Часть 88. Я хочу вернуться домой…

«Софи, смотри, кто приехал!» — воскликнула я в сторону дома, сама не отрывая глаз от фигуры Эммануэля, который, выйдя из машины, двигался по тротуару нам навстречу. За последнее время в нашей жизни произошли очередные изменения. После летней поездки в Америку муж принял решение, что до самой осени и по стечению обстоятельств зимы нам лучше остаться там, а он будет прилетать в гости, как только это будет возможно. На мои возражения, что это неудобно, далеко и сложно во всех отношениях, у него была лишь одна до безобразия простая фраза: «мне видней». И не важно что он говорил ДО этого. Что конкретно ему было видно, лично я затруднялась сказать. Мне было видно лишь то, что таким образом он всячески пытался оградить меня от происходящего во Франции. Или больше даже пытаться изолировать информационно. И нужно отдать должное — в какой-то степени ему это удалось. Находиться в эпицентре происходящего и узнавать новости из прессы было далеко не одно и то же. А ювелирно проведенная работа над инструктажем для друзей семьи и вовсе была выше всяких похвал. На любой мой вопрос ответ был у всех одинаков: всё в порядке, всё под контролем. С одной стороны, звучало как издевательство, с другой — заставляло усомниться в том, что видят в прессе глаза. В какой-то момент я поняла: ситуацию необходимо отпустить. Как бы ни шли дела в стране, от того, знаю я правду или нет, ничего не изменится. Зато, если уйти от происходящего в глобальном смысле, то дела частные, семейные шли хорошо! Через несколько дней нашей Софи исполнялось три года! И то, с какой сумасшедшей скоростью летело к этому дню время, — казалось чудом. Я стояла на пороге, глядя, как к нам движется Эммануэль, и чувствовала, как за спиной нарастает маленький шумный вихрь — это Софи, услышав папин голос спешила ему навстречу. «Папа! Мой папа приехал!» — раздался ее звонкий голосок, и она, как заправский гонщик, виртуозно объехала меня на своем велосипеде прямо по площадке перед крыльцом, но на секунду остановилась, оглянувшись на меня, и спросила: «А он на день рождения приехал?» Этот шквал «почему» и «зачем» обрушивался на меня ежедневно, это был ее способ осмыслить мир. И глядя в ее серьезные глаза, я поймала себя на мысли, что сама чувствую себя трехлетним ребенком, заброшенным в мир взрослых, где на мои «почему» никто не отвечает. «Почему мы все еще здесь?» «Почему ты не с нами?» «Почему мне говорят, что всё в порядке, когда это явно не так?» Но в отличие от Софи, я уже научилась свои вопросы глотать. Я не успела и рта раскрыть, как она уже неслась по тротуару навстречу отцу. Эммануэль, смеясь, подхватил ее на руки, и тут началось настоящее представление. Наша будущая именинница превратилась в маленький информационный центр. Ведь подарком отца был очередной динозавр, а с этими игрушками у нас были особые отношения! И какая-то возвышенная и очень нежная любовь! Она тут же устроила новому питомцу и заодно отцу экскурсию по крыльцу, бормоча что-то про «вон там растут пальмы» и «не ходи туда, там можно упасть». Я смотрела, как она полностью погрузилась в свой такой цельный и понятный ей мирок, где всё было под ее контролем. Она была режиссером, сценаристом и главным зрителем в этой пьесе. И в этот момент, глядя на нее, я в очередной раз осознавала горькую иронию нашего положения. Пока мой муж пытался оградить меня от правды большого мира, наша дочь своим примером показывала мне единственно верный путь к спасению. Не нужно пытаться прорваться через его «мне видней» или искать подвох в одинаковых ответах друзей. Нужно пытаться последовать ее примеру — уйти в свой маленький, но настоящий мир. В мир, где главными событиями были не политические катаклизмы, а первая самостоятельно нарисованная кривая линия, похожая на кота, и первая пуговица, застегнутая своими руками. Пока Софи проводила экскурсию, я подняла глаза на Эммануэля. Он смотрел на нее с такой нежностью и, кажется, облегчением, уголки его глаз собрались в лучики мелких морщинок. И я поняла: этот маленький человечек, этот вечный «почемучка» со своими игрушками, был нашим общим якорем. Пока она росла, задавая свои