Часть третья. Уроки домоводства. Урок первый. Неукоснительно выполняйте врачебные рекомендации

      По подоконнику кухонного окна дождь стучит почему-то громче, чем по крыше спальни. Стив скользит взглядом по букету, в поисках которого чуть было не опоздал на свадьбу, смахивает со столешницы конфетти и ставит чашку на освободившееся пространство, почти ожидая, что сейчас на его кофе — ему как раз захотелось сварить его покрепче и не добавлять молоко — покусится Эдди. Но он слышит, как сверху продолжает шуметь душ, а значит, ещё есть время, чтобы спокойно допить эту чашку и сделать себе и жене новую партию, уже с молоком.       Жене.       Стив перекатывает слово на языке, пытаясь привыкнуть к тому, как оно ощущается. По-хорошему, ему надо привыкать не только к словам, но тихим пасмурным утром после удивительно спокойной ночи ему не хочется рефлексировать, хочется только бездумно пить восхитительно-горький кофе и заедать его оставшимся с вечера пирогом — и ждать, когда Эдди наконец-то спустится вниз.       Стив не любит ждать, но в ожидании подобного рода находит определённую прелесть: ведь это то, что точно случится, причём в ближайшем будущем…       По лестнице шлёпают босые ноги, и Стив одним глотком допивает кофе. Ему немного неловко из-за того, что он обманывает Эдди, пусть и в такой мелочи, но медицинские рекомендации твердят о том, что кофеин необходимо ограничить — а сама Эдди к разного рода ограничениям относится крайне отрицательно. Стив ёжится, вспоминая сцену с шампанским и её взгляд.       Шаги затихают, но в кухню так никто и не заходит. Стив ведёт лопатками, чувствуя странный зуд, будто бы мурашки, но легче, и догадывается, что Эдди наблюдает за ним из арки — она иногда так делает, когда думает, что он этого не замечает. Стив нарочито медленно достаёт из холодильника блюдо с последней порцией малинового бакла, когда натыкается взглядом на плотный конверт из желтоватой бумаги, отправленный из клиники доктора Коэн на его имя. Его доставили накануне, и Стив едва проглядел вложенные в него документы — в перерывах между бритьём, сражением с «бабочкой» и осознанием того, что совершенно забыл про свадебный букет. Он снова перебирает бумаги, просматривает данные анализов, почти ничего не понимая, а затем на столешницу планирует листок из блокнота, исписанный крупными угловатыми буквами.       — Эдди? — вполголоса окликает Стив, забыв, что хотел крикнуть погромче, будто не знал, что она смотрит на него из коридора. — Тут доктор Коэн пишет, что нам крайне желательно зарегистрироваться в мемориальной больнице до двенадцати недель…       — Отличное место для медового месяца, — слегка нервозно хмыкает Эдди, забираясь с ногами на барный стул. Интересно, как скоро она поймёт, что гораздо удобнее сидеть прямо на столешнице? — Когда поедем?       — Если ты не имеешь ничего против, можно после завтрака. Отделение планирования семьи работает с семи до полудня, первый визит без предварительной записи, — Стив ставит перед Эдди кружку с кофе и придвигает остатки пирога. — Не смотри на меня, доктор Коэн была так любезна, что вложила их информационную листовку.       — А продолжить… наблюдаться у неё нельзя? — Эдди обхватывает кружку ладонями и зябко передёргивает плечами. — У меня же теперь есть полноценная страховка и всё такое, правда?       — Увы, — Стиву больно видеть, как в глазах Эдди гаснет робкая надежда, но он не хочет её обманывать, — миссис Джудит не ведёт беременность, она нас ещё в первый раз предупреждала.       — Значит, мемориальная, — Эдди ослепительно улыбается бледными губами. — Кстати, ты… Ты обнимал меня утром.       Стив надеялся, что они оба сделают вид, что утром — да и ночью — не произошло ничего особенного, но Эдди слишком пристально смотрит на него из-за кружки с кофе.       — Прости, я нечаянно, — отвечает он, чтобы сказать хоть что-то, — просто, знаешь…       — Когда мы спим, мы не можем себя контролировать? — подсказывает Эдди, наклоняя голову к плечу и улыбаясь одними уголками губ. Кажется, она не злится.       — Да, — Стив выдыхает с облегчением, как за соломинку хватаясь за её версию: ведь не признаваться же, что он обнимал её, полностью отдавая себе отчёт в своих действиях, — конечно. Но я постараюсь больше не…       — Наоборот, — Эдди тянет прядь волос к губам, её глаза под чёлкой смотрят на Стива с неожиданной робостью. — Если хочешь, то…       — Конечно, хочу! — не дослушав, отвечает Стив и сразу же пристыженно замолкает, чтобы не спугнуть её. Эдди прячет лицо за волосами, но он видит, что она улыбается. — Извини, ты не договорила…       — Можно считать, что договорила, — Эдди делает большой глоток и с укоризной качает головой: сегодня кофе в её порции получилось исчезающе мало. — Просто так… я лучше всего чувствую, что не одна…       «Ты и так не одна», — хочет возразить Стив, но внезапно понимает, что Эдди просто цитирует его собственный рецепт борьбы с кошмарами, а она продолжает:       — А ещё вроде бы уже примерно через месяц с небольшим наше «проклятье»…       — Подарок, — вспоминает Стив слова доктора Хайзенберг.       — Подарок, — Эдди снова несмело, но светло улыбается, — начнёт пинать меня изнутри, и я не чувствую себя вправе страдать от этого в одиночестве…       Стив уже знает, что мать чувствует шевеления ребёнка примерно за пару месяцев до того, как это становится очевидно окружающим, но предпочитает в этот раз не делиться информацией. Он просто будет стараться тоже хоть что-то почувствовать — и пока не думает, насколько может всё усложнить регулярный физический контакт… ***       — Нам на четвёртый этаж, — говорит Харрингтон, возвращаясь от окошка справочной, но когда Эдди делает шаг к лифту, почему-то не идёт за ней.       — Я по лестнице, если что. Ты наверняка доберешься быстрее, подождёшь меня там?       Эдди бросает тоскливый взгляд в сторону призывно раскрывающихся дверей, но решение принимает быстро.       — Окей, тогда я тоже, — она не большая любительница ходить по лестницам, но до четвертого этажа как-нибудь доковыляет. А по дороге, возможно, Харрингтон расскажет, какие у него счёты с лифтами. Вряд ли это Изнанка — неужели злые русские?       Вопрос неожиданно попадает в цель: Стив бледнеет и оглядывается, хотя лестница выглядит не просто пустой, а так, будто её не использовали по меньшей мере несколько десятилетий.       — Мне не нравится, когда я не могу ничего сделать, — а если лифт поедет куда-то не туда, сделать я ничего не смогу. — Стив поджимает губы, придерживая перед ней дверь четвёртого этажа, и Эдди решает прекратить расспросы.       Очередной бланк, куда надо вписать её и Харрингтона данные, Эдди заполняет практически на автомате, запнувшись только на своей новой фамилии. Хорошо, что М исправляется на H довольно легко — не хотелось бы привлекать внимание регистраторши и просить ещё один лист, она и так смотрит чересчур пристально. Возможно, это её бывшая одноклассница — у Эдди их втрое больше, чем должно было быть у нормального человека. На обороте формы вопросы сложнее: Эдди не имеет представления ни о собственном весе при рождении, ни о способе, которым появилась на свет. Вроде бы у мамы не было шрамов на животе — значит, надо ставить галочку в окошке «вагинальные роды»? В коридоре заняты почти все кресла, есть несколько нервных мужчин — Стив по сравнению с ними держится с королевским достоинством, и Эдди с удивлением замечает за собой что-то типа гордости, — но большинство посетительниц — явно беременные женщины. Эдди машинально скользит рукой под футболку — сегодня, для разнообразия, это Slayer. Она неожиданно чувствует себя самозванкой.       — Миссис Харрингтон, прошу пройти на осмотр, — объявляет медсестра минут через двадцать ожидания, и Эдди дёргается только после того, как Стив многозначительно откашливается. Женщина держит в руках пухлую папку — сколько же бумаги перевели в Хоукинской мемориальной на перечень её болячек… Стив встает первым, Эдди машинально берётся за протянутую руку, хотя ей совершенно не нужна помощь, чтобы подняться с неудобного кресла. От обилия белого цвета в голове привычно начинает шуметь.       Это всего лишь рутинный осмотр, но без него нельзя. Надо потерпеть.       Терпеть приходится и небрежно всунутый в руку стаканчик — медсестра выразительно кивает в сторону туалета, когда Эдди делает шаг к кулеру, — конечно, будет больничный экспресс-тест, здесь ей на слово никто не верит, — и несколько взятых пробирок крови. Кажется, все считают, что у беременных она лишняя. Плотно прижимая кусочек пластыря к сгибу локтя и стараясь не испачкать одежду, Эдди наконец-то доходит до смотровой.       