Часть 2

Он расчёсывает волосы Эри, заплетая ей плотные косы; эти движения знакомы, они полны воспоминаний о сестре и матери, которые он не трогал несколько лет; его дочь не болтает ногами, как бы делал это любой другой ребёнок, но она рассказывает ему о себе, о Деку и об Айзаве-сане, которые заботились о ней в последние дни, которые спасли её. Благодарность в его горле перекликается с огнем в венах, когда он думает, что не мог сделать этого сам, когда он думает о человеке, который оставил шрамы на руках его дочери; Даби начинает дышать вновь, когда его грудь жжёт, а лёгкие заполняет дым. Эри смотрит на него через разбитое зеркало, её глаза большие и вопрошающие, а губы плотно сжаты, она этим так напоминает Шото, что он едва не фыркает, отгоняя призраков на краю зрения. Даби наклоняется, чтобы закрепить ярко-синюю заколку с бабочкой в чёрных, недавно-окрашенных волосах дочери, и улыбается краешком губ, когда говорит, что всё готово. Красные глаза Эри блестят, когда она поворачивается во все стороны, кружась в жёлтом летнем платье, которое он украл из небольшого магазина; он думает о том, что скоро им вновь придётся переезжать, что его информатор перестал выходить на связь, что Томура и про-герои ищут его (их); но здесь и сейчас Даби едва ли не хватается за свой фотоаппарат, чтобы запечатлеть свою красивую дочь, как любой глупо-любящий отец.

***

— Какой была мама? — спрашивает его Эри, когда они сменили ещё два дома, и он укладывает её спать, рассказывая старую сказку, которого когда-то слышал от собственной матери в прошлой жизни. На мгновение Даби думает о красных глазах, клубничных духах, веснушках-созвездиях на плечах и томном, тяжелом, но ужасно привлекательном смехе. Такой, что это вскружило ему голову за один миг. Он помнит вкус дорогих тонких сигарет, которые бы никогда не купил себе сам, и дерзко-красные губы, которые никогда не ошибались в том, который час, минута и секунда, словно эта женщина была вписана между стрелками часов. Даби моргает, его — их — дочь снова смотрит на него, у Эри её глаза и его волосы. — Твоя мама была, — он думает об искре в карминных глазах, которая была похожа на его огонь, такая же пожирающая, темная, жадная, — незабываема. Он понимает, что Эри хочет знать больше, но не уверен, что сможет сказать больше. Эта женщина появилась в его жизни также легко, как и ушла. Он слышал, что она не пережила роды; он слышал, что это было проклятием в их семье, что у якудза слишком много врагов, что их прокляли задолго до причуд; он слышал, что Эри сначала воспитывал её дядя, брат той женщины, что исчезла, не оставив даже имени, а затем Эри попала в руки твари, которую он не успел сжечь. Он лишь целует дочь на ночь и выключает свет.

(В новостях говорят, что на фургон с Чисаки Каем напали. В новостях говорят, что Лига Злодеев украла пули, опасные для всего общества, без излишних подробностей. В новостях говорят, что Шигараки Томура оставил бывшего лидера якудза без рук и рассудка).

***

Даби пишет лишь одно сообщение на номер, который знает наизусть. «Спасибо». Затем он ломает телефон, выкидывая в урну в одном городе от того, где оставил Эри.