бесконечные вопросы, наши взрослые «почему» просто теряли свою остроту. И, возможно, в этом и был его план — не столько оградить меня, сколько сохранить нас обоих, утопив в простых, шумных и таких живых подробностях родительства. Я смотрела на них и думала, что если в большом мире у меня отняли право знать правду, то в этом, маленьком, она расцветала буйным цветом. Пока мир за окном становился все более размытым, печальным и недосягаемым, мир внутри нашего дома, мир нашей дочери, напротив, обретал кристальную четкость. Я не знала, что творится у него на работе в деталях, но я точно знала, что Софи уже умеет сама надеть платье или обуться, пусть и не всегда на ту ногу, и что ее любимый цвет — синий, и что она, подражая мне, сейчас скажет папе фразу, которую слышала от меня сотни раз. Она наклонилась к его уху и, серьезно нахмурив бровки, прошептала так, что было слышно всем: «Пап, всё в порядке?» Эммануэль замер на секунду от неожиданности, а потом рассмеялся таким заразительным, раскатистым смехом, от которого даже у меня на душе посветлело. «Всё просто замечательно, моя любовь! Я приехал к вам с мамой — разве может быть иначе!» Ответил он, прижимая ее к себе и целуя в макушку, а потом, подойдя ко мне, коснулся губами виска, оставив легкий, теплый след. «Как долетел?» — спросила я, ловя знакомый запах его духов. «Считал минуты до того, как увижу тебя… Ты не представляешь, как я соскучился,» — передавая мне букет цветов, который поднес один из охранников, сказал супруг, и его рука на мгновение задержалась на моей, чуть сжав пальцы. «Очень даже представляю» — парировала я, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец. «Тогда надеюсь следующая новость тебе понравится. Послезавтра мы летим в Дубай» — объявил он, наблюдая за моей реакцией с едва уловимой улыбкой в уголках губ. «Но я думала мы отметим дни рождения здесь… Ты серьезно?» — голос мой дрогнул от неожиданности. «Вполне! Ты не рада?» — он наклонил голову набок, будто пытаясь заглянуть мне в глаза. «Рада, конечно рада. А Франция?» — выдохнула я, глядя куда-то мимо него. «А что Франция?» — его улыбка чуть потускнела, взгляд стал настороженным. «Когда мы вернемся домой?» Сама не ожидая от себя, вдруг торопливо проговорила я, впиваясь в него глазами. «Элен, я понимаю, но и ты меня пойми…» — он провел рукой по лицу, и вздохнул. «Что я теперь как Катрин, только она в ссылке на Кипре, а я в Майами?» «Элен… ну не терзай мне душу, умоляю» — его голос сорвался на полушепот, и он отвернулся, чтобы скрыть внезапную боль, мелькнувшую в глазах. «Я сам не рад этим обстоятельствам, но говорил тебе не раз, как только решу большую часть вопросов, то сразу приеду за вами! Просто не в этот раз…» «Ману, я хочу домой…» — прошептала я, чувствуя, как подступает ком к горлу. «А я не хочу во Францию! Папа, давай останемся тут!» — вклинилась Софи, качая его за руку. «Вот это новости! А почему ты не хочешь?» — он присел на корточки перед ней, приняв серьезный вид. «Потому что здесь Чарли! Я не хочу его оставлять!» — заявила она, с характерным полу итальянским жестом рукой. «Чарли? Кто это? Мальчик?» — он резко выпрямился, бросая на меня быстрый, вопросительный взгляд. «Спокойно, это всего лишь кот, — поспешила вставить я. «Солнышко, мы заберем Чарли с собой, не переживай!» «Кота нам, конечно, очень не хватало» — усмехнулся Макрон, глядя на меня, и покачал головой. «Радость моя, если ты хочешь, чтобы он поехал, мы его обязательно заберем с собой!» — сказал Эммануэль, снова опускаясь на уровень дочери. «Папочка, я тебя так люблю! Спасибо!» — она обвила его шею руками и прилипла к нему всем телом. «А бабушка?» «А что бабушка?» — он приподнял ее, вставая, усадив на руки. «Она поедет с нами?» «Конечно! Обязательно! Куда ж мы без бабушки!» — рассмеялся он. «А дядя?» «Какой дядя?» — его шаг замедлился, голос потерял игривые нотки. «Который дарит маме цветочки» «Не понял? Какой еще дядя? А ну-ка, расскажи мне, пожалуйста, что это за дядя такой… он приезжает к маме?» — его тон стал притворно-лёгким, но взгляд обострился, на мгновение утратив всю родительскую мягкость и став острым, как скальпель. Он медленно