Легенда шестая. Неправильно сбывающаяся мечта

       Сквозь распахнутое окно в комнату проникают солнечные лучи, а лёгкий ветерок слегка шевелит разбросанные на всех горизонтальных поверхностях бумаги. Утреннюю тишину нарушает только шум редких машин и бормотание дядиного телевизора. Для скандалов соседей еще слишком рано, а для птиц уже поздно — они надрывались часа два назад, пока не рассвело окончательно.       Эдди откидывает одеяло и ёжится, опуская ноги на прохладный пол. Часы на прикроватной тумбочке показывают семь утра — уже можно вставать, чтобы не вызвать особых подозрений у родственников. Она никогда не была ранней пташкой, но сегодня опять почти не спала. Кошмары, практически исчезнувшие в последние годы, снова вернулись после пасхальных каникул, чтобы стать куда изощрённее, чем раньше — и Эдди предпочитала занимать себя чем угодно, пока не отрубалась от усталости. К счастью, последние недели усталость побеждала — но не сегодня.       Впрочем, именно в этот день у неё даже есть достойный повод для бессонницы — столь долгожданное вручение дипломов и выпускной, на который она после событий вторника абсолютно точно не собирается.       Думая о вторнике, Эдди чувствует, как к щекам приливает кровь, по позвоночнику бегут мурашки, а губы начинают гореть. Даже в самых смелых фантазиях — а она никогда не жаловалась на воображение — она и представить себе не могла, что когда-нибудь будет целоваться на школьной парковке, пусть даже ради спасения чьей-то репутации. И тем более — с самим Стивом Харрингтоном и на глазах двух старших классов.       Эдди откидывает со лба волосы, вспоминая, как, в очередной раз отпросившись с урока — частое беганье в туалет, конечно, было приятнее тошноты, но всё равно доставляло кучу неудобств — из крайней кабинки подслушала обрывок непонятного на первый взгляд разговора.       — …И что, прямо так и сказала? — взвизгивает Альма Сапато — Эдди узнаёт говорящую, потому что они вместе ходят на зарубежную историю и похожими возгласами Сапато демонстрирует Хиггинсу свой интерес к предмету. Однако сплетни интересуют её намного сильнее, и сейчас реплика звучит гораздо натуральнее. — Типа что раз сбылась одна мечта, то она надеется, что сбудется и другая?       — Типа того, — этот голос, более низкий, Эдди не знает. Смутное беспокойство будто начинает колоть иголочками в затылок. — Что сегодня её день и всё должно получиться…       — «Знаешь, сегодня, когда я уже почти совсем отчаялась и сгрызла — ха-ха — почти все ногти, мне наконец-то пришло приглашение из колледжа, о котором я даже не смела мечтать, и поэтому я решила: ну а вдруг это судьба и звёзды сошлись так, что и в другом практически безнадёжном деле мне повезёт? — без интонаций начинает третий женский голос. Эдди задерживает дыхание. — К тому же нам остаётся меньше недели, а потом, конечно, будет целое лето, и у меня совершенно нет планов, только, возможно, очередное спасение мира, ха-ха, и, зараза, этот поезд абсолютно невозможно остановить, в общем, если коротко, Вики, то ты мне очень нравишься, ну, знаешь, нравишься-нравишься…»       — Прямо так и сказала! — повторяет Сапато уже с другой интонацией. — Это что же получается, она… «квир»?       — Фу, Альма! Где ты вообще этой гадости нахваталась? — в незнакомом Эдди голосе слышится и брезгливость, и неподдельная заинтересованность. — Слушайте, а ведь Хёрст наверняка что-то должна знать — в медкартах же должны быть отметки о всяких… отклонениях…       О нет. Эдди встряхивает головой: от подслушанного разговора её начинает слегка тошнить — и с ужасом понимает две вещи.       Во-первых, третья из разговаривающих — это Лин Ли, и даже учителя путаются, где там имя, а где фамилия. Она была бы ничем не примечательной отличницей с китайскими корнями, если бы не обладала отличным слухом и феноменальной памятью, позволявшей ей почти дословно на память воспроизводить большие фрагменты текста, что открывало ей путь если не на верхушку школьной иерархии, то в круги свиты из прилипал. А значит, в достоверности цитаты сомневаться не приходится — как и в том, что сплетня разлетится по школе с космической скоростью.       Во-вторых, упоминание колледжа мечты, спасения мира и имени Вики наталкивают Эдди только на одну мысль.       Группка сплетниц обсуждает Робин Бакли.       Эдди, еще не до конца понимая, что делать, яростно спускает воду, и гул труб заставляет собеседниц покинуть туалет. Незамеченная, Эдди возвращается на урок, и миссис Барнетт смотрит на неё чересчур пристально:       — Мисс Мансон, с вами всё в порядке?       — Да, мэм, — бросает Эдди через плечо, пробираясь к своей парте. — Испорченный тако или типа того.       За ходом урока она не следит, судорожно обдумывая сложившуюся ситуацию, и со звонком, когда мысли в голове принимают минимально законченный образ, практически бежит к телефону.       План по отвлечению внимания оказывается даже слишком успешным: про признание Робин все забывают ещё до того, как заканчивается Take on me, орущая из «бимера» Харрингтона. Неудивительно: там какие-то несколько слов, непонятно, были ли они вообще или Лин всё напутала или переврала, а тут экс-король школы, по которому до сих пор кое-кто сохнет, на виду у нескольких сотен глаз целуется с Эдди Мансон — второгодницей, ведьмой, шлюхой и уродкой. И как целуется! Эдди касается, кажется, до сих пор слегка припухших губ.       Всю среду Хоукинс-хай гудит, а Эдди ловит на себе ещё больше косых взглядов, чем обычно, — благо что она, решив сыграть по своим правилам, к этому готова. Хотя, конечно, очередная ссора с Джози и непонимание в глазах Гарриет оказываются неприятным сюрпризом.       — Эдди, не хочешь объяснить, что мы все вчера видели? — товарищи по группе полукругом обступают ее после четвертого урока в среду. Эдди оглядывается, прикидывая, как бы, отшутившись, улизнуть, но даже Фрэнк выглядит серьёзным.       — О, вы про мое небольшое представление? — Эдди широко улыбается, чувствуя, однако, как по спине расползается противный холодок. Ей ужасно не хочется врать друзьям, но и сил сказать правду, хотя бы ту, которую они подготовили для родственников, у неё тоже, кажется, нет. — Я решила, что стоит как-то оживить наши последние школьные денёчки, тем более что про меня все почему-то стали забывать. Ну как, вам понравилось?       Друзья, однако, шутку не оценивают, увлекая её за собой по коридору, а Джози от гнева даже не краснеет, а багровеет — так, что это становится заметно сквозь её кофейную кожу. Эдди, закатив глаза, покорно идёт следом. Кажется, её ждёт настоящий допрос — или это называется интервенция?       — То есть вот на кого ты нас променяла, да? И репетиции, и кампании? — начинает Джози спустя некоторое время и тычет в неё наманикюренным пальцем — привилегия быть вокалисткой. Гарриет молча пытается открыть своим ключом реквизиторскую театрального кружка, одновременно бывшую штаб-квартирой «Геенны». Дверь сначала не поддаётся — ключ Эмерсон постоянно заедает, хотя они делали четыре дубликата одновременно, — и Эдди прислоняется к стене рядом, о которую ей хочется побиться затылком, досадуя на собственную глупость. «Спасая» Бакли, она совершенно не думала, что придётся объяснять всё товарищам по группе, только радовалась, что мелкие уже на каникулах.       В кабинете она по привычке занимает кресло во главе стола и внезапно начинает чувствовать себя более уверенно: всё-таки именно она — хозяйка этого подземелья, а остальные — просто зашедшие на огонёк приключенцы, и в её власти подыграть им или закончить игру после их встречи с первым врагом.       — Ну, Мансон, я жду. — Джози тоже садится на своё обычное место и скрещивает руки на груди. — Мы из-за тебя отменили два выступления.       — Конечно, блядь, отменили. Я бы вам охуенно сыграла в лангете, — сначала Эдди думает оправдаться, но упоминание её травмы убивает благую мысль на корню. — А потом ты сама всё свернула из-за экзаменов. И, мне кажется, Байерс нормально справляется с ролью ДанжМастера…       — Да не в Байерсе дело, а в приоритетах! — взрывается Моррис, выглядя по-настоящему задетой. — Ты сама всегда говорила, что группа и клуб должны быть на первом месте!       Эдди стискивает зубы, с трудом проталкивая воздух в лёгкие. Да, она так говорила. Потому что у неё самой больше ничего не было — и она не хотела, чтобы это «что-то» появлялось у кого-то ещё.       — И давно у вас… всё это началось? — Гарриет опирается на руку, всем своим видом выражая готовясь слушать, неважно, сколько времени займёт рассказ. У Эдди и Фрэнка сейчас окно, Гарриет уже закончила — каким-то чудом она умудрилась составить себе расписание так, что по средам у неё было только 4 урока, — а Джози прогуливает какой-то свой иностранный язык.       Эдди откидывается на спинку своего трона и сцепляет руки в замок. Инициировать представление для половины школы было гораздо легче, чем объясниться перед старыми подругами — Фрэнк в расчёт не шёл, считая их редкие разговоры об отношениях «женскими штучками». Хорошо ещё, что не было Джеффа — их с Джози дуэт вне сцены мог быть поистине невыносимым…       Эдди глубоко вдыхает. Сколько правды она готова сейчас рассказать? Насколько доверяет этим людям и дорожит их дружбой?       В комнате театрального кружка, как обычно, пахнет пылью и чем-то химическим — наверное, дешёвой краской, которой красят декорации. Эдди чувствует, как её начинает мутить.       Интересно, если её сейчас стошнит, как быстро все они догадаются?       — С сентября, — золотое правило, ещё одно из «доктрины Мансон»: если начинаешь врать, то всем надо врать одинаково, иначе велик риск запутаться. Гарриет приглушённо охает, возмущение в глазах Джози сменяется неподдельным удивлением. Фрэнк флегматично пожимает плечами.       — То есть все разы, когда Харрингтон приезжал типа за Хендерсоном, он на самом деле приезжал за тобой? — недоверчиво уточняет Гарриет. Склонность к апофении, когда речь касалась романтических отношений, всегда была её слабым местом. Впрочем, сейчас Эдди это даже на руку.       — Ну, не все… — тянет она, накручивая на палец прядь волос и многозначительно замолкая. — Но бывало.       — Только не говори, что вы и здесь трахались, — брезгливо кривится Джози. Эдди, широко улыбаясь, машет головой — и гонит от себя мысль об упущенной возможности нецелевого использовании комнаты для собраний. Да уж, репутация у них с Харрингтоном дай боже…       — Ок. Ладно. Новость, конечно, … не самая рядовая, — Эмерсон нервно хихикает и оглядывается на Фрэнка. Тот морщит лицо в кривой, но добродушной усмешке. — И, значит, когда ты отмазывалась дополнительными занятиями, ты тоже тусовалась с Харрингтоном?       — Судя по тому, что я все-таки выпускаюсь, очевидно, что нет, — Эдди фыркает, позволяя плечам немного расслабиться. — Его средний балл чуть выше двух, если не брать физвоспитание, даже у меня по итогу будет чуть лучше.       — Ладно, Эдди, — Джози выглядит несколько успокоившейся, хотя всё ещё нервно постукивает по столу длинными ногтями. — Я, наверное, даже понимаю, почему ты весь год скрывала эти отношения. Ебанутые черлидерши за такое и глаза бы могли выцарапать… Не Каннингем, Каннингем была нормальная, — Моррис быстро исправляется, но Эдди всё равно чувствует, как к горлу подкатывает желчь, и стискивает подлокотник кресла. — Просто, ну, ты же сама всегда говорила, какой он напыщенный придурок…       — Он стал моим героем, когда выбил дерьмо из Харгроува, — Эдди засовывает в рот имбирный леденец из пакетика, на прошлой неделе «подаренного» супергероиней, и предлагает конфеты остальным. Гарриет и Фрэнк берут по одному, Джози предсказуемо отказывается. — Остальное — дело случая.       Джози фыркает. Билли Харгроув когда-то не отреагировал на её недвусмысленные знаки внимания на одной из вечеринок, и даже его смерть не смягчила нанесённой обиды. Долбаная расистская задница.       — Могу тебя понять, тем более Харрингтон — настоящий красавчик, — Джози хлопает ресницами. Гарриет поджимает губы в небольшой улыбке, но почему-то хмурит брови на переносице. — И тогда, раз мы так не по плану здесь собрались, договоримся о следующей репетиции? Гарриет, в воскресенье получится собраться?       — Почему не в субботу? — Фрэнк кажется озадаченным и переводит взгляд с Моррис на Эмерсон, потом на саму Эдди. Гарриет широко ухмыляется, раскидывая руки.       — Потому что в пятницу, дорогой мой Фрэнки, я так напьюсь, что в субботу моя голова будет раскалываться и без барабанов. Эдди, а ты как насчёт воскресенья?       — Легко, — Эдди перекатывает во рту уменьшившийся вдвое леденец и закидывает одну ногу на другую. Репетиция — это отлично, она чертовски давно не играла — если не принимать во внимание ночной перебор струн «малыша» — конечно, не подключённого к усилителю. — Пока никаких планов.       — И на вторник, я надеюсь, тоже? — Моррис откуда-то достаёт блокнот с расписанием концертов и сет-листами и начинает деловито перебирать страницы. — Я звонила в «Убежище», там уже ждут, когда мы возобновим выступления. Правда, я предупредила, что это будет только до конца августа, но они готовы и так.       Блядь.       Она уже начала думать, что пронесло.       Пережить репетицию в гараже Гарриет было бы просто — в конце концов, они играли с открытыми воротами, так что резких запахов Эдди не боялась, а курила она сама всё равно чуть ли не больше всех. Но вот «Убежище»… Провинциальный, по-своему уютный бар: кучка никогда не трезвеющих до конца завсегдатаев, постоянно ломающиеся пластиковые стулья и привинченные к полу столы, липкие от намертво въевшегося в них пива, сцена с дырой в половице, в которой сама Эдди как-то застряла каблуком — и зареклась выступать в специально купленных для концертов сапогах, оставив от сценического костюма бравой пиратки только кожаный корсет, запах подгорелого жира с кухни и сигаретный дым, неподготовленному человеку разъедающий глаза прямо от входа.       От одной мысли о подобном коктейле ароматов успокоившаяся было тошнота возвращается. Эдди глубоко вдыхает, раскусывая почти превратившийся в спичку леденец, и прикрывает глаза. Она ненавидит подводить друзей, старается, чтобы до этого не доходило, но сейчас просто не видит иного выхода…       — Я пас. Я не смогу выступать в «Убежище». Ни в этот вторник, ни вообще…       — Мансон, ты охерела? — успокоившаяся было Джози заводится с пол-оборота и даже вскакивает со своего места. — Сначала забиваешь на репетиции, а теперь, буквально в начале нашего последнего сезона, хочешь оставить нас без соло-гитаристки? Ты понимаешь, что половина наших песен без тебя — фуфло полное?       Эдди молчит и криво улыбается, плотно вжавшись в спинку своего трона и скрестив на груди руки. В таком состоянии Моррис лучше не перебивать, — а то бы она обязательно парировала, что почти все песни «Ржавого гроба» без её соло фуфло. Стараясь казаться невозмутимой, Эдди слишком поздно замечает, как внимательно её рассматривает Гарриет.       — Джози, она не охерела. Она, по ходу, залетела…       Склонность к апофении и способность сопоставлять детали и делать верные выводы в случае с Гарриет Эмерсон никоим образом не исключали друг друга.       — Как я спалилась? — спрашивает Эдди, когда они прогоняют Фрэнка, взяв с него паладинскую клятву держать услышанное в секрете даже от Джеффа, и остаются втроём. Она пересаживается с «трона» на стул попроще, и подруги окружают её с двух сторон.       — Да мелочи, на самом деле, — фыркает Гарриет и закидывает в рот ещё одну любезно предложенную Эдди конфету. — Ты бросила курить. Начала регулярно обедать. Проводишь в туалете больше времени, чем на уроках. Ты, блядь, пьёшь витамины, Мансон! Ну и имбирные леденцы — когда моя кузина была беременна, она в огромных масштабах поглощала вообще всё с имбирём. Хм, это вообще нихрена не мелочи — странно, что только я догадалась. Значит, представление было для того, чтобы Харрингтон не вздумал тебя просто так кинуть? Он, кстати, в курсе?       — Да, давно уже, — второй вопрос позволяет Эдди как бы проигнорировать первый. Она надеется, что истинные цели её представления навсегда останутся её с Харрингтоном секретом. Ей всё ещё неловко перед подругами, и теперь она чувствует себя обязанной признаться в последней оставшейся у нее нормальной тайне. — Мы… типа женимся в июне.       — Нихуя себе! — вырывается у Моррис. — Тогда, конечно, детка, какое «Убежище» для жены из Лох Нора?             Эдди дёргает себя за волосы: Джози опять всё выворачивает наизнанку. Она хочет объяснить, что если б могла, продолжала бы выступать со «Ржавым гробом», но есть что-то, что сильнее и важнее всех её желаний, однако ей в кои-то веки не хватает слов, прямо как Харрингтону, который «не очень хорош в речах». Это что — эффект, обратный тому, о котором он говорил в пятницу?       — Джози, представь, я чисто физически не выдержу выступление в «Убежище». И я уже извинилась, — Эдди безуспешно пытается поймать взгляд подруги. — Хочешь, извинюсь ещё раз? Да, я должна была рассказать вам сильно раньше, но всё, ну, навалилось так быстро и неожиданно: этот ёбаный порвавшийся презерватив, рука, положительный тест, лицензия на брак, ещё и экзамены…       — И когда… всё произошло? — Гарриет подаётся ближе, в её глазах светится живой интерес. Не иначе как оттачивает свою способность задавать неудобные вопросы, параллельно тренируя активное слушание — она собирается изучать антропологию в Барнард-колледже, как её кумир последних лет Маргарет Мид, для бесед с автохтонами это очень полезные навыки…       Чёрт, все они разъезжаются, и только она снова застряла в Хоукинсе. Эдди смаргивает непрошеные злые слёзы, кладёт руку на живот — и внезапно успокаивается настолько, что может нормально ответить.       — На пасхальных каникулах… — под конец фразы голос всё-таки срывается. Моррис сочувственно вздыхает, легко касаясь её предплечья.       — О-о-о, после смерти Каннингем, понимаю… — Всё-таки чужая апофения её спасёт, однозначно. Хотя, в каком-то смысле, всё действительно началось с… с Крисси. — Наверное, очень хотелось отвлечься от… всего, что тогда случилось?       — Ты даже не представляешь, насколько, — полувсхлипывает-полувыдыхает Эдди, цепляясь за смуглую руку. С Джози бывает сложно — невыносимая перфекционистка, она требует и от себя, и от других практически невозможного, на репетициях они раз за разом гоняют одну и ту же композицию, добиваясь качества, устраивающего Моррис, когда даже Джефф говорит, что всё идеально и в дыре типа «Убежища» их не оценят, её полуоркесса-бард — спутница, которую периодически хотят прибить даже товарищи по приключению — зато, в какой бы ипостаси Джози Моррис ни выступала, на неё всегда можно положиться.       Широкая, вся в пластырях с забавными рисунками рука Гарриет ложится поверх её собственной.       — Ещё и долбаный Карвер, да? Надеюсь, его в Пеннхёрсте химически кастрируют, чтобы такие больше не размножались, — в её голосе звучит неприкрытая злость, и Эдди вспоминает, как в один из первых дней после каникул товарищи по группе рассказали ей о визите Карвера с Маккини в гараж Эмерсонов. Джейсон тогда так сжал руку Гарриет, допытывая, где может скрываться Эдди, что чуть не сломал ей пальцы.       Эдди прикусывает губу и наконец-то принимает решение, чувствуя, как на душе становится немного легче.       — Второго июня, у мэрии. Вроде бы в четыре, но я ещё уточню. Никакого особого празднования не планируем, — говорит она, и Джози с Гарриет заговорщически переглядываются. — И да, Фрэнку и Джеффу тоже можете сказать. ***       Стив потягивается на кровати, смотря, как бликуют на потолке солнечные зайчики. Вставать не хочется, несмотря на то что спалось вроде бы неплохо. Теоретически сегодня должна была быть его смена в прокате, но из-за выпускного он снова собирался брать выходной и уже морально готовился получить очередной выговор от Кита. Проблема, однако, решилась сама по себе: Миранда, региональный менеджер Family video, приняла решение оставить 23 мая только утреннюю смену.       — В день выпускного кассу делают магазины с алкоголем, а не семейные видеопрокаты, — заявила она Киту по телефону и объявила вторую половину пятницы неоплачиваемым выходным. А первую половину у Стива очень кстати выпросил Ник — школьник, недавно устроившийся на подработку и, кажется, метящий на место Робин, которое должно было освободиться к сентябрю.       Вообще-то Хоукинс-хай обычно училась до конца первой недели июня, как все остальные школы в Индиане, но ещё в апреле стало известно, что правительство штата наконец-то выделяет деньги на реконструкцию стадиона и спортзала, и, по слухам, часть суммы добавляют Каннингемы — с условием, что группе поддержки присвоят имя Крисси, — так что директор Хиггинс принял решение начать ремонт как можно скорее, сократив учебный год на несколько недель.       