***

Их находят. Не Лига Злодеев, не про-герои UA, не этот ныне известный класс 1-А, не тот третьекурсник, у которого он смог забрать Эри и который гнался за ними весь первый месяц, как будто от этого зависла его жизнь, не полиция или Комиссия Героев. Нет, никто из них. Это Нацуо, у него те же белые волосы, какие Даби помнит, и теперь самые широкие плечи в их семье, не считая их подобие отца. Они едут в одном поезде, когда Нацуо смотрит на них; Даби не обманывается, его шрамы всегда привлекали внимания, а теперь особенно, с тех пор, как его лицо крутили последние три месяца, как похитителя детей; он натягивает капюшон поглубже и старается не трогать медицинскую маску на лице, не привлекая дополнительного подозрения, Эри сидит на его коленях, уткнувшись в его шею, мирно сопя ему в ухо, его руки сжимаю её крепче. Даби кажется, что в одно мгновение мир снова попытается отобрать у него дочь, его ладони нагреваются, но недостаточно, чтобы кого-то потревожить. Нацуо смотрит на них, практически пялится, и Даби смотрит на него в ответ, более свирепо и недовольно, чем его младший брат достоин, но их не могут поймать сейчас. Ни сейчас, ни когда-либо в обозримом будущем. Они должны покинуть эту страну, переехать туда, где их никто не узнает; он бы мог это сделать, если бы все его контакты не бесследно исчезали, и ему не было закрыто сразу да мира, как светлый, так и темный; он должен сделать это, ради Эри, ради её будущего, ради того немного хорошего, что он сделал в своей жизни. Нацуо по-прежнему смотрит на него, словно видит что-то, чего не осознает никто другой в полупустом вагоне; Нацуо наклоняет голову, задумавшись, щурясь в их сторону, и Даби почти готов просто расплавить двери вагона и выпрыгнуть из него на ходу; Нацуо спрашивает, так тихо, что едва слышно, но Даби слышит, как он может не слышать, когда чувствует себя, как натянутая тетива. — Мы знакомы? — Нацуо смотрит на него и только на него, прямо в глаза, не моргая; и Даби понимает, это так внезапно, что он едва не усмехается над своей глупостью. Его кожа могла сгореть, его челюсть заменена новой, его волосы перекрашены в противоположный цвет, но его глаза — то, что никогда не менялось. Глаза, которые достались ему от худшего отца на планете. Разве ты лучше? — хохочет противный голос, похожий на его собственный из далекой юности, в его искаженной болью голове. Даби смотрит на Эри, всё ещё мирно спящую, всё ещё так доверчиво прижимающуюся к нему; он поправляет свою хватку на ней, держа ещё крепче, ещё ближе, никогда не готовый отпустить её, и поднимается с места. — Не думаю, — тихо и неспешно отвечает он, от одного незнакомца к другому; он выходит на станции, которая не была нужной, не оборачиваясь. Ту жизнь он похоронил задолго до рождения Эри.

***

Ястреб находит его через полгода от побега спустя, Япония переживает кризис, аэропорты и порты переполнены, кто может бежит по воде, кто может, сбегает по воздуху; страна разваливается, а злодеи, сбежавшие из Тартара, расползаются во все стороны, как тараканы — Даби сжигает нескольких из них без намёка на сочувствие или сожаление, держа Эри в другой руке. — Слышал, ты предал Лигу, — начинает птица, жёлтые глаза скользят по нему и Эри быстро и расчётливо, плечи выглядят расслабленными, а голос скучающим; театр одного актёра, в который Даби не верил ни тогда, ни сейчас. — Мне всегда было интересно, — зрачки сужаются, как у хищника, когда Ястреб смотрит на его дочь, и уже одного этого достаточно, чтобы Даби должен был сжечь его заживо, — почему? Тишина повисает между ними, осенний ветер дует в спины, а огонь в потрескивает между его пальцев, готовый проглотить за собой весь этот квартал. Внезапно, переключая пластинку, Ястреб улыбается, поднимая руки вверх. — Ну-ну, не мне теперь об этом спрашивать, у всех могут быть свои причины, однако… — снова смена игры, снова переключение быстрее, чем каналы в телевизоре, снова расчёт и анализ в глазах, — враг моего врага — мой друг, верно? Не знаю, что ты не поделил с Шигараки Томурой, но он зашёл слишком далеко, думаю, ты можешь это заметить, — птица кружит рукой вокруг, руины и разрушения этого города, как и многих других, говорят сами за себя. — Не хочешь помочь нам? Даби едва не фыркает. — И что мне за это будет? — всё же спрашивает он; Эри прижимается к его ноге, прячась за ним, цепляясь за него, и он думает, что последние две недели были действительно тяжёлыми; эта страна разваливается, как карточный домик, когда он наконец пытается понять, как быть нормальным отцом. Глаза Ястреба светятся, отражая серое осеннее небо, набито тяжёлыми тучами, когда слова пролетают также легко, как красные листья: — Амнистия. Даби вспоминает о том, что он хотел сделать; он вспоминает о том, как хотел заставить своего отца страдать, он вспоминает о том, как хотел сломить его, показать всему миру, что тот сотворил с ним, с его братьями, с его матерью, с их семьей; он вспоминает о том, что хотел раскрыть правду, и оставить мир гореть, что позволил бы пламени заставить поглотить себя, как двенадцать лет назад. Чтобы смерть закончила начатое. Чтобы он смог отомстить. Даби думает об Эри, о том, как она держится за него все эти месяцы, о том, как она мягко и тихо говорит папа, а затем улыбается ему робко и так красиво, что он мог бы отдать за одну минуту с ней весь мир. Даби думает, что его дочь заслуживает лучшей жизни, чем та, которую он может ей дать; она должна была ходить в школу, заводить друзей, смеяться и играть с другими детьми; у неё должно быть место, которое она будет называть домом, у неё должно быть все то, что есть у обычных счастливых детей. Даби думает, что он должен быть лучшим отцом, даже если никогда не имел такого примера. Если все его преступления исчезнут, если он станет чист перед законом, если бы он мог дать Эри ту жизнь, которую она заслуживает… Даби пожимает руку Ястребу, и его утягивает в войну, где он на стороне тех, кого клялся утопить в своём огне.