Крошечный закуток, отделённый тканью в едва заметную полоску, с трудом вмещает их троих — кажется, у кого-то слишком широкие плечи. Эдди взвешивают, потом измеряют рост — и всё это в гробовой тишине, даже в сторону кушетки с прилаженным рядом аппаратом УЗИ ещё одна медсестра — или это уже узи-техник? — кивает молча. Монитор повёрнут так, что ей видны только сероватые тени, но Эдди надеется, что Стив, мнущийся в изножье кушетки, сможет рассмотреть больше. Гель неприятно холодит, предложенной после осмотра салфетки оказывается недостаточно, чтобы стереть всё, и Эдди морщится, натягивая эластичный пояс на липкую кожу.       — Доктор Уэзер ждёт вас, вторая дверь налево в конце коридора, — та же медсестра, что провожала их в смотровую, забирает у по-прежнему молчаливой узистки заполненные бумаги и распечатки и ведёт их в сторону означенной двери. Доктор Уэзер оказывается сухопарой женщиной неопределенного возраста, неуловимо напоминающей миссис о’Доннелл. Кажется, это не сулит ничего хорошего. Врач просматривает информацию от узи-техника, пробегается взглядом по заполненной анкете — Эдди готова поклясться, что ищет ошибки и неправильные конструкции, — затем переводит взгляд на неё.       — Сколько, получается, вам полных лет? — Эдди уверена, что человек, получивший диплом врача, может самостоятельно посчитать, сколько в июне 1986 года полных лет тому, кто родился в феврале шестьдесят шестого, но замечание проглатывает.       — Двадцать.       — То есть это не подростковая беременность? — доктор Уэзер выглядит несколько сбитой с толку, но Эдди, как бы ни хотела её порадовать, уже почти полтора года не тинейджер.       — А отец считается? — влезает Стив с дурацкой улыбкой. — Если что, мне ещё девятнадцать.       — Нет, — доктор кривится и возвращается к бумагам, затем берёт со стола что-то наподобие картонного круга и вертит его в руках. — Четырнадцатое марта, это двенадцатая неделя… Почему вы решили обратиться к нам?       Эдди отводит взгляд от белой униформы, пытаясь собраться с разбегающимися мыслями. «Тебе не двенадцать, ты в Хоукинсе, тебе не скажут ничего страшного и не разнесут то, о чём бы ты сама не хотела говорить», — как мантру повторяет она про себя, прежде чем ответить.       — У нас порвался презерватив, и после задержки я решила сделать тест. Положительно. Потом ещё узи в частной клинике…       Слова слетают с пересохших губ неожиданно легко — всё-таки они достаточно тренировались в озвучивании своей легенды. Стив с готовностью протягивает конверт с предыдущим снимком узи, что совершенно не интересует доктора Уэзер, которая достает тонометр. Эдди послушно протягивает левую руку, ощущая, как слегка немеют пальцы на правой. Впрочем, в мемориальной это обычное дело.       Тонометр в руках врача сменяется измерительной лентой.       — Поднимите футболку и приспустите джинсы, — командует она. Эдди выполняет указание, стараясь, однако, не слишком сильно обнажать поясницу, и думает, почему все эти манипуляции нельзя было сделать в смотровой.       — Живот уже наметился и вы решили перейти джинсы для беременных? В неполных 12 недель? — женщина измеряет объём талии и пишет что-то в медицинской карте.       — Не люблю, когда дискомфорт доставляет ещё и одежда, — всё-таки сдерживаться у неё получается хреново. — А что, это плохо?       — Просто по первородящим в 12 недель еще не видно, что они в положении. Это точно ваш первый ребенок?       — Кажется, кто-то намекает, что ты должна основать новую религию, — шепчет Стив, но Эдди не смешно. Шум в ушах становится громче. В Хоукинской мемориальной её разговоры с врачами всегда сворачивают на одни и те же рельсы, и какой глупостью было думать, что новая фамилия или шикарная страховка что-то изменят.       — Утренняя тошнота? Рвота? — Эдди почти уверена, что все эти вопросы были в анкете, но сил на препирательства становится всё меньше.       — Почти нет. Точнее, считанные разы за всё время, — после переезда в дом Харрингтонов и нормального ночного сна Эдди действительно не может вспомнить, когда её рвало в последний раз. А то, что её тошнит каждый раз, когда она открывает холодильник, наверняка ничего не значит.       — Плохо. Наличие токсикоза — главный признак того, что ребенок развивается правильно и ему хватает гормонов и питательных веществ. Впрочем, с вашим анамнезом…       — А что с ним не так? — неожиданно взвивается Стив. — Моя жена выполняет все необходимые рекомендации, пьёт витамины и сбалансированно питается, мы отказались от вредных привычек…       Эдди вспоминает шампанское накануне — но ведь она его действительно не пила, даже губами вроде бы не касалась. А её последняя сигаретная затяжка была в день, когда она решила обратиться за помощью к Нэнси Уилер…       — Молодой человек, передо мной медицинская карта миссис Харрингтон, урожденной мисс Мансон, со всеми отметками, в том числе о кетамине.       — Я не пила кетамин после того, как узнала о беременности, — голос на последнем слове предательски срывается.       Справедливости ради, она не пила кетамин ни разу с момента, как ей его выписали, хоть и исправно получала его последние два с половиной года, но об этом в Хоукинской мемориальной знать точно не обязательно.       — Хорошо, но вы употребляли его раньше, а ещё вели, мягко говоря, не самый здоровый образ жизни. К тому же, есть клинические данные, что именно токсикоз является основным признаком здоровой беременности…       — А как вы тогда объясните, что примерно треть женщин с ним вообще не сталкивается?..       — Пойдем… — Эдди тянет Стива за запястье. Пелена перед глазами становится гуще. — Не надо…       — Поменьше читайте новомодных книжек от неспециалистов, молодой человек, — бросает доктор Уэзер, что-то черкая в их бумагах. Кажется, это называется «парфянская стрела». — Вот рецепт на витамины для второго триместра, явка через месяц, тогда же повторное узи… если будет что смотреть.       Последние слова врача теряются в монотонном гуле. Чувствуя, как немеют ноги, Эдди поднимается со стула — на этот раз протянутая рука оказывается как нельзя кстати. Стив продолжает что-то говорить — она понимает это по его шевелящимся губам и активной мимике. Лица ожидающих в коридоре пациенток и их сопровождающих сливаются в белые пятна — такие же белые, как всё вокруг. Ощущение собственной неуместности накатывает волнами. Она самозванка по всем пунктам — в дурацких штанах, в отделении планирования семьи, в шикарном особняке в Лох-Нора…       И плевать, что дурацкие штаны почему-то страшно удобные, а особняк уже хочется называть домом.       — Эдди, посмотри на меня! — из мутной белизны неожиданно возникает одно яркое пятно — знакомого тёплого янтарного оттенка. Эдди с трудом фокусирует взгляд. Вслед за слухом и зрением возвращается осязание — вместе с ощущением крепких рук, держащих её за плечи. — Всё хорошо, не произошло ничего страшного, на мониторе всё было в порядке: 153 удара в минуту, и, мне кажется, э-э-э… оно уже двигалось…       «Не называй его… или её «оно», — хочет сказать Эдди, но изо рта вылетает совсем другое:       — Мне не надо делать ничего сверхъестественного… Всего лишь не пить, не курить и не забывать про эти грёбаные витамины из Блумингтона. И даже с этим я не могу нормально справиться. Правильно говорила тётя — я бесполезна… Хуже того, от меня один вред…       Кажется, она никогда до этого момента не признавала тётину правоту. Слова вырываются, обгоняя друг друга, дыхания не хватает, нос почему-то закладывает, а голова начинает кружиться, но не так, как с ней иногда бывало в последние недели. Хватка на плечах становится сильнее.       — А еще у меня закончились варианты ужинов… А там в холодильнике лежит ёбаная ры-ы-ыба… и я нихера не знаю, что с ней делать… И поэтому задвинула подальше к стенке… и её придётся вы-ы-ыбросить…       Признаться про рыбу почему-то представляется самым важным.       — Бедная… — шепчет Стив прямо в чёлку, которой опять не хватает, чтобы спрятать глаза. — Хочешь, вечером приготовим эту ёбаную рыбу вместе?       Эдди шмыгает забитым носом. Харрингтон что, действительно дурак?       Приглушённый свет сменяется резким и бьющим в глаза — оказывается, они всё это время были в лифте. От понимания того, что её истерику видел только один свидетель, становится чуть легче. Нос постепенно начинает дышать, и она ощущает запах выпечки и картошки фри. По стеклянным дверям с бессмысленными надписями, желающими здоровья и хорошего дня, Эдди делает вывод, что они каким-то образом добрались до больничного кафетерия.       — Подождёшь меня пару минут? — Харрингтон бережно усаживает её за столик в дальний угол. К счастью, почти все соседние столики пустуют: завтрак уже прошёл, а до обеда ещё достаточно времени. — Держи, кстати.       В руках Эдди неожиданно оказывается пачка бумажных платочков совершенно небольничного вида. Думать об их происхождении не хочется — знать, что Стив готовился к её истерикам, неприятно.       Он возвращается раньше, чем через обещанные две минуты, протягивая картонный стакан с чем-то горячим. Эдди машинально берёт его, по запаху понимая, что это какао, и краем сознания отмечает, что, несмотря на температуру напитка, пальцы Стива еще холоднее её собственных. Отдав стакан, Харрингтон снова испаряется в неизвестном направлении. Эдди отстраненно думает, что будет не против, если Стив разнесёт к чертям всю Хоукинскую мемориальную. Хотя бы четвёртый этаж. Хотя бы кабинет этой… Уэзер?       И ещё картотеку.       Снова слегка немеет правая рука. Эдди машинально переводит взгляд на едва заметные под чернилами татуировки белые шрамы. Кости, которые оттуда торчали, почему-то казались ей не белыми, а желтоватыми, но тогда её больше заботили не они, не опасно нависший над ней рекламный щит и даже не пронзительные крики матери с водительского сиденья, а то, что пальцы неожиданно отказывались шевелиться.       Хотя два с лишним года назад было куда хуже, чем в семьдесят восьмом, — хотя и без крови, взвизгов сирены спасателей и открытого перелома запястья. Был просто зелёно-оранжевый коридор Хоукинс-хай, уже без рождественских украшений, но ещё не завешенный безвкусными сердечками ко дню Святого Валентина, а потом — безликие кабинеты Хиггинса и о’Доннелл. Второй семестр её первого выпускного курса, самое начало — когда Эдди ещё верила, что её путь к диплому будет таким же, как у одноклассников.       Странности тогда начались от самых дверей. Успешно бывающая невидимкой, когда ей надо, Эдди старалась не ёжиться под неожиданно пристальными взглядами перешептывавшихся однокашников, которые если и отвлекались от её разглядывания, то только чтобы сунуть нос в непонятный листок бумаги.       Этих бумаг было в избытке: и в руках у школьников, и на стенах, несколько листов уже валялось под ногами. Эдди сорвала один со стены — и чуть было не споткнулась на ровном месте.       Это были данные с её последнего медосмотра: несовершеннолетняя, находящаяся под опекой, она была вынуждена проходить его перед началом каждого учебного года. Казалось, что там не было никаких компрометирующих сведений — но взгляд сам собой зацепился за пять букв с тремя восклицательными знаками, ещё, как назло, и подчёркнутыми.       Эдди понимала, что, как бы ни были тупы одноклассники, они поймут, что это не её знак зодиака.       Интересно, как и когда они это провернули?       Вопрос «кто» не стоял: доступ к медицинским данным из старшеклассников точно имела Меган Хёрст… которая, по странному совпадению, почему-то очень не любила Эдди Мансон.       Вряд ли эта нелюбовь была связана с шуткой о сходстве её фамилии с названием клиники для душевнобольных, да?              Эдди скомкала в кулаке бумагу и отбросила её в сторону. Разглашение личной информации — далеко не самое плохое, что случалось в её жизни.       Хотя, наверное, следовало послушать внутренний голос и прогулять целый день: без главной героини срыв покровов получился бы далеко не таким эффектным — но, с другой стороны, именно сегодня о’Доннелл планировала устроить итоговую контрольную, от которой зависела если не судьба самой Эдди, то судьба её диплома точно. А внутренний голос советовал прогуливать примерно всегда.       До двери кабинета английской литературы оставалось ещё прилично. Она никогда не думала, что коридоры Хоукинс-хай такие длинные.       — Что, Мансон, неужели это правда? Ты продала душу дьяволу, чтобы он подлатал твою дырку? — а вот и первый всплеск типичного для старшеклассников остроумия. Такую подачу она отобьёт с лёгкостью.       — Нет, сладкий, забыл? Мы с ним сторговались на твоем очке!       В коридоре раздались приглушённые смешки. Кажется, за время, что её не втягивали в разнообразные школьные скандалы — полгода? год? — все успешно подзабыли, что Эдди Мансон лучше не попадать на язык.       Ответной реплики не последовало, пауза казалась подходяще драматичной, и Эдди тогда почему-то решила, что настало время высказаться и ей:       — Грёбаный Иисус Христос, придурки, что с вами не так? Вы четыре года называли меня шлюхой, а теперь недовольны тем, что в восемнадцать я девственница? Но в старшей школе на этот вопрос невозможно ответить правильно. Девушка всегда будет не такой, как надо: ты или шлюха, или ущербная — уродина, фригидная, лесбиянка, феминистка, нужное подчеркнуть. А переход из одной категории в другую осуществляется мгновенно, буквально…       Её пламенную речь тогда прервали редкие аплодисменты. Незнакомая учительница с короткой стрижкой иронично улыбалась, рядом с ней, покрытая красными пятнами, закипала о’Доннелл: оказалось, что Эдди успела дойти до её кабинета.       — Отлично сказано, мисс, не по форме, но по сути…       Эдди уже готовилась сделать реверанс в благодарность за высокую оценку своей речи, как от потрясения оправилась о’Доннелл:       — К директору, Мансон, немедленно! За сквернословие и… и… богохульство!       К сожалению, в кабинет Хиггинса незнакомая учительница за Эдди не последовала.       Директор не сказал ничего, что Эдди не ожидала бы от него услышать. Что нецензурная брань в стенах школы недопустима, а за упоминание имя божьего не только всуе, но и в подобном контексте — вместе с лесбиянками и феминистками, что ли? — Эдди обязательно попадёт в ад — будто бы она с полного согласия администрации не была председателем школьного клуба с названием, которое буквально означало «Адское пламя». Что медицинская информация обычной ученицы из трейлерного парка не является сколько-нибудь серьёзной тайной, а значит, разбирательства не будет. Что сама Эдди, с её репутацией, должна ещё и благодарить неизвестного «доброжелателя» — наверное, за рекламу?       В ответ на язвительное уточнение мисс о’Доннелл презрительно смерила её взглядом сквозь огромные очки, а директор Хиггинс неодобрительно поджал и без того почти неразличимые губы:       — Мисс Мансон, не с вашими баллами нарываться на отстранение от занятий. Я прекрасно осведомлён о том, что сегодняшняя контрольная работа — ваш последний шанс на положительную оценку, и наш — распрощаться с вами в конце этого года.       О’Доннелл, как под конвоем провожая её в класс, молчала. Контрольная началась на десять минут позже, все по-прежнему смотрели на Эдди — кто с недоверием, кто — с брезгливым любопытством, а кое-кто — в основном, конечно, забитые отличницы с передних парт — с чем-то типа робкого восхищения. Пусть так — может, из-за её слов хотя бы кто-то откажется дать на выпускном очередному придурку, поняв, что эта задачка никогда не сойдётся с тем ответом, который ждут…       Эдди криво улыбнулась, расправила плечи и вчиталась в уже лежащий на парте перед ней бланк с заданием. Первый вопрос был по «Сердцу тьмы» — Эдди Конрада читала, хотя и не впечатлилась, — «Пигмалион» тоже не внушал опасений. Хуже всего была «Алая буква», но и по ней Эдди могла выдавить из себя коротенькое эссе. Ей и нужно всего-то С с минусом… Она уже потянулась, чтобы взять ручку, которая лежала рядом с бланком, — ничего своего на контрольные о’Доннелл приносить было нельзя… но ручка не взялась. Пальцы беспомощно подёргивались, но сгибаться отказывались.       Что было дальше, Эдди помнила плохо, будто не очень интересный фильм, который смотрела урывками. Простая синяя ручка из супермаркета и собственные дрожащие пальцы над ней. Визгливый голос о’Доннелл, напоминающий про то, что половина времени истекла. Попытка взять ручку левой рукой — и сразу замечание тем же визгливым голосом. Демонстративно сданная одной из первых контрольная — чистый лист, даже без подписи. Потом были тесты в медкабинете, сменившая онемение жгучая боль в запястье и паника в глазах школьной медсестры, Хоукинская Мемориальная и первый рецепт на кетамин.       И странный тип с бегающими глазами, за две сотни купивший у неё всю пачку таблеток прямо возле аптеки.       