Часть 1

Я открою тебе самый страшный секрет, Я так долго молчал, но теперь я готов: Я создатель всего, что ты видишь вокруг, А ты, моя радость, ты — Матерь богов. © Nautilus Pompilius «Матерь богов» — У тебя холодные руки. — Неправда. Годжо удивлён. Нет, серьёзно, удивлён, что она с ним разговаривает. Думал, опять бойкот устроит. И вполне заслуженно. Он держит её ступню бережно. Красный лак покрывает розовую ногтевую пластину ровным слоем. У Мины прелестные пальцы на ногах, аккуратные и ухоженные. Годжо считает это милым. В голову лезут глупые мысли. Годжо других сейчас впускать туда не хочет. Он на заслуженном отдыхе после чертовски тяжёлого ритуала изгнания. Сидит на полу в залитой светом комнате и красит Мине ногти на ногах вызывающе красным лаком. Она лежит на расправленной кровати. Простыни уже успели остыть, став неприятно прохладными. Одна нога Мины перекинута через плечо Сатору. Ступня покоится на широкой ладони. Годжо увлечен, как ребёнок. Кисточка перепачкана красным. Он вот-вот закончит. Остался только большой палец. Мина абсолютно голая. Листает страницы, дочитывает «Бога мелочей»[1]. Годжо как-то спросил, о чём книга. Мина сказала: — О том, как в человеке растёт пустота. Но это ты и без книг знаешь. Запах лака назвать приятным сложно. Но его разбавляет пропитанный дождевой свежестью воздух, проникающий сюда с редким гулом машин на улице. Занавески поднимаются из-за слабого потока. И опускаются неспешно. А потом по новой. У Годжо вместо химозной вони в носу стоит другой аромат. Новые духи Мины. Кажется, сирень. Запах сладкий, лёгкий. Так пахла её кожа, когда Сатору каких-то полчаса назад кончил Мине на живот. Он был излишне груб сегодня. Оставил на бёдрах синяки, сжимая пальцами. Предыдущие сошли не так давно. Годжо понял, что обманулся, когда решил: такого больше не повторится. Мина шелестит страницами. Её спокойствие обволакивает Годжо и вместе с тем тревожит. В прошлый раз его лишённый нежности порыв был встречен очень эмоционально. Тогда Сатору первый раз втянул Мину в аттракцион безумия под названием «последствия от использования двух родовых техник клана Годжо». Эдвард Элрик был прав: равноценный обмен применим ко всему. Не только в алхимии. Да благословенна будет Аракава Хирому[2] и руки её. Бесплатный только сыр в мышеловке, но никак не бесконечности. В поместье клана Годжо жила старуха. Страшная, как смерть, обтянутый морщинистой кожей скелет с щербатым ртом. Она говорила, что Сатору будет платить за силу по крупице, по капле, по жиле, пока не ощутит, что отдаёт больше, чем получает. Мальчик её не слушал, собирая росу на кимоно с недавно распустившихся ирисов. У него в руках бесконечная пустота. Она есть везде, она — абсолют. Подобными материями повелевают только боги. Боги существа бессмертные. Так Годжо думал, пока едва не превратился в отборный корм для червей с лёгкой смертоносной руки одной бесхвостой обезьяны. Нет, Сатору не получал удовольствия от убийства Фушигуро Тоджи. Там было другое. Наслаждение доставляла сила, ни с чем не сравнимая, древняя, страшная, прекрасная в своём всемогуществе. Чувство недоступное простому человеку. Но после наступила пустота. Тёмная, будто сползшиеся из углов тени. Похожая на бездну. Этой пустотой внутри управлять Годжо не мог, как наследственной проклятой техникой клана. Эту пустоту можно было только заполнить. И каждый раз перекрывать нарастающее чувство абсолютного ничего становилось всё сложнее. Пустота внутри Годжо жадно поглощала всё, что бы он ни предлагал, каких бы действий ни предпринимал. Она разевала огромную тёмную пасть, бездонную, как человеческий порок, и проглатывала всё, чем бы Сатору ни пытался её из себя изгнать. И каждый раз становилась всё требовательнее, ненасытнее. Немощи богов могут носить только равные по силе. С такой же пустотой внутри. Или готовые разделить её, как новый сосуд, чтобы на один не приходилось слишком много. Проклятье Годжо в одиночестве. Джинсы Мины лежат на полу комком. Мокрые