***

Шото смотрит на него. Пристально. Напряжённо. Вымученно. Почти не моргая. Шото мало чем отличается от всего класса рядом с ним, когда его привели сюда, а дети вооружились, поднимая кулаки, готовые к драке. Эри в его руках приветственно машет всем, её глаза горят радостью, а улыбка нежная и счастливая, что Даби не чувствует никого напряжения. И он уверен, что подростки хотят арестовать его и отобрать Эри из его рук почти также сильно, как выиграть войну, в которую их втянули. — Не переживайте, — говорит Ястреб, положив руку Даби на плечо, похлопывая так, словно они старые друзья, — он свой. Подростки выглядели достаточно комично-ошеломленными, чтобы заставить более слабого человека рассмеяться; Даби не позволил себе этого, хотя находил происходящее забавным. — Ему можно доверять? — спрашивает Стиратель, у него железная нога и один глаз, который устремлён на Эри, и только на Эри; Даби сжимает свою дочь крепче. — Конечно, — кивает Ястреб после краткого молчания между ними, — иначе бы я не привёл его сюда. Честно говоря, Даби насторожен этим доверием не меньше, чем Стиратель. — Всё в порядке, — внезапно говорит его дочь, более уверенным голосом, чем раньше, — мой папа — хороший человек, — сказано с такой убеждённостью, с такой гордостью, что это почти разбило Даби сердце. Почти. — Твой кто?! — закричала половина подростков, что у него зазвенело в левом ухе, а Эри всё также уверенно кивнула. Несколько детей посмотрели на него, как на последнего морального урода, явно считая, что он солгал Эри. Чёрт подери, даже Ястреб выглядел шокированным. — Она моя биологическая дочь, — на всякий случай дополнил Даби, глядя сначала на Ястреба, а затем на Стирателя, единственных взрослых в комнате. Он не думает, что на фоне происходящего, кого-то волнует такие неинтересные тайны. — Я стал отцом в восемнадцать. Последнее почему-то взбудоражило глупую птицу рядом с ним ещё больше. — Серьёзно? Я думал, ты просто похититель детей! Хотя, если посмотреть, между вами даже есть сходство… Даби не знает, что хуже, то, что Ястреб предложил амнистию предполагаемому похитителю детей, или то, что такой дотошный человек не заметил между ним и его дочерью сходства.

***

(Тодороки Энджи встречает в убежище UA пропавшую ранее девочку, у нее белые волосы и круглые глаза, когда она смотрит на него с детским любопытством снизу-верх; она напоминает ему Фуюми в том же возрасте, и он думает, что начинает стареть быстрее, когда думает об этом, вспоминая обо всех своих ошибках. — У моего папы тоже синие глаза, — сообщает ему ребёнок, словно это невероятно важная информация, затем она улыбается ему, и мир останавливается; девочка убегает также быстро, как и появилась, на зов своего имени. Старатель не двигается ни через минуту, ни через две; он думает о мальчике с огнём горячее, чем у него, зовущего его, и яркой улыбкой, когда он его хвалил; также яркой, как у этой девочки).

***

— Это было ожидаемо, — произносит Все За Одного, он определённо моложе, чем раньше, не говоря уже о лице; серо-белые глаза смотрят на него сверху-вниз, с того пьедестала в воздухе, в котором застыло это монстроподобное существо. — Ещё один совет, от одного отца к другому, — Все За Одного улыбается, это похоже на снисхождение, на упрёк, на шутку, которую разделяют только они двое, и Даби хочет поджечь это мерзкое чувство родства, — когда ребёнок вырастает, он может даже не узнать тебя. А затем пытаться убить, а ты не можешь ответить ему тем же. Удивительно, как может повернуться судьба. Все За Одного смотрит в сторону, Шигараки Томура сражается с Мидорией Изуку; озарение не потрясает Даби так сильно, как должно, это больше похоже на паззл, на то, как одна деталь идеально подходит к другой; Даби также понимает, что Все За Одного не собирается вмешиваться в ту битву, что происходит в стороне, пока нет. — И кого же ты выберешь? — всё равно спрашивает Даби; он слышит взрывы вдалеке, значит, тот взрывной мальчишка из 1-А уже почти здесь. Все За Одного молча смотрит на него; у этого вопроса нет правильного ответа; по крайне мере, не для этого человека. Синий огонь горит также ярко, как и опасные взрывы ребёнка рядом с ним.