Точный диагноз ей тогда так и не поставили — списать всё на открытый перелом почти шестилетней давности и повреждение нервов после него казалось очевидным. Справки от медсестры и из больницы о’Доннелл демонстративно порвала, не разрешив пересдать контрольную, а Эдди так же демонстративно не появлялась на её уроках до конца учебного года. Хиггинс, когда встречался ей в коридорах, выглядел по-пасторски постно — впрочем, как всегда. Реабилитолог, к которому тётушка буквально выгрызла направление, разводил руками и рекомендовал заняться лепкой или вышиванием — Эдди, едва пальцы начали хоть слегка шевелиться, взялась за гитару — сначала свою старушку-драконобоицу, а потом дядя очень кстати подарил ей на совершеннолетие и авансом в честь окончания школы её малыша. К другому подарку на восемнадцатилетие, татуировке от Рика, кисть двигалась уже сносно, полная чувствительность вернулась к летним каникулам. А учительницу, поаплодировавшую её пламенной речи, Эдди встретила в следующем учебном году на новом для себя курсе химии, куда записалась только чтобы получить хоть одно общее занятие со Стивом Харрингтоном и из-за которого не смогла закончить и в восемьдесят пятом…       Лёгок на помине, Харрингтон возвращается именно в тот момент, когда Эдди вспоминает про химию. Какао в чашке убавилось едва ли на треть, слёзы ушли, оставив после себя пустоту и дурацкий, уже совершенно ненужный вопрос: видел ли тогда Стив выписку из её медкарты?       — …Так, тут новые витамины, лосьон от растяжек — кокос и лаванда, сказали, уже может пригодиться, не знал, что тебе больше понравится, поэтому взял оба, — и мягкая зубная щётка…       На последних словах Стив отводит глаза, и Эдди просто не может не заглянуть в бумажный пакет с логотипом местной аптеки. Там обнаруживаются две больших бутылки означенных лосьонов, пластиковая банка — в этот раз с неё можно не отклеивать этикетку — и щётка.       Розовая.       Эдди приглушённо фыркает, вертя её в руке и раздумывая, стоит ли как-то комментировать этот несомненно изысканный выбор, когда Стив добавляет, будто бы оправдываясь:       — Просто это наиболее близкий к лиловому цвет, что там был, — он виновато улыбается и снова протягивает Эдди руку. — Поехали?       Он не уточняет, куда, а сама Эдди не спрашивает. Странно — скажи ей кто-то даже месяц назад, что она без лишних вопросов поедет куда-то со Стивом Харрингтоном, она бы в лучшем случае посмеялась. Даже месяц назад — когда в мэрии уже лежало их заявление на регистрацию брака.       В БМВ Эдди почти совсем отпускает. Наверное, это неудивительно — за прошедший месяц она успела привыкнуть к машине Стива. А может, её немного — совсем чуть-чуть, даже и внимания обращать не стоит — греет мысль о маленькой носатой летучей мышке, приколотой на солнцезащитный козырек с водительской стороны.       — Мне кажется, она просто расстроилась, что мы не попали в статистику подростковых беременностей, — небрежно замечает Стив, выруливая с парковки Мемориальной, и Эдди против воли улыбается. Через несколько минут они сворачивают в неприметный, но выглядящий знакомым переулок.             — Стивен, дорогой, я не ожидала вас увидеть раньше рождения малыша. Что-то случилось? — Доктор Коэн сама встречает их на пороге кабинета. В её тоне слышится беспокойство.       — Хоукинская Мемориальная, — отрывисто бросает Харрингтон, пропуская Эдди вперёд.       — К кому попали?       — Некая доктор Уэзер, — теперь в голосе Стива отчётливо слышится раздражение.       — О всевышний, — доктор Коэн действительно чуть ли не воздевает руки к небу — потолку из панелей, некоторые из которых светятся, — это худшее, что могло с вами случиться. Тильде Уэзер лучше бы прогноз погоды вести — было бы куда меньше вреда.       Эдди с трудом удерживает в себе кривую ухмылку — оказывается, им просто не повезло. А она-то посмела надеяться, что её доходящее до смешного невезение наконец взяло паузу.       К счастью, Харрингтон пересказывает детали их визита в Мемориальную самостоятельно — у Эдди нет ни малейшего желания снова соскальзывать в белую мглу. Доктор Коэн, волосы которой сегодня лежат ещё более неправдоподобно гладко, не перебивает его, только насмешливо кривит рот, тем самым неуловимо напоминая мисс Барнетт.       А Эдди ещё рассчитывала, что воспоминания о школе отпустят её в момент получения диплома…       — …Давно установили, что токсикоз — это вариант нормы, и только, — зычный голос Джудит Коэн возвращает её в низкое кресло белого кабинета. Скелет в медицинском халате будто кивает из дальнего угла. — Один из вариантов. Если он есть — хорошо, если его нет — еще лучше, можно жить и радоваться. Конечно, существует такая неприятная штука, как гиперемезис беременных, но, надеюсь, девочка, ты с этим не столкнёшься. Впрочем, ложись на кушетку, наверняка вы хотите своими глазами убедиться, что малыш в порядке. На таком сроке я уже как-нибудь разберусь и без Сары…       Эдди послушно ложится куда сказано и оголяет живот, всё ещё неприятно влажный после узи в Мемориальной. Наверное, странно, что семейный врач Харрингтонов упорно зовёт её девочкой — хотя не исключено, что она просто не запомнила её имя. Да и, в конце концов, на «девочку» Эдди отзовётся скорее, чем на «миссис Харрингтон-младшую».       — Ну что, дорогие мои, вот нос, вот хвост, — доктор Коэн одной рукой плавно водит датчиком по её коже, а другой указывает на экран. — Шучу, конечно, уже нет ни хвоста, ни жабр. Прекрасная детка, 11-12 недель. У вас сколько точно?       — Одиннадцать и четыре, — отвечает Стив раньше, чем Эдди начинает считать в уме. Оторвать взгляд от непонятного будто танцующего головастика на мониторе почему-то совершенно невозможно.       — Ну вот, всё прекрасно. Динамика у моего аппарата нет, сердечко послушать не получится, но можно на него посмотреть — вот здесь, видите?       На экране в указанном месте и вправду что-то пульсирует.       — Это оно… уже так двигается? — Эдди не узнаёт свой голос, слишком высокий и срывающийся.       — Очень задорный малыш… или малышка. — В голосе врача слышится улыбка. — Надеюсь, это успокоит вас до первых шевелений. С учетом того, какая ты худенькая, и плаценты по задней стенке можешь ждать их неделям к семнадцати…       Это меньше чем через полтора месяца, когда им уже точно-точно придётся всё рассказать Хендерсону и остальным. Эдди садится на кушетке и берёт протянутые Стивом бумажные полотенца — кажется, он отмотал половину рулона.       — Кроме того, о том, что беременность успешно развивается, свидетельствуют не только тошнота и рвота, — продолжает доктор Коэн немного менторским тоном. — Ты же наверняка заметила, что что-то в тебе самой изменилось, девочка? Вообще мы слишком редко спрашиваем у беременных, как они, врачей в первую очередь интересует ребёнок…       «Как ты, Бо?» — колокольчиком звенит в ушах голос Крисси. С их последнего разговора за ветхим столиком для пикника, кажется, никто не спрашивал у Эдди Мансон, как она. Эдди запрокидывает голову, делая вид, что у неё затекла шея, но обеспокоенный взгляд Харрингтона свидетельствует, что он, кажется, разгадал её нехитрый маневр. Она глубоко вдыхает и, для разнообразия, пытается ответить максимально честно, сосредоточившись на сиюминутных ощущениях.       — Я будто постоянно в каком-то желе… какая-то заторможенная: медленно соображаю, реагирую, даже двигаюсь…       — Это прогестерон, — доктор Коэн улыбается покровительственно, но почему-то не раздражающе. Эдди чуть ли не впервые в жизни чувствует себя так, будто правильно отвечает на экзамене. — Гормон, он защищает тебя от излишних волнений и делает всё, чтобы ребенку было максимально хорошо.       — А еще я говорю и делаю странные вещи, — фраза, как ещё одно самосбывающееся пророчество, срывается с губ будто бы против её воли.       Странные вещи — это и «во всех возможных мирах» в мэрии, и разрешение, данное Харрингтону на объятия… и вообще всё сказанное ею в спальне во время чересчур жёсткого прихода Стива. Особенно про то, что он может всё исправить, — где под всем имелся в виду их провальный первый раз.       Лучше бы он ничего из этого не запомнил…       Пожалуй, дать её поведению хоть какое-то оправдание могло только спасение репутации Бакли.       — …И это тоже гормоны и их стратегия выбора лучшего для малыша. А от себя могу добавить — ты имеешь полное право говорить и делать что хочешь, если это не причиняет вред тебе или ребенку. Вы сейчас вообще имеете право на всё — в рамках закона, конечно. Вкусно есть, вдоволь спать, делать то, к чему лежит душа, и не делать то, что не нравится. В общем, можете считать это врачебной рекомендацией.       