Настоящее. Лето. 8

      За обедом следующего дня Киёко подмечает необычайную бледность Сакуры и спрашивает, «не случилось ли что». – Всё в порядке, – вяло улыбнувшись, заверяет та в ответ, хотя мысли её так далеки отсюда, что она едва может сконцентрироваться на разговоре. – Уверены? – настойчиво спрашивает помощница. – В последние дни вы будто бы немного ожили, а сейчас, как и раньше… Киёко замолкает, поняв, что сболтнула лишнего. Взгляд Сакуры вынуждает её продолжить. – Неважно… выглядите, – неловко заканчивает Киёко и пододвигает стул, чтобы дать пройти группе ирьенинов с полными подносами еды. – Что значит, ожила? Как может Сакура быть снова живой? Как может одна неделя с Итачи-саном вернуть ей прежний румянец? Как может он пробудить в ней прежнюю себя, если прежняя Сакура уже давно не здесь, а настоящая – подобно маятнику, не может стойко стоять на ногах, её бросает из стороны в сторону. – Я просто заметила, – мямлит девушка, пожалев, что высказала вслух свои беспокойства. Сакура редко её отчитывает, потому от резкого тона начальницы хочется вжать голову в плечи или вовсе уйти, сославшись на неотложные дела. – Впредь, я надеюсь, свои замечания ты оставишь при себе, – стоит словам вырваться, Сакура обескураженно застывает. Это совсем на неё не похоже. Так определенно выражается матушка. – Киёко-чан, я… – Вы правы, Сакура-сан, я забыла свое место. Мы ведь с вами не подруги даже, – Киёко тянет улыбку и сдерживается не уйти. В том, как она прячет руки под столом и избегает взгляда, Сакура видит себя. – Это не то, что я имела в виду, – Сакура пододвигает к помощнице свой шоколадный батончик в качестве извинения. – Простишь меня? – А можно я скажу ещё кое-что? – находит в себе смелости спросить Киёко. Сакура неохотно кивает, у неё есть некие подозрения, что именно будет сказано. – Не хочу обидеть вас, но я думаю, вам нужно… простить себя. – Про… Что? Я не… – всё же это не то, что она была готова услышать. – В том, что вас не было в Конохе, когда умер Кизаши-сан, не ваша вина. Вы не могли этого предвидеть. Я очень надеюсь… надеюсь, что вы простите себя за это. И… за многое другое. Сакура так свыклась ожидать подвоха или искать злобный умысел в словах других, что поначалу не верится в искренность Киёко, и только взглянув в ясные голубые глаза помощницы, Сакура понимает, что мир не сплотился против неё, это она настроена враждебно. Сражается с противниками в своей голове, потому в итоге и проигрывает каждый раз. – Мне грустно наблюдать за вами такой, – с сожалением заканчивает Киёко и тянется за батончиком, лишь бы занять свои слегка подрагивающие пальцы. – Мне тоже, – эхом повторяет Сакура и впервые не давит из себя улыбку, как это делала раньше. – Не переживай, Киёко-чан, скоро мне станет лучше. Намного лучше. Всю прошлую ночь, вздрагивая от каждого шороха и ворочаясь на футоне, Сакура пыталась разобраться, а не началось ли всё гораздо раньше? Умереть в бою было делом достойным. Эта призрачная, даже романтичная, мысль преследовала Сакуру до тех пор, пока команда номер семь не оказалась в Лесу Смерти. Собственная слабость подталкивала на отчаянную глупость, которая вскоре и стала её спасением. И пусть волосы стали короче. И пусть никогда ранее она не была так избита, как тогда, она почувствовала, что может преодолеть любые трудности на своем пути, нужно лишь поверить в себя и стать сильнее. Рискнуть. Но с того самого дня каждое её решение было принято по одной и той же схеме: она выжидала момент отчаянной глупости и рисковала всем, что у неё было, слыша отголоски того первого триумфа, первой победы над своей слабостью. Если в двенадцать жертва была незначительной: красота её длинных волос, то вчера Сакура была готова обменять самое ценное, что у неё есть, на свободу. Но и это оказалось жалкой попыткой. Ведь всё дело в том, что она смотрит на мир глазами Харуно, а для того, чтобы стать равной противницей Учихам, возможно, придётся использовать их же методы. Стать жёстче. Не быть столь наивной и добросердечной. Не быть ослепленной обидой и злостью к ним и жалостью к себе. Перестать действовать так, как она привыкла. Иначе всё будет повторяться по кругу.