опустил Софи на землю. «Да, и дарит цветочки!» «А после того как он подарил маме цветочки, он что делает?» — Эммануэль скрестил руки на груди, его поза стала закрытой. «Уходит» «Куда?» «Не знаю» «А мама что в этот момент делает?» «Ставит цветочки на стол» «И всё?» «Да!» «Какой интересный у мамы друг» Произнес он, переводя взгляд на меня. В его улыбке не было тепла, только холодная, выжидающая сталь. «Эммануэль… это не друг, а человек из охраны. Он привозит твои цветы для меня» Сказала я ровным голосом, глядя ему прямо в глаза, чтобы он видел: мне нечего скрывать. Он на секунду задумался, будто сверяя факты, а потом махнул рукой, и его плечи наконец опустились, выпуская напряжение, которого я даже не замечала, пока оно не ушло. «Такая сцена ревности сорвалась. Ну ладно!» «Ману! Сынок, ты приехал!» Выйдя к нам на ступеньки из дома, воскликнула радостно Франсуаза и, обняв его, добавила, нежно похлопав по щеке: «Мы соскучились, дорогой! Ты, значит, на торжества?» «А как же! Приехал за своей командой именинников. Послезавтра — в Эмираты» — целуя её в обе щеки и даря букет, ответил Эммануэль, и его лицо снова осветилось открытой улыбкой. «Серьезно? Вот это поистине прекрасные новости!» — Франсуаза всплеснула руками. «Хотя знаем мы с Элен одну очаровательную девочку, которая в восторге от этого места и жизни здесь. Да, Софи?» «Да!» — та крикнула, кружась на месте. «Ты вообще в курсе, что твой ребенок прекрасно адаптировался среди сверстников тут? Правда, дети по соседству теперь немного знают французский, но это даже плюс! Тем не менее репетитор её хвалит и говорит, что в английском она делает успехи. Общение с детками ей идет на пользу!» «Мы обсудим с Элен этот вопрос и постараемся создать комфортные условия и среду для неё во Франции, не думаю, что с этим будут проблемы» — кивнул он, но его взгляд на миг стал отсутствующим, будто он уже мысленно решал эту будущую задачу. «Ну хорошо, хорошо. Пройдемте к столу, ужин готов!» — скомандовала Франсуаза, делая широкий приглашающий жест. И в процессе ужина мы поделились теми немногими новостями, которые невозможно было обсудить по телефону. В основном это касалось документов на недвижимость в Майами, моей учебы в магистратуре и небольшим маминым рекомендациям по занятиям с Софи, ведь часть процесса обучения с ней она взяла на себя, контролируя не только ребенка, но и двух конкретных репетиторов. Удивительно, но факт: в течение этих месяцев именно Франсуаза была инициатором и начала заниматься с Софи русским языком. Я лишь старалась быть на подхвате и частично контролировать. Француженка, которая в достаточно почтенном возрасте сама с нуля приступила к обучению, пыталась всеми силами пробовать передавать эти знания ребенку. По большому счету они были на одном уровне, и, наверное, это в каком-то смысле сыграло на руку! А так как Софи у нас впитывает всю информацию как губка, и сами занятия мама смогла организовать в игровой форме — проблем не то что не возникло, а их и в помине не было. С репетитором и серьезными занятиями этим языком мы решили повременить. Сильно нагружать ребенка не хотелось, но это скорее было моей официальной версией для мамы. На самом деле, помня непреклонное «мне видней» супруга и его стремление оградить нас от всего прошлого, я инстинктивно откладывала даже эту, казалось бы, нейтральную связь с частью моих корней. «Мы можем поговорить?» В завершении этого дня, сидя у бассейна, задала я вопрос супругу, отставив бокал с вином. «Я рассчитывал услышать от тебя другие слова…» — он потянулся, чтобы поправить выбившуюся прядь с моего лица, но я мягко уклонилась. «Я тоже ожидала услышать от тебя сегодня несколько другие слова.» «Элен, я так по тебе соскучился, пожалуйста, давай не будем портить настроение друг другу бессмысленными разговорами на ночь глядя? Лучше иди ко мне» — его голос стал низким, убедительным, рука легла на мою спину. «То есть ты считаешь мои переживания и тоску по дому, в которой я тону эти полгода, бессмысленными разговорами? Эммануэль…» — я отодвинулась, чтобы видеть его лицо. «Боже упаси! Я ни в коем случае не обесцениваю твои чувства,» — он поднял руки в защитном