Харрингтон кивает чересчур энергично. Интересно, потянет ли задвинутая к дальней стенке холодильника рыба, которую они, кажется, будут готовить вместе, на «вкусно есть»? Если, конечно, она ещё не протухла…       Этот самый прогес…терон — внутренний голос запинается на новом слове — совершенно не защищает её от лезущих в голову глупых мыслей.       — Наслаждайтесь жизнью, ребятки, — Джудит Коэн встаёт из-за стола, чтобы проводить их до двери. Рука Харрингтона, на сей раз почти горячая, снова совершенно ненавязчиво оказывается в её поле зрения — впрочем, без помощи встать пусть с удобной, но чересчур низкой кушетки было бы сложно. — Неважно, сколько у вас будет детей — один, трое или шестеро, самая большая разница всегда — между ни одного и одним. Так что у вас всего полгода с небольшим.       На упоминании шестерых детей Харрингтон слегка дёргается, саму Эдди тоже пробирает непонятный холодок, и последние слова доктора Коэн доходят до неё не сразу:       — …И, кстати, молодёжь, то, что вы наверняка хотели знать, но боялись спросить: ваша интимная жизнь никак не повредит ребёнку. Так что, повторюсь, наслаждайтесь!       Эдди спотыкается на ровном месте и в который раз радуется, что она почти никогда не краснеет. Какая, к чертям, интимная жизнь, доктор, если их цель — прожить бок о бок до того, как этот самый ребенок родится, а потом разбежаться? Ведь именно таков был план Харрингтона — чтобы всё было прилично и не во грехе?       Хотя по грехам скорее тётя Пэм или Карвер, наверняка до сих пор отдыхающий в Пеннхёрсте. А Стив просто поступает как «настоящий Харрингтон» — что бы он ни вкладывал в это понятие.       — Ну что, куда теперь? — преувеличенно энергично говорит Стив, придерживая перед Эдди тяжёлую дверь. Вероятно, он тоже решил сделать вид, что не слышал последних слов доктора Коэн, и Эдди ужасно благодарна ему за это, хотя какая-то часть глубоко внутри неё и хочет знать, что он думает по этому поводу. После полумрака коридора июньское солнце, сменившее утренний дождь, бьёт в глаза. — Домой?       — Не хочу домой, — Эдди взмахивает волосами, будто выбрасывая из головы все неуместные мысли — про врачебные рекомендации, шестерых детей и жизнь во грехе. Мгновение спустя она понимает, что под домом Стив точно подразумевал особняк — резиденцию — Харрингтонов в Лох Норе — и она тоже.       Трейлер дяди Уэйна она стала называть домом только на исходе первого года в Хоукинсе.       — Покатаемся? Или хочешь куда-то в конкретное место? — Стив открывает перед ней дверь «бимера» — это что-то новенькое. Нет, он всегда по-южному вежлив и даже обходителен, но такая забота начинает слегка раздражать. Эдди не развалится, если сама встанет с кресла или откроет дверь машины.       — А куда бы ты хотел? — решать самой нет никакого желания. Как всегда после панической атаки, Эдди чувствует себя неспособной на сколько-нибудь серьезную мыслительную деятельность и надеется, что Харрингтон придумает что-то самостоятельно.       — Есть одно местечко, — неопределённо тянет Стив в ответ. Эдди меланхолически пожимает плечами, заранее со всем соглашаясь: её начинает клонить в сон. Харрингтон, замечая это, с расспросами не лезет — в иные моменты он может быть довольно чутким.       Эдди настораживается только тогда, когда БМВ тормозит у магазина Мелвальда. Вряд ли это то самое местечко, что Стив имел в виду.       — Пойдёшь со мной?       Вопрос повисает в воздухе, потому что одновременно с ним Стив пытается что-то искать в ящике для перчаток — через ее колено. Эдди вжимается в кресло, в голове от мимолётного прикосновения к бедру чужой тёплой руки снова всплывает фраза про интимную жизнь.       Это какая-то ебучая магия — до… последней врачебной рекомендации даже его утренний стояк не смущал её настолько сильно.       — Окей, я схожу один, — Стив по-своему интерпретирует её замешательство, вытягивая из бардачка солнечные очки. Кажется, в его реплике скользят обиженные нотки.       Пока Харрингтон пропадает в супермаркете, Эдди рассеянно перебирает его немногочисленные кассеты: тишина почему-то начинает давить на уши. Какой у них с Бакли всё-таки похожий музыкальный вкус: Мадонна, Blondie, Дэвид Боуи, ABBA… Пожалуй, Боуи подойдёт.       По громыханию со стороны багажника Эдди понимает, что Стив вернулся, мягко говоря, не с пустыми руками, но ей, даже если вывернуть шею, всё равно ничего не видно. Кроме дурацкой соломенной шляпы, прилетающей ей на колени из открытой водительской двери.       — Это в комплект к зубной щётке? — фыркает Эдди, брезгливо разглядывая небрежно прикреплённые к шляпе розочки.       — А действительно, — Стив криво улыбается. — У них было только это. Но там, куда мы поедем, без шляпы никак.       — Надеюсь, не на озеро Влюбленных? — Эдди очень старается, чтобы голос не дрожал. — У меня нет настроения для ныряний.       — Боюсь, у меня теперь его никогда не будет. — Стив скупо улыбается, заводя машину. — К счастью, я не фанат погружений, да и Джордан в любом случае слишком мелкое, чтобы нырять.       — Джордан — это…       — Озеро к юго-востоку от города. Там довольно красиво, не Типпекано, конечно, но сойдёт, а главное — никаких людей на пару миль в округе.       — Это должно меня обрадовать или насторожить? — взять привычный насмешливый тон оказывается на удивление легко. Харрингтон снова кривит уголок рта в улыбке, но не отвечает, выруливая на непривычно оживленное шоссе.       Наверное, ехать на берег озера сразу после дождя было не самой лучшей идеей: «бимер» несколько раз чуть не увязает в илистой прибрежной грязи, пока Стив наконец-то не останавливается. На вкус Эдди, эта бухточка ничем не отличается от пары других, мимо которых они проехали, но Харрингтон явно планировал попасть именно сюда.       Впрочем, здесь и вправду довольно мило: на воде искрятся солнечные блики, а трава настолько яркая, что, кажется, режет глаза. Эдди выбирается из машины и подходит к воде, игнорируя то, что ноги почти сразу промокают. Жалко, что на траве не посидишь — из машины вид куда хуже…       — Почему не посидишь? — удивлённым тоном откликается Стив, выныривая из багажника.       Интересно, как часто она проговаривает свои мысли вслух, не замечая этого?       — Будет тесно, но зато не промокнем, — Харрингтон бросает на траву рядом с ней вырвиглазно-салатовый коврик для йоги. Эдди вопросительно поднимает одну бровь. — Это Робин, но, мне кажется, она про него давно забыла.       Он будто оправдывается, но Эдди не удивляет наличие у Стива коврика для йоги — он периодически открывается для нее с настолько неожиданной стороны, что йога в его образ вполне может вписаться. Её удивляет, что с небрежно нахлобученной на шевелюру бейсболкой он выглядит неожиданно похожим на Хендерсона. Эдди садится на коврик, по-турецки поджимая ноги и стараясь занимать как можно меньше места.       — Приметил это место прошлым летом, — Стив опускается рядом, почти касаясь ее плеча. — Приезжаю, когда надо проветрить голову. Кстати, о голове…       Он протягивает ей дурацкую соломенную шляпу, которую Эдди, естественно, оставила на приборной панели. Эдди крутит её в руках, снова мерит глазами пластиковые цветы и думает, не предложить ли ему надеть шляпу самому, а она, так уж и быть, возьмёт его бейсболку.       Если коврик принадлежит Робин, то какова вероятность, что хозяин бейсболки — Дастин? Точно ненулевая.       Эдди тяжело вздыхает и надевает шляпу. Препираться пока что нет сил, а июньское солнце уже неслабо припекает макушку.       Впрочем, на шпильку в отместку силы найдутся.              — Наверное, всех девушек сюда возишь?       Эдди едва договаривает, как понимает, что уж на это Харрингтону точно есть что ответить — и он не обманывает её ожиданий:       — Нет, только жену, — в его голосе отчётливо слышится ирония. Эдди с трудом борется с порывом спрятаться под поля шляпы. Впрочем, долго молчать она не умеет.       — Здесь и вправду приятно, — она старается, чтобы в голосе прозвучала извинительная нотка. — А я в Индиане была только на Дьюарт лейк — если, конечно, не считать карьер и Озеро влюбленных.       — На карьере плохое дно, — Стив с охотой включается в разговор, придвигаясь к ней ещё немного ближе: теперь она будто чувствует сквозь джинсы тепло его бедра. — Не поплаваешь толком.       — А на Озере влюбленных местами ещё хуже, — фыркает Эдди в ответ. Обычно она старается не вспоминать усыпанный рыбьими — хотелось бы верить, что только рыбьими — костями ил и пульсирующую красноту портала, но поддержать разговор ей кажется достаточно безопасным.       — Да уж, в обоих измерениях, — Стив, прищурившись, смотрит вдаль, затем переводит взгляд на солнце. Он без солнечных очков — наверное, рассчитывает на козырёк от бейсболки. — Становится жарко.       Неужели им настолько нечего сказать друг другу, что они могут обсуждать либо погоду, либо сверхъестественную ебанину?       Впрочем, Эдди не имеет ничего против обсуждения этой самой ебанины: она помнит, как Стив ещё в ночь после битвы обещал рассказать ей всё в подробностях. Её пиздец как интересуют злые русские — и, пожалуй, ещё обстоятельства, при которых они с Бакли пообещали леди Эпплджек пожизненный запас мороженого.       Эдди уже собирается с мыслями, чтобы аккуратно подвести Стива к рассказу о его приключениях прошлым летом, как тот одним движением поднимается с коврика для йоги. Бейсболка падает на освободившееся место, а вот жёлтая футболка прилетает прямо в руки Эдди, вызывая острое чувство дежавю.       — Пойду искупаюсь, — Харрингтон потягивается, разминая мышцы, и взгляд Эдди невольно — хотя кого она обманывает? — задерживается на поросшей волосами груди, потом скользит ниже, к густой тёмной дорожке. — Ты в деле?       — Вода холодная, — ей надо сказать хоть что-то, хотя бы банальности, лишь бы не пялиться так откровенно, пока Стив стягивает носки и джинсы. Если он окажется в плавках, значит ли это, что всё было заранее спланировано?       Видимо, нет — вместо плавок на Харрингтоне обычные вишнёвые боксеры. Так вот куда они подевались.       — Ты забыла, что мы открыли купальный сезон еще в марте? — он снова играет мышцами, и Эдди чувствует, как под дурацкой шляпой начинают гореть кончики ушей. Он действительно хочет искупаться или ищет повод, чтобы похвастаться «роскошеством»?       Впрочем, напоминание о заплыве на пасхальных каникулах её несколько охлаждает. Эдди вспоминает даже не то, как Стива утянуло в портал и они втроём ринулись за ним вслед — нет, на мгновение она снова оказывается в лодке Рика, остервенело дёргающей мотор, а где-то позади раздаются крики Карвера и Маккини, жить которому остается считанные минуты.       — Ладно, я не настаиваю, — Харрингтон в очередной раз, кажется, слегка обижается на её молчание и уходит к воде.       Он возвращается примерно через четверть часа. Ему идёт плавание, уже во второй раз отмечает для себя Эдди. По слегка золотистой коже стекают дорожки воды, в волосах на груди путаются капли, рубцы на боках и спине притягивают взгляд и заставляют вспомнить о том, что шрамы украшают как минимум некоторых мужчин.       И напоминают о её собственных шрамах тоже.       — …Мы одно время часто бывали на озёрах с родителями. — Стив снова садится рядом, и в этот раз его влажное плечо холодит ей кожу. Эдди секунду колеблется перед тем как отдать ему футболку. — Джордан относительно мелкое, так что здесь отец учил меня плавать. Ну, не здесь конкретно, но там теперь частная территория, всё застроили. А с этой стороны берег заболоченный и не подходит для капитального строительства.       Последние слова звучат заученно, как по-писаному. Вероятно, Харрингтоны задумывались о приобретении летней резиденции неподалёку. Эдди еле слышно фыркает себе под нос. В резиденции должна жить династия, не меньше.       Эдди прикусывает щёку изнутри, прогоняя неуместные мысли, и выражает приличествующую случаю заинтересованность:       — Но ведь мистер Харрингтон не бросал тебя с лодки на середине озера?       По тому, как Стив отводит глаза, Эдди понимает, что угадала.       — Я даже не успел испугаться — вынырнул, злющий как чёрт, и заорал. Кажется, перебрал все известные мне к шести годам ругательства, даже не подумал, что мне попадет… А отец засмеялся и сказал, что меня надо отдать на плавание. Но мама все равно потом помыла мне рот с мылом.       — А руки отцу не оторвала? Ты же мог, я не знаю, просто пойти ко дну…       Эдди прикрывает глаза, вспоминая зеленоватую воду и колышущиеся в ней водоросли Виндзор-лейк. К счастью, сцена не дала ей пищи для ночных кошмаров, но без усилий возникала перед глазами даже спустя полтора десятка лет. Попытка отца научить её плавать в их последнем семейном отпуске в Массачусетсе успехом не увенчалась — Эдди тогда не поняла, что от неё требовалось, и с интересом разглядывала зеленоватые солнечные лучи, проходившие сквозь толщу воды, пока отец, с шальными от паники глазами, не закинул её назад в лодку, где она чуть не выблевала с водой все лёгкие. Плавать и блевать она с тех пор так толком и не научилась.       — Видимо, решила, что раз не пошёл, то всё в порядке, — Стив флегматично пожимает плечами.       — Вероятно, так учились плавать поколения настоящих Харрингтонов? — вопрос звучит чуть более саркастично, чем хочет Эдди, но Стив вроде бы не обижается:       — Именно. Но будь спокойна, на мне традиция прервётся.       Два — ноль. Сегодня ей не везёт со шпильками. ***       Пол в ванной Харрингтона с подогревом, а зеркало почему-то нет, но так даже лучше: после долгого душа — Эдди и под пытками не признается, какой всё-таки кайф не экономить горячую воду, — в нём практически невозможно что-то разглядеть, так что можно не торопиться с одеванием. Да и на что там любоваться? Разве что искать растяжки, с которыми призваны бороться так предусмотрительно купленные Стивом лосьоны. Лаванда и кокос — тоже лиловый и белый, интересно, это специально?       Впрочем, запах лаванды она любит. И совсем не потому, что так, если принюхаться, пахнет одежда Харрингтона последние лет пять. Возможно, эти лосьоны — не такая уж бесполезная покупка.       Да и растяжки у Эдди уже есть — бледной паутинкой на коже, не заметить, если не присматриваться, — появившиеся тогда, когда за летние каникулы после первого года старшей школы у неё неожиданно выросла грудь. Эдди всегда думала, что ей от матери достанется почти мальчишеская фигура, но ее ожиданиям не суждено было сбыться. После нескольких сальных взглядов к джинсам на болтах, плотно сидящим по кости, добавились мешковатые футболки и толстовки, фланелевые рубашки и косуха даже в августовскую жару. Тогда одежда окончательно стала её бронёй — первой, куда раньше, чем острый язык и паясничанье.       Эдди снова бросает взгляд в почти «оттаявшее» зеркало. Если присмотреться и знать где искать, то уже можно разглядеть шрамы — и изрядно побледневшие полукружья зубов демобатов на плечах и бёдрах, и порезы восьмилетней давности, почему-то местами выглядящие гораздо свежее.       Эдди натягивает на слегка влажное тело трусы — сегодня это опять боксеры Стива, что бы Уилер ни затирала ей про важность правильного белья, сама Эдди будет настаивать: удобнее мужских боксеров трусы вряд ли придумали, — потом, с внезапной торопливостью, застиранную «ночную» футболку и пижамные штаны. С прикрытой спиной, спрятав шрамы, она всегда чувствует себя увереннее.       Единственный раз в жизни ей было абсолютно наплевать, как выглядит её тело, в день, когда она слегка сошла с ума. Но тогда её хотя бы немного извиняла железобетонная уверенность в том, что она не переживёт поход в Изнанку. Если думаешь, что тебе осталось всего несколько часов, в которые так много всего нужно успеть, не до мелочей типа внешнего вида.       Хотя шрамы никогда не были для Эдди только про внешний вид. Шрамы напоминали аварию, которая лишила её обоих родителей, — постыдную правду о ней.       Скрывая шрамы, она будто прятала воспоминания о том, что произошло на самом деле на третьестепенном шоссе между Канзасом и Миссури и в больнице Северного Канзас-Сити.       Эдди обхватывает себя руками за плечи, стискивая пальцы на мягкой ткани. Новое — и опять единственное — кольцо слегка давит на косточки, хотя сидит на удивление комфортно, так что его не придётся снимать на ночь. Прошло уже куда больше времени, чем надо, чтобы принять душ и подготовиться ко сну, но она с трудом представляет, как открыть дверь и выйти в спальню, цепляясь за самые случайные обрывки мыслей, лишь бы не думать об очередном белом слоне в комнате, становящейся всё меньше и меньше.       Если бы не страх, что кошмары вернутся, она бы постелила себе в одной из четырех гостевых спален. Потому что после возвращения в дом Харрингтона, а особенно после ужина — «ёбаную рыбу» выкидывать всё-таки не пришлось, а предложенный Стивом рецепт оказался до обидного простым — в голову снова полезли всякие глупости.       В основном, конечно, связанные с последней рекомендацией доктора Коэн.       