***

      Всякие предположения и надежды Сакуры о том, что мужа она не будет видеть до самого приезда Микото с Фугаку-саном, оказываются ошибочными, когда двумя днями позже она обнаруживает его в своем кабинете. Итачи-сан рассматривает исписанную цветными маркерами доску с расписанием смен на месяц вперёд, и кажется слишком уж расслабленным и задумчивым, будто бы никогда не хлопал входной дверью, а все сказанное поздним вечером понедельника – плод её воображения. То, как Итачи-сан склоняет голову набок, неестественно. Само его присутствие в кабинете против правил. Сакура охотно поверила бы, будь напротив кто-то вроде Узумаки, применившего технику перевоплощения. Но куда более поразительно видеть на нём боевую униформу, чем-то напоминающую экипировку АНБУ, только металлические пластины прикрывают плечи, а широкие длинные рукава водолазки доходят до самых костяшек пальцев. Если так подумать, главная функция одежды для мужа – скрыть как можно больше видимых участков тела, с чем всегда прекрасно справляется кимоно. Оно же прибавляет ему возраста, из-за чего ощущается разница в пять лет, не такая значительная, как с Какаши-сенсеем, и все же. – Вас здесь быть не должно, – одновременно с этим дверь позади Сакуры с хлопком закрывается, будто бы по прихоти Итачи-сана, а не возникшего сквозняка. Ответная реплика за этим не следует, потому Сакура сомневается, услышали ли её, но повторить – все равно, что позволить гостю в очередной раз потешиться над ней. Самым ценным уроком прошедших дней, пожалуй, стало то, сколько силы и власти в безразличии. Так почему бы не отплатить тем же? – Хотите поговорить со мной – двери вашего же дома открыты. – Вы не так заняты, как я думал, – задумчивым тоном делает вывод Итачи-сан, изучая расписание на доске. – Матушка считает, я должна уделять больше времени домашним делам. – Вот как. – Особенно занятой я должна быть поздним вечером. – Полагаю, в уравнении матери значусь и я, – это вполне могло бы сойти за остроумную шутку, которую поймет не каждый. К сожалению, Сакура не входит в число большинства. Или она все же неверно истолковала подтекст. – Почему бы вам не покинуть мой кабинет? – она понижает голос, надеясь, что перемена в её поведении не станет предметом их разговора. Нет, Сакура не пытается спровоцировать на что-то большее или вытянуть нужные сведения, играя в «притяни и оттолкни», наоборот, как она сейчас понимает, быть ничем и никем в глазах мужа – единственное, чего она хочет. Пусть лучше ему нужны будут её бедность и низкое сословие, но малейший признак теплоты с его стороны – и она будет вынуждена уже не просто играть роль, а по-настоящему стать молодой госпожой Учиха. Нет сомнений, та искра потухла: либо бросилась из окна самолично, либо её подтолкнул Итачи-сан. Но если дать ей появиться снова, ни о какой свободе и речи быть не может. Стать его слабостью окажется ничем иным, как клеткой, но уже не с железными, а стальными прутьями. И эту клетку она создаст своими руками. – У меня не так много времени, – Итачи-сан и не помышляет посмотреть в её сторону, когда как она в любой момент готова встретить его взгляд, каким бы он ни был. – Я вынужден покинуть деревню раньше, чем планировал. Можно было бы обойтись запиской, если только он не опасается, что кто-то перехватит сообщение. – У меня к вам лишь одна просьба. Возможно, это все уловки, и на самом деле в голосе его нет мягкости, как и все попытки Сакуры казаться отстраненной – лишь в её голове, а в действительности, она ничто иное, как мышь, с которой так любит играть заскучавший кот. – Я не стану врать матушке. Скажу, как есть: вы пробыли в Конохе не дольше недели. – Не имеет значение, сколько я пробыл здесь. Примерно через две недели слух о вашей беременности пройдется по всей деревне. Вам нужно лишь подыграть. Двух месяцев будет достаточно. – Конечно же, причин вы не назовете. – Быть может, они станут известны позже, – то, как он это произносит, дает понять, нет ничего важнее сейчас, чем получить её