного приподняться и опереться головой на них. — Я уверена в своих силах, я смогу их защитить. — То есть ты готова позволить умереть себе? — Я не об этом, Том. — Ты молода, Гермиона, но далеко не глупа. Не притворяйся, что не понимаешь, о чём я. Уверенность в своих силах — прекрасно, но ты же понимаешь, что ставишь на кон свою жизнь и потенциально жизни своих близких, просто потому что тебя не устраивает меньшая жертва, — он ухмыляется, притягивая её руками к своей груди обратно, нежно поглаживая локоны на её голове. Его пальцы перебирают пряди, распутывая их, и это движение успокаивает её. — Да, ты прав, я понимаю, о чём ты… и всё же, невинная жертва? Бедное животное? — Если бы об одной маленькой невинной жертве позаботились в том огромном магазине на Рынке Каркитт пару лет назад, то не было бы несколько десятков невинных жертв, — намекает на произошедшее пять с половиной лет назад Том, когда группа тёмных волшебников ворвалась на одну из фанатских встреч с известным в мире магов писателем по имени Этельвульф Сигегар, отличающимся своими смелыми размышлениями на внедрение маггловских технологий в волшебный мир в произведениях. Вход был строго по оплаченным билетам, и Гермиона помнит, как негодовала из-за случившегося, ведь было так много жертв… среди которых могла бы оказаться она сама. Однако ей банально не хватило накопленных средств. К счастью. Гермиона кивает, признавая целесообразность сказанного. Том целует её в макушку, хоть и понимает, что это не значит её согласия с ним — она всегда придумывает всё новые и новые аргументы в защиту своей позиции, напоминая ему об их разговоре, порой чуть ли не несколько часов спустя, заставляя погружаться в размышления снова. Мужчина знал, что этот пример будет удачным — ему бы не хотелось, чтобы она придумала более удачный довод, чем его, но и хотелось одновременно тоже. — А если тёмный волшебник похитил детей и авроры не смогли бы проникнуть к нему в дом из-за защиты? Такие ужасные ритуалы должны быть запрещены, они лишают жизни не только животное, но и потенциально создают множество лазеек для злоумышленников, позволяя им отнимать ещё больше жизней, тебе не кажется? Риддл прикусывает щёку, обдумывая её слова. — Мне кажется, что это ответственность родителей и Хогвартса. Я уверен, что учебное заведение прекрасно защищено, в отличие от многих домов, — он отрывает голову от её, облокачиваясь на стену. — И я знаю, что тёмные волшебники никогда не играют по правилам, пока остальные делают это в ущерб себе. Гермиона тянется рукой к его шее, притягивая снова к себе, он ей нужен, она остро ощущает потерю его тепла. Их разговор сосредоточен на всём и при этом ни на чём конкретном, он не давит на неё, она на него. Пара просто делится своим мнением. — Но как быть с домами магглорождённых и полукровок, живущих в маггловских районах? Или, к примеру, с тем, что у части полукровных волшебников единственным опекуном является немагический родитель. Если об этом заклинании прознают массы тёмных волшебников — то начнут им активно пользоваться: можно украсть что угодно, кого угодно, убить, держать в заложниках, и создать себе непробиваемый купол. Прекрасно для пользования, верно? Ровно также, в страхе, сочтут и семьи волшебных горожан для защиты семейства от этого, решив не ограничиваться обычным Фиделиусом. А семьи магглорождённых и полукровных волшебников станут лёгкой мишенью, — она выдыхает. — За использование — никакой ответственности, крайне удобно, когда заклятие с тёмной основой, усиливающейся с кровью невинной жертвы, никоим образом не регулируется. Из любого заклинания можно сделать потенциально опасное для жизни и здоровья, но это изначально таково: оно лишает жизни дромарога и потенциально может не впустить необходимую экстренную помощь в дом. Том задумывается. Грязнокровки его не волновали, да и все остальные тоже. Однако он сам жил некоторое время в маггловском районе с Меропой и отцом, пока ребята из маггловского двора пытались оскорбить его мать и натравить на него своих отцов. У Меропы не было выдающихся магических способностей, порой он забывал о том, что они у неё действительно есть, а временами и вовсе сомневался. Его мать не пользовалась магией дома, отдавая предпочтения магическим дисциплинам, где она была не нужна — вроде зельеварения. Но этому, как известно, есть своя причина. И если бы один из отцов тех ребят действительно ворвался в его дом, пока мать была на работе, а отец, как всегда одурманенный, восторженно делился тем, какой подарок преподнесла ему «любимая», что бы он делал? Убили бы его отца? Его самого? Ему было четыре года, он не смог бы защититься. Но он был зарегистрирован в Министерстве из-за своего волшебного происхождения: где был его адрес места жительства, статус крови его родителей и место работы Меропы. Том любил историю и знал, что в то время промышляли грабежами и не только, Блэкфросты, которые получали данные от источника в Министерстве. — Это интересная тема для размышлений, мы с тобой что-нибудь придумаем, как обретём больше власти, — он впервые признаётся ей в этом: в желании обрести власть. Вместе с ней. — Но, как я уже говорил, тёмные волшебники редко играют по правилам и нужно заботиться о себе в первую очередь. Том бросает взгляд на зеркала: они так красиво смотрятся вместе. Особенно прекрасна Гермиона. — Ты скучаешь по дому? Гермиона чуть сдвигается в бок, чтобы обнять его обеими руками за талию. — Мне хорошо с тобой, с чего ты взял? Мужчина пожимает плечами. — Я бы хотел, чтобы тебе было хорошо. Ты выглядишь немного нервной после переезда. Девушка молчит некоторое время, а после решает полностью сменить позу, перекидывая одну из ног на него, поворачиваясь к нему всем корпусом. — Определённые события заставляют меня нервничать. Но я забываю об этом с тобой. «Сукин сын Поттер», — сжимает губы Том, разрываясь между радостью от того, что Поттер такой идиот и придурок, а также желанием его наказать за содеянное с его сокровищем. «Быстрая смерть, Том, не отклоняйся от плана. Окажи эту милость идиоту, забудь о пытках», — напоминает он себе. — Если бы ты хотела, я мог бы подарить тебе кусочек дома, — робко предлагает мужчина, предполагая спустя некоторое время подстроить всё с зеркалами так, словно они были созданы как подарок для Гермионы. Все зеркала, кроме четырёх, что нужны ему для наблюдения за ней на работе. — Мне вполне хватает тебя, — чмокает она его в нос. Ему приятно, но он знает, что это пока неправда. Ей недостаточно его: она хочет работать, она хотела своих паршивых друзей, пока он не показал, насколько они паршивые, ровно как и её работа, где сокровище не ценят, — но ей этого недостаточно. Он улыбается, решая, что всё равно сделает ей этот подарок. Но сначала снимет ранним утром заклинание, запрещающее показ за ровной гладью отражающей действительность для всех, кроме него. Естественно, не считая тех, что были нужны ему. — Искушение моё, давай я ещё пару раз заставлю тебя кончить и ляжем спать, — резко толкаясь с ней на другую сторону кровати, под счастливый смех Гермионы, отыгрывающийся у него в ушах на повторе, произносит Том.