***

Война не выиграна за одно сражение, и он потерял руку. Эри много плачет рядом с ним, а её причуда выходит из-под контроля; его рука восстанавливается, но также он теряет, наверное, лет пять, возвращаясь к своим двадцати годам; его волосы снова белые, такие же, как у Эри, такие же, как у Шото в двух палатах от него, если кто-то решит приглядеться. Но у него нет времени искать краску для волос, это была одна из причин, почему он вернул Эри её родной цвет волос; кажется странным, что они снова похожи друг на друга, но в другой плоскости. Стиратель смотрит на него, долго, испытывающие, скорее всего понимая уже достаточно очевидную тайну. Его дочь всё ещё в его руках, всё ещё плачет, сжимая его достаточно сильно, чтобы порвать одежду, извиняясь и умоляя не исчезать, как её дядя. Не обращаться в ничто из-за её причуды; в этом плане она так похожа на него. — Всё хорошо, — шепчет Даби, целуя Эри в макушку, — я никуда не исчезну. Обещаю. Даже если это не то обещание, которое он действительно может дать посреди войны.

***

Ему рассказывают о Все За Одного и Один За Всех. О двух братьях, связанных больше, чем кровью. Это уже не секрет, но может быть важным в понимании врага. Даби едва не смеётся. Он не смотрит на Шото. Он не думает о Нацуо или Фуюми. Он не оглядывается на ребёнка с зелёными волосами, которого вернули в UA силой.

***

— Возможно, у меня недостаточно опыта, чтобы давать советы в отцовстве, — в этот раз начинает Даби; каким-то образом, он всегда находит Все За Одного раньше других, и по какой-то причине они не начинают драку сразу, как видят друг друга; ему почти мерзко от того, что понимает, как этот монстр мыслит, — но напоминание от одного старшего брата к другому, — ветер поднимает пыль, когда они смотрят друг на друга, вызывающе, проверяюще, — когда-то ты явно больше всего на свете хотел защитить его. Вспомни это. Огонь не вспыхивает, сотни других причуд не активируются; они стоят в тишине несколько мгновений, смотря друг на друга, такие неправильно похожие, такие кардильно разных; их встреча друг с другом, пожалуй, самая уморительная шутка судьба в этом десятилетии. А затем мир окрашивается синим и силой, вновь и вновь.

***

Затем мир дрожит. Затем мир горит, обращается в пепел и полон криков. Затем взрываются звёзды, яркие и ослепляющие, со специфическим запахом жжённого сахара. Затем Даби находит себя в том, что лежит на земле, а его тащит по земле человек, которого ненавидел его дерьмовый отец так сильно, что разрушил собственную семью; Всемогущий еле живой, но он всё ещё пытается спасти бывшего злодея от смерти; Даби никогда не мог понять, как отец мог ненавидеть этого человека. Затем Мидория Изуку совершает чудо; это похоже на рассвет, на пепельное море, на слёзы и крики; на победу, в которой слишком много боли, слишком много правды, которая открылась за пределами того, что происходило во внешнем мире; затем сила исчезает, одного брата, после второго; затем мир встаёт на ноги, неуклюже, осторожно, будто не умея ходить.

Затем Эри обнимает его, затем его взгляд встречается со Старателем, когда Шото указывает на него, затем приходит мама; его мама; и, в отличии от своих сыновей и мужа, она узнает его сразу, несмотря на шрамы, несмотря на то, что он потерял несколько лет из-за причуды Эри, несмотря на то, что у него есть неухоженная могила (мать всегда узнает своё дитя, — шепчет Тодороки Рей со слезами на глазах, осторожно сжимая его лицо в своих руках). Затем он знакомит Эри со своей бабушкой, затем подходит к двум её дядям и тёте, затем говорит Старателю никогда не подходить к нему и Эри. Затем город отстраивают, мёртвых хоронят, а его — и Даби действительно рассмеялся — называют одним из героев, когда он получает свободную новую жизнь, а Эри отправляется в начальную школу, живя самой нормальной жизнью, которую кто-либо мог представить. Даби улыбается этому, чувствуя странное спокойствия, которого не было раньше. Эри целует его в щёку каждое утро перед уходом, и в этот миг он не жалеет ни о чём.