согласие. – Предложить развод я не могу, но дам возможность задать один вопрос. – И я получу честный ответ? – Верить мне или нет – ваше дело, Харуно-сан. – Если я ослушаюсь, – Сакура борется с желанием спрятать руки за спину и найти опору в ручке двери. – каким будет наказание? – Я не стану вас наказывать, что до других – ничего не могу сказать, надейтесь на лучшее, – Итачи-сан и раньше говорил загадками, сейчас же все кажется еще более подозрительным: внезапное появление, скользкие ответы с такого же рода предложением и то, как легко он позабыл о картине в гостиной и о том, что был «к ней излишне добр». – Повторюсь, я не располагаю временем, чтобы вести долгие переговоры. Сакура делает поспешные шаги к столу, пусть и придётся показательно обойти стороной мужа. Ей как никогда сейчас нужна опора. Сидя за столом, она не только будет чувствовать себя увереннее, но и сможет выдержать ошеломляющую правду, а именно такой она и будет, Сакура даже не сомневается. Было бы разумным предложить сесть напротив, создавая иллюзию равных, да вот параллели сами проводятся. Холодной зимой на этом самом диване сидел Шикамару, провоцирующе щелкая зажигалкой: а необычайно жарким летом – это будет Итачи-сан. – Одного вопроса мало, – вряд ли уверенная поза сидящей за столом Тсунаде как-то на него повлияет, зато придаст Сакуре необходимой смелости. На этот раз она не так безрассудна и исходит из своего предположения: что, если для всей аферы с фальшивой беременностью она ему и нужна? – Ответите на два – и я не только совру о беременности, но и буду нести траур по умершему плоду столько, сколько потребуется, вплоть до женитьбы Саске. – Хорошо, – не так вынужденно, как хотелось бы, однако поспешно. – Я хочу услышать ответ, смотря прямо в глаза, – требовательность в голосе Сакуре и самой кажется искусственной, будто бы капризный ребёнок хочет получить то, что ему недоступно. – Разве я не доказала в тот день, что могу определить, когда вы говорите правду, а когда нет. Последовавшая тихая усмешка далека до раската грома и чего-то подобного, зато эффект от ней сильнее. – Люди, как правило, делают обратное. Избегают столь пугающей силы Шарингана. Должно быть, годы знакомства с моим братом сделали свое дело. Так каков первый вопрос? – в эту же секунду Итачи-сан направляет внимание своих глаз исключительно на неё. Хочется зажмуриться, в попытках скрыть то, что может отразиться на радужке пестрой зелени, но как бы не путались мысли, Сакура должна выдержать. – Когда… я заплачу цену за измену? Избавит ли это Сакуру от тревоги, преследующей с того дня, когда она решительно заявила, что ни другом ни любовником Шикамару быть ей не может, а после одна нелепость так просто взяла и всё перечеркнула? – Уже заплатили. Сакура давит в себе удивленный возглас и десятки вопросов, чтобы не потерять возможность задать самый важный, который по сравнению с первым, она чувствует, вполне способен обрушить все её представления об этом мире. – Будь вашим любовником кто-то другой, такой выгоды я бы не получил. Почему же она продолжает удивляться, если с самого начала было понятно, какой человек Итачи-сан. Что хуже, он не получает удовольствия от собственной жестокости, он просто делает то, что по его мнению единственно верное. Ищи, не ищи – не найдёт она в его глазах и капли сожаления. – Так как факт измены уже был разыгран, вместо того, чтобы создавать другую слабость, я решил для начала рассеять ваши ожидания и иллюзии. Значит, останься она ему верна, нашлось бы другое, чем можно было заставить действовать по его прихоти. Сакура предпочла бы быть обманутой иллюзиями, созданными Шаринганом, нежели манипуляциями человеческого разума. – Из всех Учиха, которых я знаю, вы самый ненормальный, – она жалеет о сказанном, когда в чёрных глазах безмолвное согласие, потому что нет ничего хуже, чем видеть человека, который понимает всю ненормальность своего поведения и продолжает поступать так же. И будто бы это могло бы в очередной раз доказать его ненормальность, Сакура