Часть 14. Не убийца

      Лагерь был всё ещё в лесу, лишь чуть глубже, чем изначально. Из-за этого или, быть может, из-за ауры солдат, улавливаемой из-за каждого ствола, здесь было прохладно даже летом. Едва нога ступала на землю, усыпанную ветками и листьями, по телу пробегались мурашки, сердце сжималось, а хруст под ногами представлялся звуком сворачиваемых шей. Он не понимал, как люди сами рвались в этот лагерь — он знал ещё три места с небольшими кучками новобранцев, которые многое бы отдали, чтобы оказаться на его месте. Рядом с искусными волшебниками, самой Миледи и остальными генералами, чтобы научиться утраченным заклинаниям. Он всё ещё задавался вопросом, где армия Барр находила забытые всеми чары, и возможные ответы несколько пугали. Пугало и абсолютное изнеможение после каждой тренировки, не успевающие заживать порезы на ладонях, а самое главное — сила и ярость, растущие на глазах. Он помнил, каким был в самом начале, как боялся сделать больно своему оппоненту и как ему приказывали оставить жалость в прошлом. Он теперь солдат палача, а палач не терпит слабости. Подобные фразы раздражали даже его, человека, прожившего большую часть жизни в ненависти к собственному отцу. Всё же никому не хотелось делать больно. Но так было в самом начале — чем больше проходило времени, тем меньше приходилось думать и сожалеть. А прошёл всего месяц? Полтора?       Ретт ненавидел, кем становился. Ему было страшно от одной мысли, что однажды ему прикажут убить или проклясть человека, и он просто сделает это. Ещё хуже он себя чувствовал, когда понимал, что ведь иногда ему правда хотелось так поступить — он знал слишком много, чтобы мысли о проклятиях не закрадывались ему в голову, когда отец или Триса пытались его уколоть. Стоило Алькору начать болтать о Барр и укорять сына за бездействие, за неразделение его идей, самые страшные заклинания сами собой всплывали в памяти, и Ретт чувствовал, как подобные мысли перекрашивали лицо. Его отец на это злился, думая, что сын не уважает его мнение, что было недалеко от правды. Он кричал, тыкал пальцами в грудь, и от сдержанности когда-то уважаемого всеми Алькора Мелроуза оставались одни воспоминания. Ретт выслушивал ругань отца чуть ли не каждый вечер, как возвращался из лагеря, ведь все считали, что он гулял с девушками и веселился. Если не приставал Алькор, то это неизменно делала Триса. Не потому что ей не было плевать на брата, а просто потому что так легче укрепить статус любимой дочки. Она восхищалась Барр, подхватывала каждое слово отца, будто ей было двенадцать, а не двадцать, будто она действительно собиралась вступить в армию. Ретт знал, что у неё не хватит смелости заходить в своём спектакле так далеко, но иногда на тренировках во время жестокого спарринга с какой-нибудь девушкой он надеялся, что это была Триса. Так он сможет отомстить ей, и от этих мыслей ненависть к себе возрастала. Такое продолжалось почти что целый месяц, пока наконец Ретт не сбежал.       Он был бы рад убежать к какому-нибудь приятному родственнику или другу, но единственный важный ему человек жил по другую сторону Атлантического океана. Поэтому Мелроузу оставалось только прийти в лес, однако, едва оказался там, решил, что лучше бы остался дома. В поместье была хотя бы его комната, а здесь от одного вида стройных деревьев по спине пробегался холодок. Хотя, возможно, подобные чувства вызывал человек среди деревьев. Его встречал Гримм — Ретт узнавал его с лёгкостью даже из толпы обезличенных лиц. Гримм стоял, привалившись к дереву, и разглядывал свои ногти. Казалось, он был так увлечён этим занятием, что даже не заметил Ретта, который решил воспользоваться моментом и дойти до лагеря один и в обход.       — Чего застыл, отдельное приглашение надо? — спросил Гримм, не отрывая взгляда от ногтей, с такой же интонацией, как Сауней Конноли. На секунду Мелроуз почувствовал себя как в атенеуме, где почти никогда нельзя было побыть одному и целая куча бесполезных правил сводила с ума. Одним из правил пребывания в лагере для него являлся запрет на передвижения без сопроводителя.       — Ну вы же подражаете своей госпоже, а она всегда проявляла ко мне особый интерес, — ответил Ретт с особо повышенным градусом сарказма. — Так что очевидно да.       — Мы говорили об этом, парень. Хочешь здесь выжить — прояви уважение.       — Оставь свои нравоучения при себе. Чем раньше меня здесь убьют за длинный язык, тем раньше ты сможешь заново приставать к каждому дереву с формами.       Гримм ничего не ответил, но Ретт почувствовал лёгкое жжение на бедре. Однако стоило ему махнуть рукой, как неприятное чувство тут же прекратилось. Магический «пендаль» Гримм применял на нём часто и непонятно зачем, потому что убрать последствия мог и десятилетка. Мелроуз закатил глаза, проходя мимо наставника, и в моменте ему подумалось, что эта секунда была последней, когда он мог передумать. Но не успел он моргнуть, как она пробежала мимо и лес будто бы мгновенно сделался темнее. Ещё пару шагов, и деревья стали расти всё ближе друг к другу, всё чаще появлялись птицы и звери, которым было абсолютно безразлично присутствие непрошенных гостей. Словно сам лес хотел показать Ретту, что отсюда не сбежать. Воздух с каждым десятком метров становился будто бы разряженнее, чище. Лёгкие вбирали словно вдвое больше воздуха, пропахшего листьями и свежестью, но Ретт не чувствовал от него бодрящей лёгкости. Чем дальше в лес, тем тревожнее ему становилось, тем сложнее было спокойно дышать. Он замечательно знал, где лагерь и какие в нём люди, однако это не спасало от ощущения неизвестности и загнанности в угол.       — С чего ты вдруг решил прийти сюда? Да ещё и с такой сумкой, будто жить собрался, — внезапно послышался голос Гримма.       — Потому что я буду здесь жить.       — К чему такие радикальные перемены? Ты же комнатный зверёк.       — Переживаешь, что придётся заниматься со мной в два раза чаще?       — Переживаю, что ты кони двинешь от жизни здесь уже на вторые сутки, — ответил Гримм и замедлил шаг, Ретт тоже стал идти медленнее. — Мне Миледи голову за это оторвёт. Я знаю, что нас, отпетых негодяев, тебе не жаль, но за свою шкуру ты уж точно переживаешь. А здесь тебе её потреплют.       — Мне уже всё равно, где моей шкуре будет хуже. Может, если я стану как ты, мой отец будет гордиться мной.       — Ха! — крякнул Гримм. — Больно тебе надо, чтобы твой старик гордился тобой. Уверен, он кони двинет, если узнает, чем ты занимаешься.       — Что ж, ты прав, лучше уж его смерть, чем гордость, — ответил Ретт.       Впереди виднелись огни лагеря. Когда бы он ни приходил сюда, несколько костров всегда коптили лес, будто истинной миссией солдат палача был поджог. С каждым шагом ноги словно наливались свинцом, причём так быстро, что через десяток метров Мелроуз остановился. Он бы предпочёл и правда превратиться в статую, чем идти вперёд, но Гримм хлопнул по спине, призывая двигаться дальше. Ретт заставил себя проглотить ком в горле, после чего одёрнул лёгкую кожаную куртку и пошёл за Гриммом.       В лагере, как всегда, кипела жизнь. Волшебники либо ели, либо разговаривали или читали, словно оказались в детском лагере. Некоторые из них тренировались в изящной магии — тонкие переплетения нитей магии были красивы, а поднятые ими крошечные капли воды искрились, как огни на йольской ёлке. У других вместо воды летала пыльца. Не крупным облаком, как это сделали бы остальные волшебники, а переливалась из одной фигуры в другую или вообще облетала весь лагерь в виде едва уловимой золотистой волны. Третьи игрались с огнём: языки пламени обхватывали их руки и горели на ладонях. Иногда эти ручные костры пересекали молочные вспышки магии и устремляли крупицы огня в небо. Там они будто бы взрывались и опадали разноцветными искрами — так падали остатки магии. Окажись Ретт тут в первый раз, он бы непременно восхитился таким шоу, но он знал, что означало владение изящной магией: вместо воды должна быть кровь противников, в воздухе взырвалась их отведённая магия, и ни один бедолага бы не понял, как защитить себя, пока их чары обвивают заклинания армии палача.       Ретт шёл к своей палатке молча и игнорируя приветственные кивки волшебников. Гримм на это ворчал, но Мелроузу было всё равно — пока он в маске чистокровного мага, его ненависть к этому месту будут считать простым снобизмом. Во всяком случае, он на это надеялся и менять своё поведение не собирался. Постоянное молчание было единственной вещью, которая ему здесь нравилось. Здесь не нужно было притворяться заинтересованным или подбирать слова для «тактичных оскорблений», отвечать на одни и те же вопросы по триста раз. Здесь он мог открыто проигнорировать, послать и не заботиться о репутации и чужой симпатии. Гримм был единственным человеком, с кем ему приходилось разговаривать чуть ли не целый день с перерывами на приём пищи. Поэтому Ретт даже был рад подумать о своём в тишине, стараться отвлекаться от жалости к самому себе, пока готовил ужин.       