жесте «Но я не видел тебя целых три недели, и меньше всего хочу сейчас закончить этот прекрасный вечер в конфликте. А он неминуем, если мы продолжим эту тему!» «Да, он действительно неминуем. Ты верно заметил. Я хочу домой, Эммануэль. Во Францию! К тебе! У меня нет больше сил находиться здесь…» — голос мой задрожал, и я сжала кулаки, чтобы остановить эту дрожь. «Здесь у нас тоже дом, не менее комфортный, чем в Париже, и климат во всех смыслах этого слова гораздо лучше и для тебя, и для ребенка» — он говорил ровно, глядя на рябь в бассейне, а не на меня. «Эммануэль, ты серьезно?» — я не могла поверить своим ушам. «Элен, я уже со счета сбился, сколько раз объяснял тебе, что сейчас не самое подходящее время для возвращения во Францию.» Он говорил о климате, но его взгляд, остекленевший и уставший, был устремлен куда-то поверх моей головы, будто он видел за моей спиной не тихий сад, полный пальм, а бесконечные коридоры власти, полные теней и невысказанных угроз. Его рука, державшая бокал, сжалась так, что костяшки пальцев побелели. «А подходящее время, судя по всему, наступит вместе с твоей отставкой?! Эммануэль, как бы ни шли дела, я хочу находиться рядом с тобой! Я устала от этой разлуки! Я устала быть одна без тебя! Я устала всё понимать и покорно мириться с этим! Устала объяснять плачущей дочери, что папа обязательно скоро вернется! Ребенку не хватает тебя, и мне тоже! Я терпела, я старалась смириться, клянусь! Как только я не пыталась оправдать твои действия, каких только объяснений не находила для самой себя… но сейчас я смотрю на тебя и понимаю, что больше не вынесу! Пожалуйста, разреши вернуться в Париж, к тебе, Эммануэль… Ты мой дом…» «Я подумаю над этим.» После короткой паузы ответил он, отведя взгляд в сторону, в ночную тьму, как будто ища там ответа, которого не было в его собственных мыслях. Его губы плотно сжались в тонкую линию. «Я очень сильно тебя люблю…» Коснувшись его щеки ладонью и повернув голову к себе, негромко сказала я, заставляя его встретиться со мной взглядом. «Я тоже люблю тебя.» Сделав глубокий вдох, выдохнул он, и в его глазах мелькнула та самая усталая боль, которую он так тщательно прятал за уверенностью и шутками. Он прикрыл мою ладонь своей, но его прикосновение было скорее усталым, чем страстным. Но ответ не последовал ни на следующий день, ни во время самой поездки в Эмираты. Я решила не портить праздник, выясняя, в каком состоянии находится это решение, и, набравшись терпения, попыталась отвлечься от этих мыслей. И странным образом — получилось. Не полностью, конечно. Та тоска по дому, что поселилась под сердцем, никуда не делась. Но её плотный, тяжёлый ком на время праздника как будто обволокли чем-то лёгким и зыбким — смехом Софи, искрящимся в воздухе, тёплым ветром с моря, запахом тропических цветов и вина. Мы отмечали в узком кругу: родители Эммануэля, семьи Эстель и Лорана, драгоценный крестный Брюно. Никакой официальной помпезности, никаких сотен лиц. Только близкие — те, кто и правда был рад нас видеть. Я ловила себя на мысли, что эта камерность в чужой стране — точная метафора нашей нышней жизни. Мы будто праздновали в прекрасной, искусно подсвеченной витрине апартаментов, за беззвучным стеклом которой остался настоящий, шумный, дышащий жизнью мир. Мой мир. Париж. И в этом осознании была своя, пронзительная и тихая грусть. Как-то раз я увидела, как Софи, заигравшись, прижала ладошки к огромному окну-витрине ресторана, за которым сверкал ночной город. Простой детский жест — «я здесь, а всё интересное — там». И я почувствовала, как моё сердце делает то же самое — тянется и прижимается к невидимому стеклу, отделяющему меня от дома. Я наблюдала, как Софи, сияющая в платье цвета шампанского, командует взрослыми, как Франсуаза улыбается, глядя на сына, как сам Эммануэль на несколько часов сбросил с плеч невидимый, но ощутимый груз и просто смеялся. Это зрелище было таким редким и хрупким, что я инстинктивно приглушила в себе всё остальное. Тоска никуда не ушла, она просто отступила в тень, уступив место нежности и какой-то щемящей благодарности за эти моменты покоя, купленные ценой добровольного изгнания.