после дождя. У них отсутствует пуговица и безбожно изгажена наполовину вырванная молния. Замок теперь только менять. Или выбрасывать сами джинсы. Годжо слишком сильно рванул, не особо заботясь о сохранности вещи. В прошлый раз были колготки. Плотные, капроновые. Он их просто порвал, задрав короткую юбку, оголил упругие ягодицы в красивом нижнем бельё. Мина любила красивое нижнее бельё всегда, а короткие юбки только по настроению. Годжо всё это нравилось на постоянной основе. Не на себе, конечно, хотя он всякое напялить мог. На Мине это смотрелось определённо лучше. В ту ночь он был груб и будто бы немного не в себе. Не жесток, нет. Жестокость удел слабых. Годжо целует Мину в ногу, в местечко на середине точёной щиколотки. Хотелось бы колени или внутреннюю часть бёдер. Но Годжо лень менять положение. Да и Мина сейчас навряд ли оценит. Она чуть качает ногой. — Не шевелись, — говорит Годжо. — Сам виноват. — Да. Но ты всё равно мешаешь мне творить искусство. — Это всего лишь ногти. — Это ногти, покрашенные мной. Она фыркает весело, но слабо. Сатору гладит её ступню, нежно перехватывает пятку. Ему нравится, что нога Мины такая маленькая. Он несильно отстраняет её от себя, чтобы посмотреть, как вышло. А вышло красиво. — Как будто я обо что-то ударилась, — комментирует Мина. — И они все разом отлетели с мясом. — Ужас какой, — говорит Сатору. Тихо смеётся. Мина лукавит немного. Вредничает. Имеет право. — Тебе этого достаточно? — спрашивает Мина. — Ну, можно не красить вторую ногу, если не хочешь, — отвечает Годжо. — Я не об этом, Сатору. Тебе того, что сейчас было, достаточно? Она что-то поняла. Может, потому что в этот раз видела его, а не была вжата в простыни лицом. Годжо задумывается над ответом. Тихо шелестит ткань постельного белья. Обе ноги Мины теперь свисают с его плеч. Она сидит сзади, устроив ступни на бёдрах Годжо. Давит. Небольно. Скорее, чтобы Сатору, наконец, ответил. — Не знаю, — говорит тихо. — А в прошлый раз? Годжо морщится, будто чувствует зубную боль. — Я бы не стал… повторять. Но, очевидно, это не выход. Мне нравится грубый секс, но ни когда его не хочешь ты. Годжо не ёрничает. Нет желания отшучиваться. Как и необходимости. Мина старается сесть удобнее. Берёт его под подбородком и заставляет задрать голову. Годжо смотрит на неё снизу вверх. Светлые пряди свисают обманчиво плотно — тюрьма её волос желанна. Она на какое-то мгновение отделяет его от остального пространства комнаты, обрамляя лицо Мины. — Сатору, я просто прошу тебя говорить со мной. Сверх меры ничего делать не надо. Хотя… — она усмехается. — Может, это и есть твоя сверх мера. Хорошая девочка Мина. Годжо думает, что влюбись она в кого другого, была бы действительно счастлива. Получала бы больше, чем отдавала. У Годжо с чувствами всё сложно. Он в них умеет, точнее, научился, а вот в их выражение пока не очень. Это хромает на все четыре ноги. И хромота, похоже, хроническая. Мина хватает его за щёку и оттягивает. Потом отпускает. Получается забавный звук. — Что тебе мешает бросить меня, Мина-чан? — Ты знаешь. Годжо поднимается. Ему надоедает так смотреть на Мину. Поворачивается к ней лицом, меняя положение. — Не любить меня нельзя, разумеется, но… Договорить Сатору не успевает. Мина прижимает пальцы правой руки к его открытым губам. Сатору замолкает. Мина скользит большим пальцем в рот, по языку. Гладит подушечкой, чуть надавливая. Сатору на мгновение задерживает дыхание. В глазах мелькает удивление. Но когда большой палец сменяется на средний и указательный, небо радужки темнеет, по нему разливается марево понимания и опасного предвкушения. Годжо обхватывает пальцы Мины губами. Она вновь поглаживает язык, давит сильнее. Годжо втягивает пальцы чуть глубже, начинает ласкать и посасывать. Слабо стонет, прикрывает глаза. Мина осторожно прижимает ступню между его ног, поглаживает член через ткань штанов. Они натянуты на голое тело — на Сатору нет белья. Ему хорошо и вместе с тем любопытно. У Мины не