Эдди прикусывает губу, но от волны мурашек, идущей от затылка по позвоночнику куда-то к ногам — особенно к их... началу — небольшая боль не спасает. В мягком свете прикроватной лампы её шрамы будут почти не видны, даже если снять футболку…       Она жмурится и раздражённо встряхивает головой. Небрежный пучок, в который она замотала волосы перед душем, разваливается, несколько прядей бьют её по щекам. Никаких «снять футболку» не будет — и нечего забивать голову всякими глупостями.       С другой стороны, её навязчивые мысли подходят под определение «в рамках закона», ведь правда? И хуже от них не будет никому — кроме самой Эдди, но она уже привыкла.       Но если разрешить себе думать, то следующим шагом станет разрешить надеяться. Она снова берётся за ручку двери и снова замирает на пороге.       Эдди вполне благополучно игнорировала позывы собственного тела уже… сколько там они спят вместе — вторую неделю? — но все тщательно выстроенные стены оказались сметены одной вскользь брошенной фразой доктора Коэн, подкреплённой видом капель воды на золотистой коже.       Она соврёт, если скажет, что хочет… более близких отношений, чем сейчас, только из-за гормонов. Так что если со стороны Стива будет хоть какая-то инициатива, Эдди эту… инициативу поддержит.       Хорошо так думать, когда уверена, что никакой инициативы не будет.       Эдди криво улыбается и стягивает с волос резинку, распушая челку и привычно за ней прячась. В конце концов, она никогда не была примерной пациенткой и не следовала врачебным рекомендациям, особенно таким широким, как «наслаждайтесь жизнью».       К её облегчению, свет со стороны Харрингтона уже не горит, хотя сам он ещё бодрствует. Эдди делает очередной глубокий вдох. Её внезапно наполняет спокойствие. Хуже чем есть, уже не будет, — что может быть хуже уже смолотого в пыль сердца?       — Ты не спишь? — для приличия всё-таки уточняет Эдди, забираясь под одеяло. Несмотря на то, что днем уже вторую неделю стоит по-настоящему летняя погода, в спальне до сих пор весьма прохладно.       — Почему радуга больше не в темноте? — вопросом на вопрос отвечает Стив, заставляя её удивлённо взглянуть в его сторону:       — В смысле?       — Сон вспоминаю, — Харрингтон дёргает плечом. — Ладно, забей, это глупости.       Оказывается, не только ей они лезут в голову.       — Почему глупости? — ответить на вопрос кажется вполне безопасным. — Rainbow in the dark — это песня Dio, а вы с ним должны были уже сродниться. Я про нашивку на своём жилете, — уточняет Эдди, стараясь, чтобы голос не звучал покровительственно. — Только в песне радуга именно что в темноте.       — А во сне нет. Знаешь, здоровая такая, яркая, в полнеба.       — Хочешь, спрошу у Джози, к чему она снится? — Эдди предлагает это серьёзно. Она сама, при всём скептицизме относительно вещих снов, пару раз обращалась к огромному соннику Джози Моррис, доставшемуся ей от одной из многочисленных тётушек — нормальных, а не как у самой Эдди.       — Почему нет? — к её удивлению, Стив практически соглашается, но разговор не продолжает. Эдди сворачивается клубком на своей половине и засовывает уголок одеяла под щёку, надеясь, что удастся заснуть быстро, — или хотя бы изобразить, что она спит: обычно у неё это получается неплохо.       Но не в этот раз. То ли она слишком громко дышит, то ли слишком долго пытается найти удобное положение, но Стив спустя некоторое время повторяет её же вопрос:       — Не спишь?       — Нет, — Эдди отвечает односложно, надеясь, что расспросы прекратятся.       — Почему? — конечно, Харрингтон так просто не отступится. Она дергает плечом, надеясь, что этого хватит для ответа, затем понимает, что в темноте её жеста может быть не видно:       — Мысли… всякие.       — Не поделишься? — непринуждённому, в меру заинтересованному тону Стива могли бы позавидовать на великосветских раутах, но Эдди знает, что это просто вежливость, и, со своей стороны, невежливо отмалчивается.       — Безопасное пространство, помнишь?       Он смеет использовать против неё её же оружие? Харрингтон быстро учится, ещё в марте он был и вполовину не так хорош, вызывая её на откровения. И не ответить сейчас — значит, обесценить саму идею их общего «безопасного пространства», ведь она сама настаивала на том, что запретных тем здесь просто нет.       Только вот что ответить?       Хорошо, что она лежит на своей половине, почти на самом краю, отвернувшись, и её пылающего лица совершенно точно не видно.       — Доктор Коэн сказала про интимную жизнь, и я не могу выбросить это из головы…       Фраза срывается с губ, заставляя её вспомнить камешек, которым она когда-то решила измерить глубину в колодце и бесконечные мгновения ждала, когда же раздастся наконец плеск воды, — а камешек всё летел, и летел, и летел…       Молчание затягивается. Камешек летит до другого полушария.       И долетает с оглушительным всплеском:       — Я тоже.       Они встречаются на середине кровати. Непонятно, кто первым целует другого, да и неизвестно, можно ли это определить точно, они сталкиваются зубами, Эдди чувствует лёгкий металлический привкус, но разобрать, чья кровь, совершенно невозможно. Это не целомудренный поцелуй образца мэрии или ужина с родственниками Эдди — скорее, он напоминает тот, возле школы… или самый первый — первые? — в её трейлере. Она стягивает со Стива футболку, лихорадочно гладя его по спине, цепляясь шероховатыми кончиками пальцев за шрамы на боках, перебирает волосы на груди и не может решить, открыть ей глаза, чтобы лучше всё запомнить, или всё запомнится и так — через звуки, прикосновения и запахи.       Стив глаза не закрывает. Напротив, он смотрит жадно и внимательно, стараясь отметить мельчайшие детали. От зацелованных губ он спускается ниже, к тонкой шее, оттягивая ворот домашней футболки, дотрагивается губами до ямки между ключиц и слышит практически над ухом приглушённый стон. На бледной коже уже нет медиатора — но почти молочная белизна под его поцелуями расцветает розовеющими потёками и полукружьями. Он впервые в жизни чувствует себя художником.       От шеи он снова возвращается к сухим, чуть обветренным губам, но этого уже недостаточно. Стив проводит рукой по футболке — потяжелевшая грудь уже ложится в руку не полностью, напряжённый сосок чувствуется даже через плотную, хоть и застиранную ткань, и это ощущение бьет по мозгам еще сильнее, чем когда-то, вечность назад, в Форест Хиллс. Эдди держится чуть более скованно, инициатива в этот раз — если не считать её первого порыва — практически полностью на Стиве, она только отвечает, а её неопытность бросается в глаза сильнее — конечно, ведь сегодня им не предстоит самоубийственный поход и нет обостряющего ощущения адреналина, им не грозит опасность быть растерзанными изнаночными тварями или застуканными друзьями. Но для самого Стива это не минус — вот так, на знакомой широкой кровати, с крепко запертой дверью, закрытыми жалюзи и плотно задернутыми шторами, ему, кажется, нравится даже больше. К тому же Эдди всё такая же отзывчивая — а может быть, еще более чуткая. Наверное, причина в гормонах, об этом твердят обе книги, об этом — наверняка — говорила и доктор Коэн, ведь больше за это время ничего не изменилось…       Сравнивать сейчас с тем мартовским вечером бессмысленно, но полностью отделаться от назойливых мыслей до поры до времени получается плохо.       Стив ещё раз проводит рукой по груди, очерчивая контур ареол, задевает сосок, выбивая у Эдди полузадушенный стон, уже берётся за подол футболки, но девушка не позволяет ему снять её полностью — только поднять к ключицам — но ему и этого вполне достаточно. Он припадает губами к молочной коже, целует, лижет и прикусывает, слегка царапает щетиной — он брился ещё свадебным утром — и не забывает вслушиваться в едва уловимые стоны, доносящиеся сверху, которые дают понять, что он идёт по верному пути. Ему хочется наоставлять как можно больше отметин, расцветить белизну лиловым, показать всем, что Эдди его — будто бы недостаточно, что она носит его ребёнка и уже второй день его фамилию — но он медлит, пока не чувствует, как к шнуровке на его домашних шортах подбираются неуверенные пальцы.       