***

Прошло три дня. Три дня, которые растворились в песке пляжа, в смехе у бассейна и в ярких огнях Дубая, но не растворили тот самый вопрос, повисший между нами невидимой, но прочной стеной. Эммануэль был внимателен, нежен, вовлечен — идеальный отец и муж на празднике. Но стоило моему взгляду задержаться на нем чуть дольше, как я ловила ту самую тень в его глазах, усталое напряжение в уголках губ. Он был здесь телом, но часть его — та самая, что принимала решения, — оставалась там, за стеклом. Мое сердце по-прежнему прижималось к невидимой преграде, но я научилась не стучать по ней кулаками, а просто наблюдать за отражением нашей временной, хрупкой идиллии. И вот, за день до Сочельника, мы вернулись в Майами. В доме пахло хвоей и имбирным печеньем, которое Франсуаза пекла с Софи, устроив на кухне сладкий погром. За окном, вопреки всему, висели гирлянды — мамин жест, попытка создать сказку в тропиках, где никогда не шел снег. Я стояла на веранде, глядя, как последние лучи солнца тонут в океане, окрашивая его в цвет темного вина. За спиной послышались шаги. Конечно же я узнала их ритм, не оборачиваясь. «Ты здесь» — голос супруга прозвучал тихо. Он остановился рядом, оперся о перила. «Думаешь, успеют ли наши ели в Париже засохнуть без нас?» Я вздрогнула. Это была не та легкая, отпускная болтовня, к которой я привыкла за эти дни. В его тоне звучала иная нота — решимость, смешанная с тяжелой уступкой. «Что?» — только и смогла выдохнуть я, повернувшись к нему. Он смотрел не на меня, а на горизонт, его профиль в сумерках казался вырезанным из камня. Потом он медленно повернул голову, и его глаза в полумраке казались совсем темными, но в них не было привычной защиты. «Я подумал, Элен. И решил. Мы возвращаемся домой в Париж. На Рождество…» Воздух вырвался из моих легких одним тихим, сдавленным звуком. Словно та самая невидимая стена, к которой я так привыкла, внезапно треснула и рассыпалась, и от этого внезапного простора закружилась голова. Я не почувствовала мгновенной радости. Сначала пришло оцепенение, а за ним — целый рой вопросов, острых и колючих. «Ты… серьезно?» Прошептала я, не веря ни его словам, ни собственным ушам. Руки сами собой сжали холодные перила. «Совершенно.» — Эммануэль кивнул, коротко и твердо. «Самолет ждет нас утром. Успеем и на службу, и на семейный ужин, если, конечно, ты еще не разучилась высиживать четырехчасовые застолья с гостями». Попытка шутки прозвучала плоско, почти горько. Он сделал паузу, собираясь с мыслями. «Ты была права. Я не могу… мы не можем так больше. Бесконечно откладывать жизнь. Особенно сегодня» «Что изменилось? — сорвалось у меня. «Всего три дня назад у тебя не было ответа. А теперь — «завтра»? Что случилось, Эммануэль?» Он закрыл глаза на секунду, снова превратившись в того усталого человека у бассейна. Потом провел ладонью по лицу, жест, который я уже знала как знак глубочайшей усталости. «Случилось то, что я устал от собственных предосторожностей. Они больше не защищают, а душат. И самое главное…» — он сделал шаг ко мне, и его рука, теплая и тяжелая, легла мне на плечо «…я не могу больше видеть эту тень в твоих глазах, эту тоску…» Слезы, которых не было все эти долгие месяцы, подступили комом к горлу, жгучие и