Стив по привычке вслушивается в звуки за окном, но слышит только шелест крон раскидистых каштанов, начинающихся сразу за участком Харрингтонов, да ещё, кажется, чью-то газонокосилку. На часах начало девятого — а в десять он должен заехать в Форест Хиллс за Эдди и они вместе поедут забирать её многострадальный диплом.       Он знает, что Робин и Нэнси до последнего убеждали Эдди посетить если не выпускной бал, то хотя бы торжественную часть церемонии, с мантиями, шапочками-конфедератками и торжественным объявлением имён выпускников, но Мансон была непреклонна: она готова только забрать диплом из канцелярии, ничего зелёно-оранжевого, никаких рукопожатий со сцены и поздравлений. Не после вторничного выступления на парковке.       Стив снова вспоминает, как они целовались возле его машины, как он в итоге посадил её на капот БМВ, а она скрестила ноги за его спиной, как она прикусила ему до крови губу… — и немедленно идёт в душ.       Когда он доезжает до Форест Хиллс, Эдди уже ждёт его, сидя на крыльце с зажатой между зубов травинкой. Кажется, в окне ближайшего трейлера мелькает огненная шевелюра. Стив практически уверен, что Мейфилд давно обнаружила, что он зачастил в трейлерный парк, и наверняка сделала свои выводы. Его утешает только то, что вряд ли рыжая уже поделилась ими со всеми остальными.       — Утро, — бросает Эдди, открывая пассажирскую дверь и кидая рюкзак на пол. — Не могу поверить, что этот день наконец-то настал.       — Ты точно не передумала? — уточняет Стив, выезжая на дорогу и откидывая солнцезащитный козырёк. Нарисованная летучая мышка в очередной раз вызывает в нём желание улыбнуться. — А то можно уболтать Нэнси посвятить тебе передовицу газеты: она жаловалась, что из-за репортажа о церемонии ей приходится с самого утра торчать в школе.       Эдди хмыкает и откидывает голову на сцепленные в замок на затылке руки, и Стив очень, очень старается смотреть только на дорогу:       — Вряд ли ей разрешат озаглавить статью «Хоукинс-хай наконец-то идёт нахуй», так что нет.       — Как хочешь отпраздновать? — Стив украдкой смотрит на тонкий профиль, обрисованный солнечными лучами, благо что дорога утром в пятницу практически пустая. — Уже есть планы?       — Дядя сегодня с ночной смены, так что мы, наверное, втроём завтра днём сходим куда-нибудь, — отвечает Эдди после паузы. — Хочешь присоединиться?       — Увы, — Стив качает головой — хотя он действительно очень хотел бы провести субботу с Эдди и её семьёй, но одно дело дальше откладывать уже невозможно. — Робин и я завтра едем в Инди: ей надо что-то узнать в Херроне. Мне… тоже надо в одно место.       Эдди косится на него так, будто ждёт дальнейших объяснений, но Стив тушуется и переводит тему. О завтрашнем деле ему говорить почему-то ужасно неловко.       — А что насчёт сегодня? Сразу после вручения? Мы же так толком и не посидели в прошлый раз…       Боковым зрением Стив видит, как Эдди накручивает на палец прядь волос и проводит языком по зубам.       — С этим мальчишкой надо что-то делать… Ладно выражения, я сама матерюсь, как полный трюм матросов в кораблекрушение, но этот его тон, да?       Стив кивает, тяжело вздыхая. В прошлую среду они после визита к доктору Коэн, как и собирались, зашли в то же кафе, где почти месяц назад, сразу после того, как разобрались с брачной лицензией, пили кофе. В бардачке БМВ лежало три распечатки УЗИ — по одному на каждый заинтересованный холодильник, как пошутила доктор Коэн, — а внутри Стива всё ещё взрывались фейерверки, стоило ему вспомнить, как Эдди назвала его папочкой…       Начинающаяся жара привела к тому, что практически все кофейни включили в меню молочные коктейли, Стив взял клубничный, Эдди — персиковый, они чуть ли не впервые за всё время — если не брать разговор в Изнанке — легко болтали о всякой ерунде, Эдди как раз позвала его на ужин со своими родственниками… — а потом в стекло постучал Дастин Хендерсон, который, по-видимому, тоже прогуливал в тот день школу.       Конечно, они как-то отболтались: Эдди сказала, что хотела пообедать с Робин, но перепутала её смены, и Стив любезно согласился составить ей компанию во время собственного обеда. Дастин тогда закатил глаза: «Ты опять всё забываешь, да?» — и Стив легко дал ему подзатыльник: «Эдди просто не забивает свой… э-э-э… чулан всякой ненужной информацией, пока идут экзамены». Хендерсон выглядел по-настоящему впечатлённым, хотя, не сдержавшись, поправил: «Там был чердак, чел!»       Дастин, к счастью, решил к ним не присоединяться, и Стив так и не понял, что он делал в центре Хоукинса в середине учебного дня и как туда попал, но быстро выбросил это из головы.       — Мы попросим столик максимально далеко от окна, — делает Стив ещё одну попытку. — Соглашайся, это же твой день! Ты шла к нему три года.       — Восемьдесят шестой, детка, — Эдди невесело усмехается и высовывает руку в открытое окно, будто пытается поймать ветер. — Это должен был быть мой год, Стиви…       Стив ждёт объяснений, но не дожидается их до самой Хоукинс-хай. Только на школьной парковке — перед внутренним взором Стива снова мелькают чересчур яркие картинки — Эдди продолжает:       — Примерно это я сказала в день перед пасхальными каникулами. Что восемьдесят шестой должен стать моим годом…             — Ну, впереди ещё больше половины года… — Стив мягко касается её руки. Он, при всех проблемах с памятью, 21 марта помнит хорошо — и утреннее выступление, и вечернюю игру «Тигров». А ещё — звонок Дастина в Family video с просьбой заменить Лукаса в их игре. Как странно — он мог познакомиться с Эдди Мансон на сутки раньше и при менее драматических обстоятельствах. Интересно, как бы тогда сложились события? Если бы объяснять тонкости игры для него взялись Хендерсон с Уилером, игра бы сильно затянулась и Эдди бы вернулась домой позже — и не стала бы свидетельницей смерти Крисси Каннингем, не вляпалась бы в историю с Изнанкой и сейчас не сидела бы рядом с ним в его машине.       Мало кто мог бы назвать Стива Харрингтона эгоистом, но в этот момент он остро и немного подло радуется, что всё сложилось так, как сложилось. А правила DnD он попросит объяснить ему позже — в конце концов, когда-нибудь им снова может понадобиться запасной игрок…       — Мой эпос никуда от меня не денется, да, Стиви? — Эдди разворачивает руку ладонью вверх и переплетает их пальцы. — Обещаешь?       — Клянусь, — Стив подносит их сцепленные руки к губам и слегка дует на костяшки. — Самый эпичнейший эпос.       Эдди глубоко вздыхает и расправляет плечи:       — Тогда пойдём? Хочу побыстрее закрыть эту страницу и начать новую главу — если уж мы перешли к книжным метафорам.       — Метафорам? — Стив надеется, что непонимание в его голосе не было чрезмерным. Пользуясь тем, что Эдди очень спокойно реагирует на его незнание разных вещей, он постоянно уточняет у неё значение разных выражений — и просто слушает, как она терпеливо всё ему объясняет.       — Риторический приём, который прямо указывает на одну вещь, подразумевая при этом другую, — Эдди улыбается, прищурившись, и выходит из машины. — Ну, в нашем случае, типа жизнь — это книга, а её этапы — это главы. Но ведь ты всё и так знаешь, да, Стиви?       Стив вспыхивает до корней волос. Неужели его уловку оказалось так легко разгадать?       Эдди, не дожидаясь, когда он закроет машину, идёт к школе. Он догоняет её у самой двери, пропуская вперёд. С конца марта, когда Стив был внутри в последний раз, Хоукинс-хай практически не изменилась: всё то же бьющее в глаза сочетание зелёного и оранжевого — и полоски на стенах, и арки из воздушных шаров, и ленты, украшающие перила. Нездоровое и тревожное сочетание — но когда Стив играл в этих цветах, его подобное не смущало.       — А ведь я раньше любила оранжевый, — Мансон рассеянно скользит взглядом по праздничному убранству школы и, кажется, думает о чём-то похожем.       — А сейчас? — Стив чуть ускоряет шаг, чтобы идти вровень с ней, и поднимает руку, чтобы обнять Эдди за плечи, но в последний момент почему-то смущается и замирает в паре миллиметров — так близко, что чувствует тепло её кожи сквозь клетчатую рубашку. Канцелярия, где выдают дипломы, должна быть за следующим поворотом. Эдди искоса смотрит на него и дёргает уголком рта.       — В смысле, какой цвет любишь сейчас? — уточняет Стив, не зная, куда девать руку. К счастью, они уже дошли до крыла, где находятся кабинеты администрации школы, и он должен придержать дверь. — Вот мне, наверное, жёлтый больше всего нравится…       Эдди проходит в дверной проём и откидывает со лба чёлку.       — Белый? — то ли отвечает, то ли спрашивает она. — И ещё, наверное, лиловый…       В просторной и светлой приёмной канцелярии оконные проёмы заняты витринами с кубками, а со стен улыбаются наиболее выдающиеся выпускники прошлых лет. Где-то на одной из полок есть и кубки с его именем: всё-таки в его прошлом было несколько пьедесталов почёта в составе сборной по плаванию и титул лучшего игрока среди второкурсников на баскетбольном чемпионате округа. Стив оглядывает портреты и задерживает взгляд на знакомом лице: Саманта Роджерс, «валькирия» Хоукинс-хай, улыбается белозубо, снисходительно и оценивающе. Подпись под портретом говорит, что она продолжает обучение в университете Мэриленда и играет за «Мэрилендских черепах».       Отвлекшись на разглядывание фотографий, Стив не сразу замечает, что в противоположном конце помещения вполголоса о чём-то переговариваются незнакомые ему девушки в мундирах духового оркестра.       — …Они что, всерьёз думали, что мы бы смогли выучить это с учётом урезанного семестра? — доносится до Стива, но, как только компания их замечает, голоса умолкают. Эдди широко улыбается и вздёргивает подбородок, он сам приветливо кивает в пространство. Перешёптывания постепенно возобновляются, но Стиву очевидно, что их темой сейчас является не не выученное к выпускному балу сложное произведение.       Эдди стучит в закрытую дверь в дальнем конце коридора и, не дожидаясь ответа, заходит, оставив дверь приоткрытой.       — Доброе утро, мэм, сэр. Не ожидала, что здесь с самого утра будет так многолюдно.       — О, мисс Мансон, увы, работа в школе имеет всего три плюса — июнь, июль и август, — насмешливо отвечает незнакомый Стиву женский голос. — Счастливы наконец-то с вами распрощаться.       — Это потрясающе взаимно, мисс Келли. Наше общение и вправду неприлично затянулось.       Мисс Келли? Интересно, что школьный психолог делает в канцелярии утром выпускного?       Раздается шуршание бумаг, потом Эдди слегка насмешливо тянет:       — Надо же, в моём полном имени даже нет ошибок. Могут, если хотят, да?       — Всего доброго, мисс Мансон. Поздравляем с окончанием школы, — говорит кто-то ещё, и Эдди возвращается в приёмную, левой рукой вроде бы посылая воздушный поцелуй — правой она прижимает к груди вожделенный диплом.       В углу оркестранток намечается какое-то шевеление, и Стив напрягается, но Эдди невозмутимо мерит их равнодушным взглядом и снова смотрит на него:       — Ну что, идём?       Стив кивает, отлепляясь от стены, которую подпирал всё это время. Эдди почти доходит до него, как вдруг слегка дёргается. Краем глаза он видит бумажный катышек, подпрыгивающий на плитках пола.       — Детский сад, — Эдди снисходительно улыбается и медленно поворачивается к оркестранткам. Её правая рука по-прежнему занята дипломом, поэтому она вскидывает левую — но показывает не средний палец, как мог бы ожидать Стив, а безымянный.              Стив впервые за утро обращает внимание, что сегодня на ней только одно кольцо — то самое, с камнем настроения.       Его.       Он вопросительно поднимает бровь, и Эдди, ослепительно улыбаясь, подмигивает ему в ответ. ***       Идя по коридору, Эдди рассеянно пробегает глазами только что полученный табель успеваемости. B, всё-таки выведенная мисс Темпл, выбивается на общем фоне C и редких D. Впрочем, теперь всё это совершенно неважно.       С другой стороны, у неё хотя бы есть диплом — и это уже больше того, что было у неё год назад. Год назад в её жизни было вообще гораздо меньше всего: не было ни толпы подростков, гордо зовущих себя «Партией», ни тесного знакомства с «веснушчатой из оркестра» или «этой выскочкой Уилер», ни знаний о чудовищном альтернативном Хоукинсе, который подарил ей с десяток новых бледных шрамов. Как не было и кольца настроения, и безликой банки с витаминами, которая неотвратимо пустела, и потрёпанного карманного календарика, полученного при покупке упаковки Coca-Cola, в котором было отмечено три даты: 27 марта, 2 июня и 21 декабря — последняя с вопросительным знаком.       Год назад Стив Харрингтон был в её жизни только на химии и общей для всего курса физкультуре. И была Крисси…       Эдди застывает, будто наткнувшись на невидимую преграду, и, кажется, Харрингтон странно смотрит на неё. Она, пряча глаза, выдавливает из себя улыбку и ускоряет шаг. Вспоминать о подруге по-прежнему больно, хотя прошло уже два месяца. Хотя что значат два месяца против почти восьмилетней дружбы?       Справляться со слезами Эдди удаётся почти тем же способом, что с тошнотой, — надо всего лишь задержать дыхание и медленно моргнуть. Кажется, Стив ничего не замечает. Они идут по зелёно-оранжевым коридорам, которые по-прежнему пусты, хотя откуда-то доносится невнятное бормотание, когда внезапно слышат знакомый голос:       — Джонатан! Джонатан, погоди! Пожалуйста, я прошу тебя…       Из коридора, перпендикулярного тому, что ведёт в административное крыло, вылетает злой, как чёрт, Джонатан Байерс — растрёпанный и, кажется, в футболке наизнанку. Нэнси, на тонких каблуках и в нарядном платье, бежит следом.              Стив слегка запинается и недоумённо смотрит на Эдди, она отвечает таким же удивлённым взглядом. Её удивляет не наличие Нэнси Уилер в школе утром выпускного, — в конце концов, Харрингтон же сказал, что она должна писать статью для школьной газеты, — а её тон: Эдди никогда не слышала в голосе Уилер столько безнадёжности, даже когда она рассказывала про разрушенный Хоукинс, там была ярость и решимость.       — Джонатан, выслушай меня! Я не должна была так поступать, но нам просто показалось, что это самое оптимальное решение…       Байерс останавливается, прокручиваясь на пятках, и тяжело дышит. Кажется, они не замечают, что больше не одни в коридоре.       — Нэнси, а тебе никогда не приходило в голову, что ты можешь хотя бы попробовать перестать решать за других? Уверяю тебя, это не так сложно, как ты думаешь.       Уилер замирает в десятке футов от них, покачнувшись на каблуках, и Эдди готова поклясться, что видит на её щеках влажные дорожки.       — Что происходит? — одними губами спрашивает Эдди. Харрингтон пожимает плечами.       — Я просто хотела… — неуверенно начинает Нэнси, прижимая ладони к щекам. Теперь Эдди видит не только следы от слёз, но и размазавшуюся тушь.       — Ты всегда чего-то хочешь, — с горечью бросает Джонатан. — Только ты, всегда ты, есть только твои хотелки и больше ничего!       Он вцепляется себе в волосы и прислоняется к стене, будто бы после этой вспышки разом растеряв весь запал на скандал.       — А он уверен, что у Уилер нет обреза за корсажем? — шепчет Эдди. Стив фыркает, и только тогда Нэнси замечает их — с видом человека, которому снился кошмар и который до сих пор не понимает, проснулся ли он или монстры вернутся, стоит снова закрыть глаза. Джонатан тоже оборачивается к ним, и как бы плохо Эдди его ни знала, сейчас она может прочитать в его глазах настоящее страдание.       — Стив? Эдди? Что вы тут делаете? — слабым голосом спрашивает Уилер.       Эдди машет свёрнутыми в трубочку бумагами и светски улыбается. Всё-таки язык у неё подвешен лучше, чем у Харрингтона, а значит, вести беседу должна она.       — Решила, что так будет приятнее для всех сторон процесса. А вы — тоже идёте получить дипломы заранее? Отличный выбор, очень рекомендую. Потом мы собираемся это отпраздновать, не присоединитесь?       — Да… Да, точно! Нахер этот выпускной. Нахер всё, — Байерс так же резко, как появился, убегает в направлении канцелярии. Харрингтон вздёргивает бровь, смотря на неё — точно, она же до этого момента так и не ответила, согласна ли посидеть с ним где-нибудь, — мгновение медлит и бросается следом:       — Джонатан, подожди!..       Он говорит ещё что-то, но Эдди не может разобрать ни реплик Стива, ни ответов Джонатана. Их шаги постепенно стихают вдалеке.       — Надеюсь, у него есть с собой ID или права, — Эдди делает шаг по направлению к Нэнси Уилер, выглядящей всё такой же потерянной. — Представляешь, даже мне не поверили на слово — будто найдётся идиот, который позарится на мой диплом…       У Эдди нет чёткого понимания, что говорят в случаях типа того, свидетелем которого стали они с Харрингтоном. Да и не так хорошо она представляет себе отношения Нэнси и Джонатана Байерса — Бакли бы в данном случае справилась куда лучше. Но Робин Бакли в пустых коридорах Хоукинс-хай сейчас нет, есть только она — Эдди Мансон, которая с полным правом может считать себя абсолютным профаном во всякого рода отношениях, которые не включают в себя «секс перед концом света».       — Господи, Эдди, я же просто хотела, как лучше… — шепчет Уилер, и по её щекам начинают течь крупные круглые слёзы. Эдди делает ещё шаг вперёд, и Нэнси — на своих каблуках она на пару дюймов выше Эдди — неизящно всхлипнув, внезапно утыкается ей в плечо.       — Ну же, всё будет хорошо, — Эдди чувствует себя максимально странно, пытаясь обнять Нэнси рукой с зажатым в ней дипломом, — я не верю, чтобы хоть какой-то план от Нэнси Уилер оказался в итоге нерабочим…       Уилер фыркает сквозь слёзы, потом громко икает и отстраняется, отводя глаза и нервно оправляя складки платья. От неё пахнет чем-то цветочно-незнакомым, и Эдди задерживает дыхание: она опасается новых запахов, особенно когда находится в опасной близости с роскошным платьем Нэнси.       — Я испачкала тебе рубашку, — виновато говорит та, и Эдди опускает взгляд.       — Даже не вздумай заморачиваться, — хмыкает она, с трудом разглядев едва заметные сине-черные пятна в районе плеча. — Конечно, если это водостойкая косметика, то она может и не отстираться, но, если так, это очень херовая водостойкая косметика…       Нэнси хихикает, но почти сразу её лицо снова сморщивается. Она смотрит на Эдди немного сверху вниз, не моргая, и кусает губы, явно желая что-то сказать — и не решаясь. Или не находя слов?       — Думаешь, он меня простит? — наконец-то выдавливает из себя Уилер, нервно теребя кружево на рукаве платья.       Эдди по-прежнему не имеет ни малейшего представления, за что Байерс должен прощать Нэнси, но дипломатично отвечает:       — Я думаю, рано или поздно он поймёт, почему ты так поступила. Уи… Нэнси, — в последний момент Эдди решает, что фамилия сейчас точно будет неуместна, и исправляет сама себя, — я всё ещё не очень хорошо тебя знаю, не так хорошо, как должна и как хотела бы, но в одном я уверена точно: своим близким ты желаешь только добра, и если Байерс не вдупляет этого, он точно скурил все мозги… ***       — Нет, это вообще ни разу не «пурпурная пальма»… — глубоко затянувшись, говорит Байерс, передавая косяк, и Мансон, смеясь, через Стива кидает в него начос.       — Именно это я тебе и сказала, чувак, цитирую: «пурпурной пальмы» не обещаю. Не знаю, чего ты себе напридумывал.       — Отличная трава, Джонатан, — поддерживает Стив, выдыхая дым. — Главное — иметь правильные знакомства.       Эдди — его то самое правильное знакомство — неизящно фыркает с соседнего шезлонга, пытаясь дотянуться до чего-то в районе его изголовья.       — Оно сто процентов должно раскладываться, — обиженным голосом тянет девушка, и Стив приподнимается со своего места и поворачивается к ней, попутно возвращая косяк Байерсу.       — Смотри, вот это — сюда, а тут приподнять, — Стив нажимает на неприметный рычажок, и Эдди ойкает, когда спинка шезлонга с грохотом опускается почти до горизонтального положения. — Тебе точно не нужен никакой плед или типа того?       — Точно, Стиви, не парься, — Эдди вытягивается на шезлонге, закинув руки за голову, и что-то рассматривает в кронах деревьев. Стив следит за направлением её взгляда, но видит только резные листья, яблочно-зелёные от пронизывающих их солнечных лучей. — Это же каштаны, так?       — Древовидная конопля, — глупо хихикает Джонатан после очередной затяжки. — Вот бы такую… синтезировать?       — Со всей уверенностью заявляю: у тебя нездоровая фиксация на этой теме, — Стив тянется к нему через столик с закусками, пытаясь отобрать косяк. — Да и потом, нахрена нужно столько конопли? Её всем Хоукинсом не скурить будет.       — Тебе, Стив, этого не понять, — авторитетно заявляет Джонатан, поднимая руку с самокруткой повыше. Они вдвоём её уже практически прикончили — видимо, поэтому настолько расслабились и отвлеклись.       Стив машет рукой и снова садится на шезлонг. Определенно, позвать Байерса на импровизированную вечеринку у бассейна было хорошей идеей — хотя парой часов раньше он и не думал о том, что получится приятно провести время: ему просто не хотелось оставлять Джонатана в одиночестве.       Что произошло у них с Нэнси, Стив так и не понял, а Эдди, когда он вёз её в Форест-Хиллс за остатками травки, говорить отказалась.              — Расскажут сами, если захотят, — Эдди, по своему обыкновению, переплетает ноги на пассажирском сиденье «бимера». — И, знаешь, это пиздец как неправильно, но я даже немного рада, что ли…       Стив приподнимает бровь, косясь на неё. Не в характере Мансон радоваться чужим ссорам, пусть их с Нэнси отношения не отличаются особой сердечностью.       — Я попросила её присмотреть за Бакли. На всякий случай. Уилер, к счастью, не в курсе деталей слухов, но сплетниц осадить сможет. Да и вообще — девушки с разбитыми сердцами должны держаться вместе — так быстрее срастается.       — Знаешь по опыту? — машинально уточняет Стив. Он не думает, что ссора с Байерсом — это ведь даже не расставание — способно оставить на алмазном сердце Нэнси Уилер хотя бы царапину, но вот за Робин переживает: не так страшно не получить взаимности, как усомниться в порядочности того, кто нравится. Вики вроде бы сделала вид, что ничего не поняла в её сбивчивом признании — но почему тогда слухи о нём всего за урок пожаром распространились по школе, погашенные только цунами их с Эдди поцелуя? Следующая мысль — о том, кто именно разбивал сердце Эдди, раз она так уверенно говорит о методах его починки — требует намного более тщательного обдумывания.       — Нет, своё я клеила в гордом одиночестве, — Эдди немного грустно улыбается и уходит к своей машине.       Сейчас, спустя почти два часа и несколько банок пива, докуривая первый косяк, Джонатан Байерс уже не выглядит мрачным, — ну, выглядит не мрачнее обычного, так будет правильнее. Стеклянный столик между их шезлонгами завален пачками от закусок, купленных Байерсом, пока они были в Форест-Хиллс. Эдди ещё в самом начале посиделок деловито порылась в пакетах и отобрала себе острые начос и сладкий попкорн, которым тоже периодически кидалась: Стив практически вынудил её занять дальний от столика шезлонг, чтобы сладкий запах травки долетал до неё по минимуму.       Общий разговор течёт с перебоями — всё-таки их троих связывает слишком мало общего. Стив пока не уверен, знает ли Байерс что-нибудь об их с Эдди отношениях, спрашивать, что произошло в школьном коридоре, по его мнению, ещё слишком рано. А о прошлом — событиях осени восемьдесят третьего, например, — они оба говорить не любят.       Впрочем, в пакете, который Эдди небрежно передала Стиву, остаётся ещё две самокрутки. Стив шипит очередной открытой банкой пива, смотря, как Джонатан почти обжигает пальцы, докуривая, когда Эдди, негромко чертыхаясь, подскакивает со своего с таким трудом разложенного шезлонга и убегает в сторону дома.       Она возвращается через несколько минут, лицо не красное и сухое, и Стив решает, что в этот раз её хотя бы не тошнило. Байерс деловито крутит в руках два оставшихся косяка, на его лице читается напряжённый мыслительный процесс, когда Эдди, снова сев на своё место, с досадой бросает:       — Как же я задолбалась! Третий раз за полтора часа… Харринтон, у вас случайно нет туалета поближе к бассейну?       — Формально — есть, в моей комнате. Если считать отсюда по прямой, — обстоятельно начинает Стив, чувствуя себя невероятно остроумным, и предсказуемо получает по лбу попкорном, который сразу же суёт в рот.       — Ты не помогаешь, Стиви…       — А так да, раньше был вон там, — Стив кивает в сторону небольшой пристройки, — но и при его наличии до моих тринадцати не было праздника, чтобы кто-то не сделал свои дела в бассейн. Бывало… художественно…       — И ты снова не помогаешь, — фыркает Мансон, придвигая свой шезлонг чуть ближе, и тянется через его колени за чем-то на столике. Кажется, её внимание привлекли Cheetos с копчёной паприкой.       — Зато это показывает, что ты отлично справляешься и всё идёт как положено. Десятая неделя — ровно по книге, — Стив кладёт руку поверх её маленькой кисти, которая всё ещё лежит на его голени, и слегка сжимает, пытаясь тем самым выразить поддержку — слов ему, как всегда, не хватает, но он помнит, что прикосновения порой работают куда лучше слов.       — Какой книге? — рассеянно уточняет Джонатан, наконец-то выбрав более симпатичный ему косяк и теперь задумчиво смотря на него, будто дожидается взаимности. — Стоит почитать?       — Всем стоит, чувак, — Стив медленно кивает, игнорируя чувствительный щипок в икру прямо под его ладонью. — Бестселлер восемьдесят четвёртого по версии New York Times всё-таки.       — Окей, договорились, — Байерс подкуривает самокрутку и медленно выпускает сладковатый дым в сторону Стива, теряя интерес к какой бы то ни было литературе. Мансон выдыхает едва слышно — но определенно с облегчением. — Кстати, я вот всё думаю — а вообще как получилось, что ты, Стив, был сегодня в школе? Ты же в прошлом году выпустился?       — О-о-о, наш Джонни прогулял всю последнюю неделю? Какой нерадивый ученик, ты только посмотри на него, Стиви! — лениво тянет Эдди, шелестя пакетом чипсов. Она вернулась на своё место, её маленькая ладонь выскользнула из-под его, и теперь ногу Стива будто обжигает холодом, как бы парадоксально это ни звучало. Стиву хочется, чтобы её прикосновения длились дольше, чем несколько мгновений, но пока не имеет ни малейшего представления, как этого добиться.       — Оформлял новую машину, — Джонатан пожимает плечами и с видимым сожалением передает косяк Стиву. — То ли правила изменились, то ли я всё забыл, но я пиздец как задолбался.       — А что со старой? — Стив совершенно не помнит, на чём Джонатан ездил в прошлом году — вроде бы на каком-то Форде, длинном и несуразном.       — Отправилась на пенсию, я надеюсь. Если учесть, что она была ровесницей моего братишки… — Байерс прищуривается, расслабленно глядя в пространство. — Ну, сначала она сломалась, а потом ещё эти пули — в итоге чинить выходило дороже, чем купить аналогичное ведро… Но, всё-таки, вы так и не ответили, почему были в школе вдвоём?       — Вот за что уважаю Уилер, так это за это, — не очень разборчиво доносится с соседнего шезлонга, и Стив почему-то сразу понимает, что Эдди имеет в виду: действительно, то, что Нэнси, зная об их отношениях, мягко говоря, довольно много, ничего не рассказала своему парню, по-настоящему впечатляет. Он улыбается, смотря на Эдди, уже лежащую на боку, с согнутой под головой рукой. Стив аккуратно поправляет опасно наклонившийся пакет с начос, потом утаскивает из него пару треугольничков — и смеётся, когда Эдди, даже полусонная, ревниво подтягивает остатки чипсов к себе. — Еда и девочка из трейлерного парка, Стиви! Не стой между нами!       — Ну мы… типа… — Стив пытается поймать её взгляд и получить одобрение, чтобы рассказать о них — он уверен, что Байерс не будет откровенничать перед мелкими, тем более что он по чистой случайности ещё, вероятно, не в курсе.       — Женимся второго числа, — сквозь зевок говорит Эдди равнодушным тоном, кивая ему и прижимая к груди отвоёванный пакет с чипсами. Кажется, она приходит к тем же выводам, что и сам Стив.       — Это приглашение, — добавляет Стив, зажав между пальцами самокрутку и стараясь, чтобы дым шёл в сторону от Эдди. Про травку в его «бестселлере» ничего сказано не было, но лучше перестраховаться.       — Второго числа, но я не помню время, — добавляет Мансон. Стив непроизвольно хихикает, внезапно осознавая, что вокруг достаточно воды и плитки, чтобы наконец-то начать говорить откровенно, и возвращает косяк Джонатану.       — Оу… Поздравляю? — в тоне Байерса почему-то отчётливо слышится вопрос, и Стив важно кивает в ответ. — Тогда, может, вы, ребята, хотите красивые фотографии? Я уже фотографировал несколько свадеб в Леноре, вроде бы получилось неплохо…       Идея со свадебными фотографиями, сначала показавшаяся бредовой, при обдумывании кажется Стиву всё более привлекательной. Исходя из своего предыдущего опыта, он сильно сомневается, что родители смогут приехать на свадьбу, тем более что это всего лишь гражданская регистрация брака, а не помпезное торжество в церкви на несколько сотен гостей, а положа руку на сердце, даже надеется, что они не смогут присутствовать. Слишком уж неуместно будет смотреться мама в своих брендовых шмотках рядом с дядей Эдди или даже Робин… Хотя, в отличие от отца, упрекнуть Линду Харрингтон в снобизме было бы сложно — в конце концов, она же переехала в Хоукинс из Бостона, променяв светские приёмы и балы четырежды в год на гаражные распродажи и конкурсы выпечки при местном женском клубе — и ни разу не показав, что жалеет о сделанном выборе.       А ещё фотографии можно будет отправить бабушке — мама уверена, что миссис Флоренс Картер обрадуется новостям о правнуке, а значит, их с Эдди свадебная фотография, возможно, потеснит и расцветит батарею черно-белых потускневших изображений в бабушкиной спальне. Пять лет назад, когда Стив в последний раз был в Бостоне, на туалетном столике была только одна цветная фотография: они с дедушкой в тот день ходили в зоопарк и местный фотограф снял их вдвоём на фоне гуляющих вдалеке жирафов, пятилетний Стиви в жёлтой панамке в виде диковинного цветка и джинсовом комбинезончике и дедушка, сухой и подтянутый, в неизменном строгом костюме и очках на переносице. Стив тогда почти всё лето прожил у бабушки с дедушкой, потому что дома сначала был ремонт, а потом мама много плакала и почти не выходила из комнаты, и он только недавно понял, с чем это было связано…       Кажется, раньше трава так на него не действовала… Стив встряхивает головой и неожиданно понимает, что Эдди и Джонатан уже ведут оживлённую беседу, а второй косяк в руке Байерса практически уполовинился, но совершенно не представляет, сколько времени провел в воспоминаниях.       — …А ещё, мне кажется, ты будешь потрясающе смотреться в свадебном платье! — заканчивает Джонатан, и в груди Стива недовольно шевелится нечто большое и, кажется, лохматое, то же, что когда-то заставило его выпустить из рук на асфальт явно недешевый фотоаппарат, то же, что молча наблюдало, когда Томми писал оскорбления на афише кинотеатра. Челюсть и нос начинают фантомно побаливать.       — А что насчёт свадебных джинсов? — Эдди зевает, ёрзая на шезлонге, она по-прежнему смотрит куда-то вверх, мимо зелени каштанов, тянущихся в по-майскому высокое небо. В её голосе, не очень четком, будто она и вправду успела задремать, слышится ирония. Стив снова хихикает — теперь над словосочетанием «свадебные джинсы», представляя себе почему-то, что вся «свадебность» непременно должна заключаться в обилии белой вышивки и кружев. И, возможно, ещё должен быть шлейф… — Сможешь сделать так, что и в них я буду «потрясающе смотреться»?       — О, не сомневайся, Джонатан отличный фотограф, — не сумев полностью избавиться от язвительности в тоне, бросает Стив, требовательно протягивая руку за косяком. — Сначала снимал мою девушку, теперь что — мою невесту? А если на свадьбе, то уже и жену?       — А кто невеста и жена? — Байерс отдаёт оставшуюся треть самокрутки и недоумённо моргает покрасневшими глазами. — Про девушку я, кажется, понимаю…       — Я, Джонни, — в голосе Эдди слышится усталость — Стив, даже не поворачиваясь к ней, может представить, как она закатывает глаза. — Мы женимся второго. Но вообще фотографии — не такая безумная идея, как я сначала подумала, да, Стиви?       Стив выдыхает дым и поворачивается к Эдди, услышав своё имя. Он чувствует, как Байерс аккуратно забирает из его пальцев остатки косяка, но Стиву всё равно. Он смотрит на Эдди — даже не так, он буквально пялится на неё, как будто впервые видя и пушистые тёмные ресницы, и золотистые веснушки на молочно-белой коже, и редкие точки лопнувших капилляров на щеках, и раскиданные по изголовью шезлонга крупные кудри. Мгновение застывает, как неведомая букашка в янтаре — таком же золотисто-медовом, как глаза Эдди, подсвеченные рассеянным солнцем.       — Ты пялишься, Стиви, — мягко говорит она, морща нос, на котором пляшут солнечные пятна, и Стив чувствует, как доисторическая букашка расправляет крылья и улетает по своим букашечьим делам. Время снова начинает двигаться — и этот факт почему-то ужасно огорчает его. — Фотография прослужит дольше.       — О да! — эта мысль почему-то удивительно воодушевляет, а ещё он рад, что Эдди вроде бы не злится. — И её тоже повесим на холодильник? Или нет — поставим в спальню на прикроватный столик, там как раз пусто…       — У-у-у, Стиви, как тебя знатно развезло, — Эдди, слегка улыбаясь, поднимает руку и легко треплет его за чёлку. — Главное, чтобы сейчас вы в бассейн не начали прыгать по накурке…       И тут букашка влипает крыльями в густую чёрную смолу, а майский день внезапно будто лишается красок — больше нет ни зелени каштанов, ни неба, ни голубой воды бассейна — только серость плитки расползается во все стороны да куда-то пропадает воздух. Ему кажется, ещё мгновение — и начнётся сине-алая гроза, которая поглотит его, как поглощала и выплёвывала уже не раз…       Но в этот раз на горизонте он видит маяк.       — Дыши, Стив, — вполголоса говорит тихий голос, будто указывающий ему верное направление, — вслед за мной, вот так: вдох-выдох… Молодец, ты всё правильно делаешь, я очень тобой горжусь…       Стив моргает, ощущая себя так, будто он только что вынырнул из-под волны, накрывшей его с головой и потрепавшей о камни берега. Он тяжело и неглубоко дышит, но теперь хотя бы может делать это без команды, самостоятельно. Уши всё ещё будто заложены, но он с удивительной чёткостью слышит, как за его спиной вжикает колёсико старой зажигалки.       — Джонни, передай косяк, пожалуйста, — Эдди снова перегибается через его шезлонг, слегка касаясь Стива грудью и почему-то приглушённо зашипев, и берёт у Байерса прикуренную самокрутку. — Давай, Стиви, медленно и глубоко, это поможет.       Тёплый дым постепенно заполняет лёгкие, и вымышленная букашка аккуратно вылепляется из смолы. Пару затяжек спустя воспоминание о том ноябрьском вечере уже не кажутся настолько пугающими, а на ум приходит одна невероятно очевидная в контексте их предыдущего разговора мысль.       — Э-э-эй, чувак, — тянет Стив, и Байерс, успевший отвлечься на банку пива, которое наверняка уже нагрелось, — я тут подумал, что именно с твоих фотографий всё и началось…       — Не, брочачо, — Джонатан машет отросшими волосами, и Стив внезапно задумывается, где же Аргайл. — Формально всё началось с этого демо…кондора…       — Демогоргона? — оживляется Эдди, очевидно услышав знакомое слово. — Векна играет в «Подземелья и драконы»?       — Да кто в них только не играет, — бурчит Стив, делая ещё одну затяжку.       — Ага, его. — Джонатан икает и делает глоток пива. — И исчезновения Уилла. Кстати, давно хочу сказать, что Рождество без гирлянд — полный отстой…       — Я бы даже сказал, дерьмо собачье, — соглашается Стив и неуклюже даёт Байерсу «пять» левой рукой, а правой, с мимолётным сожалением, протягивает косяк.       Несколько мгновений Джонатан молчит и, кажется, старается пускать колечки, затем сминает в руке пустую банку и начинает говорить.       — Мне дают полную стипендию в Школе искусств Тиш, — его голос звучит хрипло и неуверенно, будто Байерс признаётся не в том, что поступил в учебное заведение, по названию которого уже понятно, что оно крутое, а в чём-то крайне постыдном. — Этим утром я получил ёбаный «толстый конверт» из Нью-Йоркского университета, о котором мечтал с шести лет…       — М-м-м… Поздравляю? — аккуратно говорит Эдди, и Стив кивает, внимательно следя за реакцией Джонатана и стараясь не спугнуть всегда не особо разговорчивого приятеля.       — Спасибо, — ответная реплика так и сочится сарказмом. — Только я, блядь, палец о палец не ударил для того, чтобы туда поступить: всё просто решили за меня…       Делая между словами большие паузы, заполненные дымными колечками и шипением очередной банки пива, Джонатан рассказывает, что ещё в начале апреля Нэнси с Джойс Байерс без его ведома подали несколько его работ на конкурс, победители которого автоматически зачислялись на программу бакалавра изящных искусств Школы Искусств Нью-Йоркского университета. Они ни на что особо не рассчитывали, в случае проигрыша Джонатан бы никогда и не узнал о своём участии — но эти фотографии неожиданно были удостоены первой премии.       — Оу, Джонни… — сочувственно тянет Эдди, и Стив впервые за несколько часов их посиделок замечает, что она почему-то зовёт Байерса исключительно «Джонни». — Тебе, получается, причинили добро…       Стив уже хочет возразить, что формулировка не совсем верна и причиняют обычно что-то типа боли, но потом понимает, что именно это Эдди и имела в виду.       — Типа того, да. А ещё сейчас я понятия не имею, почему так разозлился на Нэнс, — грустно вздыхает Байерс, вяло перебирая оставшиеся на столе закуски. — Вы же знаете маму? Если идея её по-настоящему цепляет, то она превращается в ураган, который сметает вообще всё на своём пути… Нэнс было достаточно только показать ей эту ёбаную заметку.       Стив сдержанно хмыкает. Пожалуй, ругаться с Нэнси и обвинять во всём её одну было безопаснее, чем выражать несогласие женщине, которая чуть ли не в одиночку вытащила Хоппера из советской тюрьмы.       — А самое гадкое знаете что? Что я очень хочу согласиться… — Байерс приканчивает косяк одним долгим вдохом, даже не закашлявшись, и расфокусированно смотрит в их сторону. — Понимаете, я никогда даже помыслить не мог, что выиграю полную стипендию на обучение в чём-то настолько крутом. Я с детства мечтал о Нью-Йоркском университете, да, но тогда имел смутное представление о том, сколько это, блядь, стоит. Потом родители разошлись, я понял, что мой отец — полный говнюк, который способен только трепаться и надувать щёки, мы едва сводили концы с концами, и шансы туда попасть сильно снизились. Дальше еще хуже — сами знаете: вся эта херня с Уиллом, ещё Джейн, переезд… и я реально решил, что эти мечты — такая ерунда, глупость, что надо соглашаться на то, что есть…       — Так, подожди. То есть ты хочешь сказать, что так наехал на Нэнси исключительно за то, что она — поправь меня, если ошибаюсь, — исполнила твою заветную мечту, но без твоего ведома? Без каких-то дополнительных условий или типа того? — озадаченно тянет Эдди.       Стив старается не отводить глаз от Байерса и одобрительно кивает в моменты, когда, по его мнению, нужно одобрительно кивать, поэтому не сразу осознаёт, что ему в бедро упирается что-то острое. Быстрый взгляд вниз даёт ему понять, что Эдди, тоже слушающая Джонатана с полным вниманием, подалась вперёд настолько, что теперь опирается локтем о его ногу. Стив вытягивает левую руку, зажатую между его торсом и правым плечом Эдди, и аккуратно кладёт её ей на поясницу, там, где обычная мешковатая футболка Мансон слегка задирается и обнажает полоску белой кожи. Эдди слегка вздрагивает, но не делает попыток отстраниться, и Стив считает это хорошим знаком. Он по-прежнему хочет больше прикосновений.       Что-то в словах Эдди царапает его — не потому ли, что он в последние дни много думает о мечтах и путях, которыми они могут сбываться, а расслабление после косяка будто убирает барьеры, мешавшие ему хоть сколько-нибудь продвинуться в размышлениях?       — А вообще — что значит исполнить мечту правильно? — спрашивает Стив вроде бы сам себя, но, очевидно, получается вслух — Байерс поворачивается к нему и внимательно смотрит, Эдди тоже поднимает на него глаза. — Ну, ладно, не будем касаться преступлений или типа того, но если всё законно — ведь неважно, что привело тебя к исполнению мечты? Сам ты пришёл или тебе, ну, помогли? Так?       Он выпрямляется на своём шезлонге и вглядывается в собеседников. Джонатан пугающе медленно моргает, Эдди отводит глаза и прикусывает губу. Она кажется потерянной, и Стив, чтобы хоть как-то её подбодрить, мягко скользит левой ладонью под свободную футболку. По тёплой гладкой коже под его пальцами будто бы проходит дрожь — или это дрожит он сам?       — Продолжай… — практически по слогам выговаривает Джонатан, сжимая в руке очередную пивную банку. Стив сначала тушуется: он не привык к тому, что его слушают, особенно внимательно, — но переводит взгляд на Мансон и видит что-то во внезапно потемневших глазах, что заставляет его продолжать — сбивчиво и далеко не так уверенно:       — А дальше всё зависит от тебя: ну, типа, исполнившаяся мечта — это же, по факту, только первый шаг, самое начало истории, а дальше ты сам по себе и, в принципе, ещё сотню раз можешь всё заруинить. Ну, вот если ты, Джонатан, например, примешь предложение об учёбе, но нихрена не будешь учиться?       — Но разве не я сам должен начинать историю? — бормочет Байерс, закрывая лицо ладонями, и Стив не без гордости думает, что на его речи так эмоционально никогда не реагировали, когда ощущает, как начинает дрожать всё ещё ощутимо впивающийся в его бедро острый локоть. Стив переводит взгляд с Джонатана на Эдди и видит, что и её плечи мелко трясутся, а из-под волос, которыми она успела завесить лицо, доносятся тихие всхлипывания.       Стива снова затапливает паника — на этот раз другая, тоже знакомая и в каком-то смысле даже приятная, включающая его первобытные инстинкты, которые в конечном итоге никогда не подводят. Не до конца отдавая себе отчёт в том, что он делает, он обхватывает Эдди за плечи, наплевав на то, что они не одни, мгновение колеблется — и подтягивает её ближе, практически уложив на себя, и мимолётно удивившись, что она почти ничего не весит, — или это снова благословенная паника придаёт ему сил?       Эдди сначала кажется напряжённой, но острые лопатки расслабляются под его рукой после пары поглаживаний. Зарывшись лицом ему в грудь и наверняка слыша, как в рёбра оглушительно колотится сердце, — впрочем, возможно, его стук доносится даже до Байерса, — она сжимает в кулаке его футболку и едва слышно шмыгает носом. Стив обнимает её одной рукой, а другой аккуратно отводит волосы от её лица и с удивлением видит, что, несмотря на слипшиеся ресницы и влажные дорожки на щеках, Эдди старается улыбнуться.       — Всё в порядке, Стиви, это всего лишь гормоны… в основном… — Эдди ёрзает на его груди, кажется, устраиваясь поудобнее — насколько это вообще позволяет подлокотник шезлонга. — Некоторые истории начинаются не с начала, правда?.. ***       К сожалению, момент заканчивается быстро — и не сказать, что его портит сам Стив. Просто спустя несколько минут уютного молчания Эдди, шипя что-то недовольное сквозь зубы, поднимается, чувствительно заезжает ему между ног и практически убегает в сторону дома.       — Ой, а ты сможешь захватить из холодильника вторую упаковку пива? — легкомысленно бросает Стив ей вдогонку и совсем не удивляется, видя вскинутый средний палец.       Однако пиво она всё-таки приносит — вместе с тарелкой сэндвичей с арахисовым маслом.       — Лучше не трогай эти, — предостерегающе говорит Эдди, когда Байерс тянется к одному из двух сэндвичей, лежащих немного в стороне от остальных. — Они не для слабонервных.       — С маслинами? — предполагает Стив, неожиданно вспоминая, что, когда они несколько недель назад вдвоём делали пиццу, до теста дошло процентов десять маслин от изначально нарезанных.       — С анчоусами, — фыркает Эдди. — Знаешь, они очень завлекательно смотрели…       Они сидят рядом на его шезлонге, Байерс, вроде бы даже слегка повеселевший, но куда более задумчивый, чем в процессе накурки, — Стив не думал раньше, что такое в принципе возможно, — расположился напротив, они заводят бессмысленный и абсолютно бесконечный разговор, который скачет с темы на тему, пока наконец не останавливается на Хоукинс-хай, с которой все трое наконец-то распрощались навсегда.       — Но если нам вдруг понадобится просто дохуища соли, то мы знаем, где её взять, — Джонатан с умным видом покачивает указательным пальцем, и Стив машинально смотрит в небо, бледное от послеполуденной жары, будто ищет там ответ на вечный вопрос вселенной.       — Умница, Стиви, только дураки смотрят на палец, — журчит над ухом голос Эдди, и ему становится почти совсем хорошо, потому что его ответы, видимо, всё-таки не в белёсом небе.       Бутерброды заканчиваются, вторая упаковка пива тоже подходит к концу, и Стива начинает клонить в сон. Сначала он просто клюёт носом, затем несколько раз пытается опереться о плечо Эдди — слишком низко и неудобно — и в итоге не придумывает ничего лучше, чем тоже разложить свой шезлонг и улечься ногами в изголовье — и головой к ней на колени. У него нет ни одного аргумента против этого — и, кажется, у Эдди их тоже не находится: во всяком случае, она молчит и не пытается скинуть его голову.       — Это чтобы вас видеть, — неразборчиво буркает Стив в ответ на иронически поднятую бровь Мансон. — И чтобы мочь дотянуться до чипсов… И вообще…       Эдди хмыкает и закатывает глаза, накручивая на палец прядь его волос и слегка дёргая:       — Будет жёстко.       — Переживу, — блаженно улыбается Стив, закрыв глаза и по-кошачьи притираясь к её животу. Кажется, Джонатан слегка покашливает в своё пиво, но Стиву абсолютно наплевать. Они с Эдди целовались на глазах половины школы, они собираются пожениться, они, блядь, станут родителями, из чего, соответственно, можно сделать вывод, что они уже спали вместе — так какого чёрта он не может просто полежать у неё на коленях?       — Как там дела у Уилла? Сто лет его не видела… — вполголоса спрашивает Эдди, и под монотонный рассказ Джонатана о том, что мелкие вроде бы всем скопом собираются в какой-то задротский лагерь, Стив медленно уплывает в полудрёму, чувствуя, как волосы на его макушке перебирают тонкие прохладные пальцы.       Он просыпается от того, что кто-то мягко треплет его по щеке. Шея ноет от неудобного угла, левая нога затекла, но он всё равно не хочет, чтобы момент заканчивался.       — Ну ещё пять минуточек, — дурашливо тянет Стив, медленно поднимая веки и чувствуя, как в затылке постепенно разливается пульсирующая тяжесть. Наверное, между травкой и пивом надо было выбирать что-то одно…       — Ну, я поеду? — как в тумане, Стив видит, что Байерс уже встал со своего шезлонга и что-то держит в руках — вроде бы пакет с мусором. Отличный гость, не придерёшься. — Ты со мной, Эдди?       — Эдди останется, — кажется, язык слегка заплетается, а в голове скапливается мутный туман, что странно: Стив не думает, что ему досталось больше одного косяка, да и две половины маленьких упаковок с пивом вряд ли могли хоть сколько-нибудь сильно на него повлиять. — Ты же останешься со мной, да?       Мансон склоняется над ним, и Стив понимает, что он всё ещё лежит на её коленях. Судя по тому, что пространство вокруг уже находится в густой тени, он проспал не меньше пары часов. Эдди внимательно вглядывается в его глаза, и он мог бы поклясться, что видит в её глазах беспокойство, если бы для него вообще был хоть какой-нибудь повод.       — Да, Стиви, я останусь, — медленно и успокаивающе говорит Эдди, касаясь его лба прохладными пальцами, и Стиву хочется замурчать. — Джонни, ты же нормально доберёшься?       — Само собой, — кажется, в голосе Байерса слышится удивление, и Стив его полностью разделяет: Эдди и вправду задаёт странные вопросы. — Ну, тогда до скорого?       — Второго, не забудь, — бросает Стив, зажмуриваясь, потому что свет внезапно кажется слишком ярким. Наверное, солнце могло бы рассеять липкий туман, заполняющий его голову, но сейчас это представляется слишком радикальной мерой. Ему просто надо забраться Эдди под футболку, потому что там определённо темнее, но он пока решает не рисковать. — Это вроде понедельник будет…       — Я запомнил, — отвечает Джонатан, и Стив слышит, как тяжёлые шаги по плитке сменяются практически бесшумными по асфальту подъездной дорожки, несколько мгновений спустя хлопает дверь машины, и Байерс уезжает. С закрытыми глазами звуки кажутся чётче и будто объёмнее, как бы проходя мимо ушей прямо в мозг и дробью оседая где-то в затылке, — туман их почему-то не смягчает.       — Надо вставать, Стиви, — после короткого мгновения тишины мягко говорит Эдди и слегка приподнимает его голову. — Мне, по-хорошему, тоже пора домой, но давай сначала ты поднимешься в свою комнату?       Стив недовольно ворчит, но признаёт правоту её слов: в его комнате тихо, прохладно и темно, а кровать такая широкая, что можно валяться вдвоём. Он неуклюже дёргается, пытаясь сесть на шезлонге, открывает глаза, с трудом справляясь с резью в них и смотря на плитку, — и холодеет, видя, как начинают шевелиться швы между ровно подогнанными серыми квадратами. Он переводит взгляд с плитки на лицо Эдди, и, кажется, она тоже видит, что вокруг творится что-то неладное.       — Стив, ты же не в первый раз курил траву, верно? — её голос звучит неожиданно серьёзно, брови сведены к переносице, и Стиву это не нравится: он хочет, чтобы Эдди улыбалась. Она смотрит внимательно и будто чего-то ждёт, и он всё-таки решает ответить: вдруг ей и вправду стало интересно?       — В четвёртый, если не считать тот вечер у Кэрол, потому что я ни черта не помню, что мы тогда делали. Самый первый раз был просто отстойным, мне кажется, что Томми тогда достал не траву, а какой-то сушёный базилик, потом, у Мэддока, было вроде норм, но мне не понравилось, как целуется Эмми, очень слюняво, — глупо хихикает он и внезапно с ужасом понимает, что не может остановиться. Слова будто сами вылетают из его рта, не задерживаясь в мозге. — Честно, я не хотел об этом говорить, потому что вдруг ты ревнуешь, но, если что, не ревнуй, это было до тебя, даже до Нэнси, если хочешь знать, хотя наверняка не хочешь…       — Тс-с, Стив, — на его губы ложится прохладный палец, и Стив медленно проводит по нему языком, заставляя Эдди отдёрнуть руку, и обиженно хныкает — он же не сделал ничего плохого… — Давай попробуем помолчать и нормально поспать, хорошо? А для этого нам надо лечь в кроватку, да, малыш?       Стив расплывается в широкой улыбке — эта мысль ему определённо нравится. Тяжесть в затылке ощущается так, будто там мерно перекатываются металлические шары, облепленные туманом, будто тополиным пухом.       — Если только ты ляжешь со мной, договорились? Если хочешь, даже можешь спать на дальней от бассейна половине!       — Конечно, детка, — Эдди слегка улыбается в ответ и встаёт с шезлонга. — Я ценю твою доброту.       Стив цепляется за протянутую руку, путается в ногах, запинается о порог, чуть не падает на лестнице, но в итоге каким-то чудом обнаруживает себя в кровати — на своей обычной, дальней от окна и бассейна половине. Не то чтобы он боится собственного бассейна — но осторожность никогда не бывает лишней.       — Иди сюда, — хлопает он рукой по кровати, но промахивается и попадает себе по бедру — хотя так даже лучше. Кожа на теле будто зудит, и он догадывается, что помочь могут только чьи-то чужие прикосновения — но ему не нужны чужие…       Эдди стоит рядом с кроватью, нервно ломая руки, и почему-то не торопится принять его предложение — и дать ему столь необходимый тактильный контакт. Он не может разгадать её взгляда под слегка нахмуренными бровями, но туман нашёптывает, что ничего хорошего для него этот взгляд не обещает…       — Я должна ехать, Стиви, я и так у тебя засиделась… — Эдди отвечает тихо и неуверенно, и на мгновение в нём снова вспыхивает надежда, что он сможет её переубедить.       — Но ты обещала, — обиженно тянет Стив, и ему по-детски хочется расплакаться от несправедливости мира. — Ты же мне обещала!       Эдди молчит и не отвечает, только по-прежнему странно смотрит и нервно перебирает в руках концы волос. Наверное, она куда-то торопится, думает Стив, и мгла внутри согласно кивает. Наверное, она всё-таки хочет уехать с Байерсом…       — Ты же поедешь с ним, да? — Стиву жизненно необходимо выяснить этот вопрос прямо сейчас, пусть даже ответ ему и совершенно не понравится. — Ты хочешь уехать с Джонатаном Байерсом? Поэтому не можешь остаться со мной?       Эдди прикусывает нижнюю губу — как всегда, слева — и снова сводит брови на переносице, выглядя озадаченной. Стив выжидающе смотрит на неё снизу вверх, напряженно моргая: в глаза будто насыпали песка — именно поэтому он терпеть не может спать в линзах. Он даже не ждёт её ответа — ведь он всё понимает и так. Он вообще прекрасно умеет понимать без слов, что бы там ни думали о его умственных способностях…       — Нет, Стив, я просто поеду домой. Дядя наверняка уже меня заждался… — в голосе Эдди Стив не слышит фальши, но туман твердит, что верить ей всё равно не стоит       — Вы все уезжаете с Байерсом. Сначала Нэнси, теперь ты… Вы все оставляете меня одного, — Стив слышит собственный голос будто со стороны. В нём уже нет боли или обиды — только сухая констатация фактов и смирение. На мгновение ему кажется, что он снова в той самой ванной на хэллоуинской вечеринке, и Нэнси, с похожими на размытую кровь пятнами на груди, ставит крест на их распланированной им и, несомненно, счастливой жизни. Едва заметное движение век, водоворот тумана, — и он перемещается в другую ванную, ледяную и безликую, и смотрит на единицу, выпавшую вопреки всем ожиданиям и статистическим вероятностям. Он трясёт головой, зажмурившись и понимая, что картинки перед глазами никогда не было, — и внезапно видит на обратной стороне век рыдающего Дастина и Эдди, безжизненно распростёртую на земле, в окровавленной белой футболке и с кровавой пеной на губах. Во рту ощущается металлический привкус.       Спальня начинает медленно кружиться, пока какая-то не тронутая туманом часть сознания буквально кричит Стиву, что картины, которые он видит, никогда не станут реальностью: что он лично выбросил максимум, что сам, путаясь в шнурках, затянул на Эдди кожаный корсет, который, возможно, и спас ей жизнь… А что до Нэнси в залитой пуншем кофте — что ж, всё получилось так, как получилось.       — Я тебя не оставляю и никогда не оставлю, — Эдди глубоко вдыхает и садится рядом с ним на кровать. Туман в голове будто бы становится чуть менее плотным. — Ты же понимаешь, что я не могу тебя оставить? Стив, я… черт, почему сказать это так сложно?       Она делает паузу, ломано улыбается и берёт его руку в свою. Стив, как утопающий за соломинку, вцепляется в тонкие пальцы, наслаждаясь последними, он уверен, минутами близости.       — Я… ношу твоего ребёнка. Я не уйду. Никуда не денусь, даже если попробуешь от меня избавиться, — Эдди хрипло смеётся, но Стив не слышит веселья в этом смехе. — Уже нет. Я, блядь, в предпоследнем подземелье… И я ужасно надеюсь, что ты проспишься и обо всём этом не вспомнишь… — заканчивает она вполголоса, и Стив мысленно царапает себе запястье до крови, рисуя воображаемый крестик, — чтобы не забыть. На мгновение он даже хочет поверить, что она говорит правду.       — Но это же Джонатан Байерс, надёжный и не… непоколебимый. Он намного лучше, чем я, он всегда поймёт и поддержит, на него по-настоящему можно положиться, — Стив слушает собственный голос, который совершенно ему не подчиняется, подстрекаемый мерзкой мглой, и отрешённо думает, что полтора года самоубеждения, что он всё-таки лучше Джонатана, что Нэнси, которая предпочла ему Байерса, не сравнивала их, а руководствовалась какими-то не поддающимися измерению соображениями, не принесли вообще никаких плодов. — А ты скоро поймёшь, насколько я ничтожен… что я вообще ни на что не годен… Что порчу всё, к чему бы ни прикоснулся…       Слова слетают с губ сами собой — с котла, два с половиной года бурлившего под крышкой, эту крышку наконец-то срывает, сносит тщательно, камень за камнем возведённую плотину, и если бы туманы могли смеяться, то тот, который сейчас клубится в голове Стива, определённо бы хохотал. Самому Стиву совсем не больно и не страшно — выворачиваясь наизнанку, вытряхивая из самых затхлых глубин души пыльную и плесневую труху, он чувствует себя невесомым, пустым и бесполезным.       Как туман.       Как однажды сказала Робин, правду говорить легко и приятно… Ему не особо приятно, но и вправду легко.       — Стиви, не заставляй меня ругаться: здесь всё-таки дети, — Эдди переплетает их пальцы — так же, как утром, в машине, но сейчас у него нет сил поднести её руку к губам. Тогда, миллионы часов назад, он должен был просто поцеловать ей тыльную сторону ладони, а не смущаться и не дуть, как дурак. Он всегда делает недостаточно, и поэтому всегда остаётся один… — Ты сам не понимаешь, какой ты. Насколько ты смелый и самоотверженный… Ты всегда готов прийти на помощь и защитить других, ты совсем не думаешь о себе, отвозишь ли ты Бакли к семи утра в школу, когда у тебя вечерняя смена, или торчишь на парковке и ждёшь, когда мы добьём очередного несуществующего монстра… И это я не говорю о монстрах реальных. Я никому не говорила, но я тогда прыгнула в озеро только потому, что знала: в том измерении, где ты, безопаснее, чем там, где тебя нет… И, знаешь, я открою тебе очень большой секрет, который уже и не секрет вовсе, — Стив против воли хихикает над очевидно нелепой формулировкой, — у нашего проклятья будет самый лучший отец…       И Эдди неожиданно кладёт его руку ладонью себе на живот, под футболку, и накрывает своей. Где-то в дальнем уголке сознания Стива бьётся, что в его умной книге сказано: в десять недель со стороны заметить изменения ещё сложно — но он готов поклясться, что уже может что-то почувствовать. Ему хочется прижаться к животу Эдди губами, зарыться в него лицом и говорить, как он ждёт их проклятье, что оно — часть его мечты, сбывающейся, может быть, не так, как он планировал, но ведь и не хуже… но внезапно оказывается, что у него совсем нет на это сил. Это всего лишь подачка напоследок — так зачем продлевать агонию?       — Но ты всё равно уйдёшь? — едва слышно шепчет Стив, отворачиваясь к другой стороне кровати, но не меняя положение руки. Песок в глазах неожиданно куда-то исчезает, а в груди становится тяжело и тесно, будто скапливается давно ждущая своего череда волна. — Все уходят. Робин выберет свою Вики, Нэнси — Байерса, Хендерсон — тебя. Отец всегда выбирает работу, мама — отца, а бабушка — своих черно-белых призраков…       — Ты не назвал меня, Стив, — Эдди мягко высвобождает свою руку из-под его и гибким движением перетекает ближе. Её волосы слегка щекочут ему щёки и вызывают у тумана странное беспокойство. — Я. Я выбираю тебя. Я уже выбрала тебя, помнишь, большой мальчик?       От её слов, близости, запаха кувшинок и ощущения мягкой и упругой кожи под пальцами Стива ведёт, и он отчаянно хочет верить в слова Эдди, но назойливый внутренний голос, подначиваемый заметно ослабевшим туманом, продолжает повторять, что всё это случайность, что Эдди выбрала его не ради него самого.       — Там больше никого не было. — Он тяжело сглатывает и пытается пожать плечами, но безуспешно. Эдди яростно сверкает глазами — он понимает это даже в полутьме спальни — и, кажется, шипит что-то типа «укушу». Стиву становится жарко, воспоминания, почти сразу загнанные куда-то глубоко, выплывают на поверхность, и он вываливает то, что мучит его все эти два месяца. — И то я умудрился всё испортить… Целых три раза…       — Почему три? — озадаченно переспрашивает Эдди, и Стив судорожно начинает думать, не забыл ли он о ещё каком-то своём провале. Кажется, всё-таки нет…       — Тебе было больно… Я порвал презерватив и… Тебе так и не было хорошо… — он горько улыбается, чувствуя непонятное облегчение, и закрывает глаза, не желая смотреть, как она уйдёт, непременно громко хлопнув дверью, и больше никогда не вернётся…       — О господи, Стиви… — Эдди не только не уходит, но словно придвигается ближе — во всяком случае, её голос звучит почти у него над ухом, и Стив медленно плавится в нём, замечая, как где-то в районе затылка зарождаются едва заметные мурашки, от чего в голове постепенно начинает проясняться. — Первое — ёбаная биология, нахер никому не нужный атавизм, мы ничего не могли с этим сделать. Второе — танго танцуют двое, точка. …Чёрт, я же собиралась начать меньше материться…       — Если что, уши у ребёнка формируются на девятой неделе, но слышать что-то он начнёт на восемнадцатой, — Стив, чувствуя непонятную радость от того, что хоть что-то знает и может поделиться недавно полученной информацией, всё-таки осмеливается приоткрыть глаза — и первое, что он видит, это улыбка Эдди, такая же мягкая, как в день, когда они впервые слушали сердце своего фамильного проклятья. Он не заслужил того, чтобы она улыбалась… — Ещё есть время отвыкнуть, почти два месяца…       — Ты же проконтролируешь, правда? — Эдди склоняется над ним так, что её волосы будто отгораживают их обоих от всего остального мира, они щекочут ему уши и щёки, и только сейчас Стив начинает думать, что, возможно, она не уйдёт, когда Эдди продолжает: — Ну, а последнее ты вполне можешь исправить…       — Как? — Стив недоумённо хмурит брови, и по комнате рассыпается серебряный смех, весенним ветром сметающий последние ошмётки затхлого тумана.       — Стив Харрингтон, какой же всё-таки ты у меня дурак, — тянет Эдди, касаясь своим лбом его, и это прикосновение ощущается в тысячу раз лучше всех поцелуев, что у него были.