И Стив перестаёт сдерживаться. Белая кожа быстро розовеет, это становится заметно даже в темноте комнаты, а стоны становятся более чёткими — кажется, он всё делает правильно. Он опускается ниже, мимо аккуратного пупка к выглядывающей из-под пижамных штанов тёмной резинке трусов — снова его собственных, мужские трусы, наверное, могли бы смутить, но Стива это только подстегивает. Его! Стив останавливается, ожидая следующего разрешения, не решаясь продвинуться дальше. Он чувствует, как отражается его дыхание от чуть влажной кожи с едва заметными в темноте — а скорее, на ощупь — мурашками. В такой позе изгиб почти незаметен, но Стив все равно задерживает ладонь в низу живота Эдди, слегка касаясь пояса штанов. Она вздрагивает и подаётся назад, тяжело и рвано дыша, и одновременно с этим хватает его за руку и направляет вниз, несколькими дёргаными движениями снимает с себя штаны, а вот трусы с неё стягивает Стив. Наверное, это не очень здорово — так возбуждаться при виде мужских трусов… хотя это смотря на ком они надеты. Стив мельком вспоминает простенькие полосатые трусы их первого раза.       Он скорее чувствует, чем видит пышные жесткие завитки, образующие аккуратный треугольник. Это всё так непохоже на то, что было у него раньше, всё так по-настоящему… От одного пальца Эдди прерывисто дышит и комкает простыню, её колени слегка подрагивают, она подается вперед, нетерпеливо и в то же время будто бы готовясь в любой момент сорваться и убежать.       — Ну давай, большой мальчик!..       Но в этот раз у Стива чуть больше самоконтроля — и у них намного больше времени. Как минимум, эта ночь и весь следующий день до его смены в прокате, как максимум…       Пока его устроит и минимум.       Второй палец заставляет Эдди дёрнуться и полувздохнуть-полувсхлипнуть, но это еще не то, чего хочет Стив. Эдди восхитительно тугая и горячая, а еще ей явно мало только пальцев. Он опускается ниже, завитки оказываются на уровне его глаз, когда он чувствует, как Эдди запускает пальцы ему в волосы.       — Хочешь, чтобы я остановился?       Никакого холодного душа — да что там, ледяной воды всех озёр Индианы — не хватит, если она действительно попросит его остановиться.       — Хочу убраться отсюда куда подальше… или чтобы это никогда не заканчивалось, — и снова сказать правду для Эдди оказывается легче, чем она ожидала. Она почти не чувствует своего тела, не может понять, хорошо ей или плохо, или, что ближе к истине, ей так хорошо, что даже плохо, ощущение нереальности происходящего дурманит голову лучше всякой «пурпурной пальмы». Слегка заземляет только роскошная шевелюра под пальцами — кажется, она впервые трогает волосы Стива. Или нет, она уже трепала его по волосам, тогда, вечером перед битвой, делая это нарочито небрежно и упорно гоня от себя мысль, что больше такой возможности ей никогда не представится…       Горячее дыхание касается нежной кожи внутренней поверхности бедра. Эдди дергается, сводя колени:       — Нет, пожалуйста…       — Хорошо, — покладисто отвечает Стив, останавливаясь.       — Это просто… слишком много. Слишком рано, — непонятно, говорит она это вслух или только думает. К её облегчению, Стив не настаивает, но дыхание на бедрах сменяется прикосновениями, сначала невесомыми, потом всё более требовательными.       В ответ Эдди кусается. Кажется, она любит кусаться — во всяком случае, оставлять ровные полукружья зубов на плечах, шее, ключицах, грудных мышцах ей определённо нравится, и даже не отвлекает то, что приходится периодически отплёвываться от волос на груди.       А затем ощущений становится чересчур много. Кровь стучит в висках, кровь пульсирует между ног, там, где по-прежнему орудуют настойчивые пальцы, кровь придает металлический привкус поцелуям…       Внезапно становится холодно — Стив больше не прижимается к ней кожа к коже. Эдди вздрагивает и вглядывается в темноту, переворачиваясь на бок. Кажется, он что-то ищет в прикроватной тумбочке…       — Презервативы… — начинает он виноватым голосом, и Эдди с трудом удается не рассмеяться.       — Харрингтон, ты такой дурак! — Стив обиженно пыхтит, и Эдди чувствует, что надо объясниться: — Мы недавно сдали кучу анализов, мы оба чистые, а я ещё и беременная, какие, к чёрту, презервативы?       — Ты уверена? — почему-то уточняет он, и Эдди кивает, хотя и не понимает, можно ли разглядеть хоть что-то в темноте.       Но Стив видит всё, что следует. Он снова накрывает её своим телом, уже без одежды, там, где всего мгновение назад она ощущала бедром ткань его шорт, теперь к ноге прижимается напряжённый горячий член. Эдди выпутывает руку из его шевелюры и тянется вниз, не зная, что конкретно она хочет там нащупать — или не нащупать, а направить, но Стив справляется без её помощи. В этот раз поначалу тоже больно, но, конечно, не так сильно, как в марте, да и боль другая, а может, это и не боль вовсе — просто у неё внезапно нет слов, чтобы описать собственные ощущения. На мгновение, тянущееся вечность, Стив замирает, видимо давая ей освоиться с пусть и не новым, но практически незнакомым чувством, потом касается губами её губ, начинает плавно двигаться — и если Эдди думала, что до этого было чересчур, то она чертовски ошибалась… В мареве огненных вспышек перед глазами, обжигающих прикосновений и лавы, будто бы текущей по венам, Эдди слышит тихий шепот — а может, ей всё это начинает сниться:       — Моя воительница… Моя королева… Моя свобода…       — …Эдди? Эдди, ты в порядке?       О черт. Кажется, она отрубилась. Тело ощущается невесомым и при этом ужасно тяжёлым, будто наполненным, а ноги непременно подогнутся, если ей вдруг будет нужно встать прямо сейчас. К счастью, последние пару дней она бегает в туалет всё реже. В одной из книжек Стива этому даже нашлось объяснение: матка, поднимаясь из таза, всё меньше давит на мочевой пузырь.       — Эдди, ты…       Беспокойство в глазах Харрингтона почти комичное — и всё-таки видеть его невероятно приятно. Конечно, она знает, что не сама она его причина, но всё-таки.       — В абсолютном, — выдыхает она и расслабленно улыбается.       «В полном ёбаном порядке». В прямом смысле.       Эдди чувствует, как Стив тоже расслабляется и выдыхает. Она вообще чувствует каждый его вздох, потому что он всё ещё лежит на ней, пусть и опираясь на руки, и, кажется, их тела по-прежнему соединены.       — Мне удалось реабилитироваться?       Позер. Ее улыбка из небольшой и слегка утомленной превращается в более привычную — острую и широкую, и даже осознание того, что Стив Харрингтон запомнил как минимум отдельные моменты из того, что она ему сказала во время бэд трипа, сейчас Боадикку Ма… Харрингтон совершенно не волнует.       В эту игру они просто обязаны играть вдвоём.       — Мммм… Я не уверена, — и следит за ним сквозь полуприкрытые ресницы. — может, попробуешь ещё раз?       — Могу и не раз, — глаза привыкают к темноте достаточно, чтобы она могла видеть, что Стив подмигивает. На неё внезапно обрушиваются не замеченные до сих пор приземлённые ощущения: шея успела слегка затечь, без одеяла зябко — особенно там, где её кожи не касается чужое горячее тело, а простыня неприятно влажная…       — Надо идти в душ…       — Ага.       — И поменять простыни.       — Точно.       Эдди отключается, не успев сказать что-то третье — а она наверняка хотела. Стив кое-как вытирает их обоих какими-то из трусов — его футболка в темноте улетела слишком далеко — и устраивает её на своём плече. Душ и простыни подождут до утра.       Стив целует Эдди в шрам на виске и вслед за ней проваливается в крепкий сон без сновидений.       Он просыпается, когда уже должно было рассвести — впрочем, в июне светает неприлично рано для подъёма. Эдди мирно спит в его объятиях, волосы привычно закрывают лицо, оставляя на виду только кончик носа и уголок рта. Ему кажется, что она слегка улыбается во сне. Ещё несколько часов точно можно валяться в постели — или не просто валяться.       До Рождества им надо так много успеть.       Ему надо так много ей показать...       Тёплое тело внезапно выпутывается из кокона его рук, босые пятки звонко стучат по паркету, а затем из ванной доносятся очень недвусмысленные звуки. Стив встаёт следом, с удивлением отмечая, что он среди ночи как-то умудрился-таки надеть шорты, и нашаривает на тумбочке очки.       — Вот видишь, всё идёт как положено, а ты прекрасно справляешься…       Эдди поднимает на него измученный взгляд. Она сидит на коленях, опираясь на унитаз одной рукой и положив другую на живот, на ней только вчерашняя футболка, длинная и изрядно помятая, но Стив знает, что под ней ничего нет — только то, что он оставил на ней и в ней, растрепанные волосы обрамляют бледное, в красных пятнах лицо, из уголка рта тянется ниточка слюны — и Стив готов поклясться, что в своей жизни не видел ничего прекраснее.       А затем Эдди фыркает и вскидывает средний палец.       И Стив улыбается ей в ответ.