нескладно спрашивает: – Есть ли какой-то смысл… нет, почему вы против идеи стать отцом? Как и предполагается, лицо напротив ожесточается. «Отступи и больше никогда не возвращайся к этой теме», приказывает внутренний голос, но в нём нет той силы, которой он обладал над двенадцатилетней Сакурой. Он надломился и по сей день звучит слабо. Сакура предпринимает вторую попытку, задавая вопрос чуть твёрже: – Почему? В том, как Итачи-сан отводит взгляд, есть что-то знакомое: это же необъяснимое мелькнуло в день, когда она стала его женой. Тогда Сакура не поверила, как и с трудом верит сейчас, потому мотает головой и настойчивым шепотом повторяет: – Почему? – он не дает ответа и не уходит, из-за чего Сакура теряет терпение и сквозь зубы цедит, в конце концов, переходя на отрывистый шепот: – Почему? Просто скажите почему. Итачи-сан не обходится уставшим «закончим на это», и не поворачивается к двери, чтобы вернуться спустя долгие и упоительные для Сакуры недели. Стоит подобно окаменевшей горгулье, не хватает только сгорбиться. Именно это так страшит. Сакура не замечает, как привстала, уперевшись ладонями о поверхность стола. Не слышит, как дребезжит стол, только свой голос: – Вам недостаточно того, что вы всегда на шаг впереди, а моя борьба – бессмысленна? Пусть так, но я, – затылок и плечи горят как при сильной лихорадке. – заслуживаю объяснения. Стол под воздействием пока что слабых волн чакры, идущих от её ладоней, издает долгое стенание и так близок к тому, чтобы разлететься в щепки. Ручки скатываются. Бумаги шелестят в страхе оказаться на полу. А от продолжительного молчания мужа сознание начинает мутнеть, и к горлу подступает неприятнейшее чувство тошноты, которое не исчезает даже после второго глотания. Зелёное свечение обволакивает кисти рук, а когда доходит до фаланг, Сакура запускает пальцы в волосы в попытке избавиться от резкой головной боли. Заколка при взаимодействия с чакрой взвизгивает в своем последнем вздохе, секундой позже освобождая от своего гнёта розовые пряди. Она слышит свой жалобный стон и не понимает, что сама себе же причиняет боль вышедшей из-под контроля чакрой. Острая боль постепенно утихает, когда Сакура слышит знакомый запах хвои. Так тяжело сосредоточиться на чём-то одном: прыгающие перед глазами солнечные зайчики никак не уймутся. И наконец удается сфокусировать взгляд. Она с недоумением рассматривает мужские пальцы, сжимающие её правое запястье не для того, чтобы причинить невыносимую боль, а наоборот утихомирить. На фоне широкой ладони её запястье кажется ещё тоньше. – Что… Догадка мгновенно пронзает сознание, и Сакура делает шаг назад, поднимая голову, чтобы встретиться с уставшим и разочарованным во всем взглядом. – И как же вы будете жить с этой правдой? – Снова скажете, что я глупая? – она себя будто со стороны слышит, потому что слишком зациклена на двух вещах: правильно ли истолковала его взгляд и почему в каждом его жесте по отношении к ней есть некий элемент заботы. Нет ничего легче сейчас, чем отбросить его руку, он едва сжимает её запястье, но без этой слабой поддержки Сакуре кажется, она не справится. – Желание докопаться до истины чаще приводит к разочарованию. – Так продолжили бы свой обман. – В таком случае у вас не будет мотивации врать о беременности. – Неужели столь гениальный мозг не справился с такой простой задачей, как найти мотивацию для своей глупой жены? – она впервые позволяет себе открытую язвительность, и напоследок издевательски выдыхает: – Какая жалость. – Я предложил вам медовое печенье, а мог бы воспользоваться кнутом, – это предупреждение перестать провоцировать и не испытывать его терпение. – Вам бы проверить рецепт. Соли в печенье больше чем мёда. – Вот как, – следует сдержанный ответ. Сакура замечает, как заиграли желваки на его скулах, и усмиряет свою язвительность, пока не стало поздно. Замечает она и то, как много скрывали широкие рукава мужского кимоно, и это приводит в некоторое смущение. Поскольку держаться на расстоянии всегда было