такой взгляд, как обычно. Она смотрит на Годжо спокойно, чуть с любопытством, чуть пренебрежительно, но больше снисходительно. Знай её Годжо похуже, решил бы, что совсем не заинтересована в происходящем, а пальцы ему в рот пихает, чтобы заткнулся. Отчасти так и было. Но лишь отчасти. Мина не искусительница, но внутри неё сидит зверь, похожий на того же, что околачивается и у Сатору. Он голодный и страшный, но если накормить, погладить, дать то, что он хочет, то будет не опаснее котёнка. Такова природа порока, роднящая всё живое и разумное или пытающееся быть таковым. Шаманы от людей отличаются лишь способностью видеть реальность шире, чем она есть для человека обычного, и имеют при этом оружие, чтобы этой реальности противостоять. Оттого и немощи их порой страшнее. Не к месту вспоминается заезженная фраза, банальная, но такая правдивая. Из комиксового фильма, который Сатору смотрел, когда устраивал марафон кино: с большой силой приходит большая ответственность. И чёртов дядя Бен прав. Существует и ещё одна вещь, с которой по-прежнему определиться не так-то просто. Чтобы убивать чудовищ, нужно самому быть чудовищем? Или всё-таки человеком? Но и человек по сути своей тоже чудовище, однако, способное на очень многое, на любую добродетель. Годжо не хочет быть монстром, что бы там ему ни приписывали. Монстр никого не защитит. По крайней мере не тот, у которого вместо мозгов одно желание — уничтожать всё по своей прихоти, потому что это в его природе. Потому что это ему по возможностям. Да, от своей силы Годжо хорошо, но в то же время он в ней теряется. То, что у него за душой, не видит никто. Себя у Годжо нет, как ни крути. Он устаёт. Он иногда сам себя пугает. Он знает, на что способен, если не будет накладывать ограничения не извне, а изнутри. — Друг друга тяготы носите. Так говорят, Сатору, — тянет Мина. Это другое. Это дурное. И прекрасное. Мина массирует его член через ткань ступнёй, а рот трахает пальцами. Годжо протягивает руку, гладит Мину по внутренней части бедра, касается между ног. Она ещё достаточно мокрая. На самом деле прилично. В душ не ходила. Не захотела. Только сперму с живота салфетками стёрла. Чтобы та кожу мерзко не стянула. Мина вытаскивает пальцы и убирает ногу с наполовину вставшего члена. У Сатору влажные губы от слюны, ниточка которой тянется за тонкими девичьими пальцами. Чтобы вынести тяготы сильнейшего, нужно быть ему под стать. А это непросто. Мина его радость. Не отдушина или способ забыться. Он наклоняется вперёд и целует её. Шепчет: — Трахнешь меня? Мина только улыбается. Спустя вечность и несколько минут Годжо выгибается. Он изящный и складный, несмотря на габариты. Мышцы живота натягиваются, напрягаются, проступают под кожей. Он нежнее быть не просит, только сильнее подаётся вперёд, насаживаясь на пальцы Мины. На них презерватив, много смазки. Годжо дышит через нос. Если не расслабится, будет сложнее. — Ты такая сосредоточенная. Просто прелесть. Он улыбается, раскрасневшийся. — Не болтай, — бросает Мина. Она целует его живот. И внутреннюю часть бёдер чуть позже. По венам будто лава бежит. — Давай так, не нежничай, — требует Годжо нетерпеливо. — Будет больно. — Давай так, — повторяет. — Сатору. — Сама сказала, друг друга тяготы носите, — он снова улыбается. — Мои не по силам, да? — Это твой каприз, а не тягота, — говорит Мина. — Дожили, цитируем библию во время секса. — Это Евангелие. — Ещё лучше, — Годжо тяжело дышит, усмехается. — Так что, перейти черту не сможешь? Мина попадает пальцами по простате. По нервам бьёт приятно, но с размаха. Сатору слегка подбрасывает. Мина ведёт свободной рукой по его животу, размазывая предэякулят с члена, накапавший на светлую кожу. Вынимает пальцы. Сатору морщится. Вновь пытается расслабиться. Он бы лёг на живот. Но хочется смотреть, что делает Мина. Хочется чувствовать, не закрывать глаза. Головка искусственного члена медленно, слишком медленно входит внутрь. Мина с ним церемонится, хотя он этого не делал