неудержимые. Я не плакала от обиды, не плакала от бессилия. Это были слезы облегчения, смешанного с внезапным чувством тревоги. Он прижал меня к себе обняв. «Тем не менее, я хочу чтобы ты знала… Там…сложно, Элен. Не буду врать. Пресса, настроения… всё не совсем так, как обычно. Не так, как я хотел бы для тебя. Но там — наша жизнь. Настоящая. И я хочу, чтобы мы встретили это Рождество там, где ему и положено быть. Вместе. А со всем остальным… мы справимся. Я хочу, чтобы ты была рядом». Он говорил не как политик, дающий успокоительные обещания. Он говорил как мужчина, принявший возможно действительно непростое но единственно верное для своей семьи решение. В его словах не было прежнего «мне видней». Было «нам видней». И в этом была вся разница. Я не нашла слов. Я просто прижалась лбом к его груди закрыв глаза.Он обнял меня крепко, почти болезненно, зарывшись лицом в мои волосы. «Мы заберем Чарли? — вдруг вспомнила я, и этот нелепый, детский вопрос заставил нас обоих рассмеяться сквозь слезы, сняв невыносимое напряжение. «Да, черт возьми, заберем и этого кота, — прохрипел он, смеясь. «И все его игрушки. И половину этого сада, если захочешь. Главное — чтобы вы были со мной» В этот момент на веранду вылетела Софи, вся в муке, с блестящими глазами. «Мама! Папа! Бабушка говорит, что пора вешать носочки! А наш кот тоже хочет носок! Правда, пап?» Мы разомкнули объятия, но наши руки тут же нашли друг друга, сплетясь пальцами. «Правда, солнышко» — сказал Эммануэль, подхватывая ее на руки. Его голос снова звучал легко и тепло, но теперь в этой легкости не было прежней натянутости. «Но носки мы будем вешать уже в Париже. Потому что мы едем домой» И в этот миг, под нами зажигались огни гирлянд в пальмах, а над Атлантикой сгущалась настоящая, зимняя, парижская ночь. Мы стояли на пороге не веранды, а нашего возвращения. Наконец-то путь домой был открыт. Софи замерла, размышляя над озвученной отцом информацией. Ее большие голубые глаза задумчиво смотрели на меня. Затем ее лицо озарила внезапная, ясная улыбка понимания, и она сказала так чисто и по-русски: «Хорошо!» Не дожидаясь реакции она вихрем умчалась обратно к бабушке. «Элен Макрон!» Его голос заставил меня вздрогнуть. Я обернулась и увидела, как он медленно моргает, словно пытаясь стряхнуть с себя неожиданность от услышанного от дочери. Уголки его губ дрогнули в попытке сдержать смех, а в широко раскрытых глазах читался чистый, неподдельный шок. Он повторил, уже тише, сдавленно «Потрудись объяснить, что это сейчас было?!» Мое сердце ёкнуло. «Пойду помогу маме на кухне!» Выпалила я, не в силах выдержать его испытующий взгляд. Я резко развернулась, в попытке поскорее уйти, чувствуя, как жар ударил в щеки, и стараясь не перейти на бег, но каждый шаг выдавал панику. «А ну, вернись!» Его приказ, сорвавшийся на сдавленный смех, прозвучал прямо у меня за спиной. Я услышала его быстрые, уверенные шаги. Адреналин ударил в виски. Я быстро побежала вперед, но каблуки предательски заскользили по гладкому полу, заставив меня на мгновение потерять равновесие, тем не менее инерция уже понесла меня вперед, к свету и шуму кухни. «Стой!» — его голос прозвучал уже ближе, почти у самого уха, наполненный смесью настойчивости и веселья.