верным решением, Сакура освобождает свою руку как можно резче, чтобы дать понять: ей неприятны его прикосновения. Да, неприятны. – Не хотите отвечать – уходите. Вас здесь никто не задерживает. Она может гордиться своим самообладанием. Прошлый урок выучен и закреплен на практике. Что касается сделки, она отменяется. Он не получит то, что хочет. И ради чего только, Ками-сама, создавать такую интригу? Что если причина куда проще, чем она себе надумала. Итачи-сан присаживается на краешек стола, который был спасен благодаря ему же, и складывает руки на груди, чтобы после скучающим тоном признаться: – Видите ли, – Сакура чудной мыслью думает, что никогда раньше его красота не поражала её настолько. – я совершил ошибку. Думал, назад дороги не будет, если первыми я убью отца с матерью. Они достойно приняли мой выбор. Отец даже сказал, что гордится мной. До матери я не успел дойти. Саске пришел раньше, чем я думал. Тогда мать взмолилась не убивать её на глазах у ребёнка. Это была моя вторая ошибка. К счастью, отец выжил, а Саске, мой глупый младший брат, забыл. Лучшего конца придумать нельзя. Для них. И всех других Учиха. Меня же ждало другое наказание. Из-за его усыпляющего голоса Сакура воспринимает рассказ выдумкой и с недоумением хлопает глазами, пока мозг прикладывает усилия переварить услышанное. «Счастливый конец клана Учиха», вот как назвал это Итачи-сан, подсказывает измученный мозг. Страшилка для детей, далекая от реальности, вот какой вывод хочется сделать самой Сакуре. – Я не смог избежать своей судьбы. Рожден Учиха и буду Учиха до самой своей смерти. Во мне нет столько эгоизма, чтобы заводить детей, которые не просили рождаться ни в мире реальном, ни в мире иллюзий. Во мне нет столько высокомерия считать, что в моих силах изменить судьбу нашего с вами ребёнка. Пусть меня покарает богиня Аматэрасу, если я буду считать иначе. Сакура мотает головой, отгоняя пугающую мысль о том, что он мог видеть в ней, и только в ней, человека, который молча примет его грехи как данность, поскольку он и так ей ненавистен и оправдывать, уж тем более прощать, она его не станет. Она всматривается в его лицо, теперь уже ищет признаки боли, но он будто бы безразличен к собственным травмам. Они пережиты. Выводы давно уже сделаны. Страшнее то, что Сакура его понимает. И подступающие к глазам слёзы не от того, что именно он ей поведал, а как раз-таки из-за того, что она не осуждает его, как должна. – Уходите. Прошу вас уходите, – она возненавидит себя, если будет ему сочувствовать. – Берегите себя, Харуно-сан, – он слегка кланяется, будто выражает благодарность и свое уважение, и уходит, оставляя после себя пустоту, которая заполнится только, когда он вернётся. И как же невыносимо желать его возвращения. Сакура прижимает руки к груди, чтобы согреться, её охватывает озноб в самое жаркое лето. С каждой минутой все холоднее и холоднее. Она спешит к шкафу и достает комплекты с халатами, надевает все четыре, не задумываясь даже о том, как странно это может выглядеть со стороны. В таком виде Киёко и находит её. – Сакура-сан! Вы вся дрожите! – вскрикивает помощница, склонившись к ней. – Сакура-сан! – Принеси мне… воды, пожалуйста. Но когда Киёко возвращается со стаканом воды, Сакуры уже нет в кабинете. Она прячется в особняке Учиха и не желает вставать с постели. У неё в запасе всего три дня, и в её нынешнем состоянии трёх дней ничтожно мало, чтобы счастливо улыбаться свекрови и врать целому клану Учиха о своей беременности на протяжении двух месяцев, а это куда серьезнее, чем скрывать измену. Откуда только у мужа столько уверенности, что она справится? Неужели всё из-за того, как успешно ей удавалось тайком от всех проводить время с любовником? Как иронично. А что же ждёт её завтра? Быть может, Сакура навестит маму и, крепко-крепко обняв её, поблагодарит за то, что она у неё есть, а пока что она закроет глаза и наконец позволит себе выспаться. И не будет ни одной души в доме, чтобы наконец довести её до помутнения рассудка.