сегодня. У Годжо длинные и сильные ноги. Он скрещивает их за спиной Мины раньше, чем та успевает среагировать, и с силой дёргает на себя, заставляя войти до основания одним движением. Мина охает и упирается в его грудь. Вглядывается в лицо испуганно. Ищет признаки боли. У Сатору тонкие брови сведены к переносице. Но краска с лица не сошла. Он протягивает руку и убирает светлые пряди волос со лба Мины. Какая она трогательная сейчас. — Ты не сделала мне больно, радость моя, — шепчет. У Годжо сердце в бешеном ритме заходится от переизбытка чувств. Мина смотрит на него слишком открыто, не скрывая ничего. Ей хочется отплатить тем же. Но Годжо не может. Оттого ещё тяжелее. А похоть напополам с возбуждением не унимает ни лёгкая боль, ни скверные мысли. Мина целует, просто прижавшись губами к губам. Годжо отвечает. Получается очень нежно по сравнению с тем, что они вытворяли и будут вытворять. Мина ведёт бёдрами. До обидного неспешно. Но это только первые несколько толчков. Потом темп растёт. С ним и стоны Годжо становятся громче. Его затылок упирается в подушку, стоит Сатору вновь прогнуться в спине, упереться лопатками. Мина, наконец, двигается быстро. Правильно и чётко. Годжо уже тогда должен был понять, что что-то не так. Но сладкая нега заволокла не только разум, но и глаза. — Я сейчас… — говорит он прерывисто. И стонет, едва ли от удовольствия. Потому, что Мина как назло ведёт бёдрами медленнее, тягучим движением выходя из Сатору и возвращаясь обратно. Это невыносимо и мучительно. Годжо вскидывает голову, заглядывая Мине прямо в глаза. Там нет былой нежности. На него смотрят глаза любопытной кошки. Зелёные и блестящие. Годжо бы и рад огрызнуться, потребовать двигаться быстрее. Но только сильнее дуреет от этого взгляда и собственной злости. Медленные движения почти баюкают возбуждение. Как только это происходит, Мина вновь ведёт бёдрами сильнее, быстрее, чем раньше. Сатору сжимает пальцами простыни. Слышится треск. Мина гладит его под коленями. Выпрямляет спину, расправляя плечи. Это восхитительный вид её обнажённого тела. Годжо бы насладился, потянулся к её грудям, а вместо этого потакает жажде разрядки. Но как только пик удовольствия близок, Мина опять замедляется. — Твою мать, Мина! Она только улыбается. — Так тебе ничего не мешает это прекратить, — говорит спокойно. — Просто оттолкни меня и доведи себя до оргазма руками. Можешь сразу с обеих сторон. Ты ведь талантлив во всём, Годжо Сатору. Годжо скалится. Откидывается на подушки, собираясь с силами. А потом резко поднимается, подгадывая момент, когда Мина выходит из него полностью. Меняет их местами. Теперь Мина лежит под ним. А Годжо сверху. Мина не злится и не шипит от негодования. Она гладит Сатору по бокам. Теперь он двигается сам. Вес переносит на колени, упирающиеся в простыни по бокам от Мининого тела. Она тянет Годжо на себя, обнимает за шею. Целует нежно. Сатору сейчас мало места. И воздуха мало. Совсем перестаёт хватать, когда Мина обхватывает рукой его член и ведёт вниз по стволу и обратно. Обводит большим пальцем головку. Годжо уже не знает, куда двигаться: в кулак Мины или вниз бёдрами. Хорошо и одновременно невыносимо везде. Тело решает за него. В судороге накрывает наслаждение. Пальцы на ногах поджимаются до хруста. Бёдра невольно сводит вместе. Сатору сжимается вокруг искусственного члена и громко стонет. Пот собирается конденсатом на его лице. С кончика носа падает одна капля на щёку Мины. — Ты опять испачкал мне живот. Мина протягивает чистую руку и убирает чёлку со лба Годжо, пока он пытается отдышаться. Спрашивает: — Вылизать его? У Мины дар речи пропадает. А Годжо только смеётся. Целует её в нос. И осторожно перекатывается на спину. На улице начинается дождь. Гремит гром. В комнате становится прохладнее. Это остужает два разгорячённых тела. Годжо поворачивается к Мине. Смотрит на неё долго. От собственной сытости и хорошо и страшно. Мина протягивает ладонь и накрывает его глаза. — Слишком ярко, — говорит.