После тестирования своих кулинарных способностей и попутного сдерживания порывов отравить всех и каждого, Ретт уселся со своей тарелкой под деревом подальше от всех. Он прикрыл глаза, прежде чем поднести вилку ко рту, и на несколько секунд ему показалось, что он в Гринчвилде в окружении одноадранцев и назойливой Кэролайн под своим деревом на заднем дворе. Всегда, когда Ретт вспоминал атенеум, в его голове возникал образ Дан с щенячьими глазками и смешным желанием завести друзей в месте, где каждый сам за себя. Это было странно — по большей части Мелроуз не общался с ней и не пересекался даже с Вермором, но из раза в раз Кэролайн появлялась в его голове. Возможно, из-за того, что он был слишком груб в их последний разговор? Ретт открыл глаза и помешал картошку вилкой, обдумывая вероятный ответ, как послышалось оживление в лагере.       Поужинавшие солдаты вдруг стали собирать спальные мешки и часть остальных своих пожиток. Те, кто ещё не успел доесть, просили товарищей быть аккуратнее со своими летающими в воздухе вещами. Ретт жевал картошку и наблюдал, как каждые несколько минут из лагеря уходило всё больше и больше людей. Но что самое странное — на границе обжитой ими территории стали то и дело вспыхивать белые огни, словно все солдаты армии внезапно решили заглянуть на ужин. Однако, когда Ретт наконец доел и первые гости прошли совсем рядом с ним, Мелроуз не увидел стандартных масок. Лица незнакомцев скрывали капюшоны или нарядные бальные маски, словно они вообще не понимали, куда пришли. Ретт уже хотел окликнуть кого-нибудь из чудиков, как перед ним возник Гримм.       — Сегодня мы ночуем в другом месте, — сказал он с сумкой на плече, совершенно не замечая странных людей за его спиной.       — Что здесь происходит? Кто они?       — Лорды и леди, которые ещё не примкнули к нам. Я подозреваю, сегодня они будут обсуждать с нашими генералами вероятность поддержки армии. Некоторые из них приводят наследников, чтобы те решили, хотят ли сражаться за палача. А мы, простые солдаты, не достойны находиться в одном лагере с Барр и его приближёнными.       — С Барр? Во славу которого ты здесь? Он тоже пришёл в лагерь?       — Я говорил тебе это уже много раз. Я здесь не во славу Барр, а во имя его идей. Ты здесь не найдёшь и сотни фриков, которые пришли ради палача. Именно поэтому мы так сильны и непобедимы: Барр может умереть, но его идеи будут жить. Мы будем сражаться за них, несмотря на то, кто будет у руля.       — Раз это лорды, почему я не могу прийти?       — Потому что ты уже наш. Если они захотят увидеть тебя, за тобой придут. Но ты ведь уже на своей шкуре это испытал, тебя из-под земли достали. Сейчас берите скорее свои вещи, ваше величество, если не хотите спать на голой земле.       Ретт покосился за спину Гримма в попытке угадать лордов по походке. Раз они из числа богатых чистокровных магов, то он должен был видеть каждого из них на приёмах и скачках. Однако узнать кого-то определённого было почти что нереально, и Ретт это понимал. За последние пару лет он почти никогда не появлялся в светском обществе, да и сильно выделяющихся манерами и внешностью леди и лордов он знал всего несколько. Его взгляд начал скользить по возможным сторонникам Барр, выцепляя все неказистые и, скорее всего, подростковые фигуры. Он надеялся, что по одежде сможет догадаться, какие из гринчвилдских детей решили поиграться в солдат, но в сумерках леса никого не узнавал. Однако в один момент ему показалась знакомой куртка одного из посетителей. Такую носил Киллиан, чьи родители абсолютно не разделяли взглядов палача. Ретт долго ещё провожал его взглядом, даже не глядя, какие из его вещей обволокли потоки магии.       — Что ты как девица перед брачной ночью? — проворчал Гримм. — Быстрее двигайся, и хватит свою подушку магией мурыжить. Идём отсюда, пока Барр не пришёл.       — Я думал, ты хочешь его встретить. Он же такую революцию в ваших головах устроил, почему бы его не увидеть лично? Спросить автограф.       — Потому что у нас приказ убираться из лагеря, а я не хочу ощущать на себе, через что проходят непослушные солдаты.       — Неужели боишься вашего лидера мнений?       — Парень, этот Барр дал нам утраченные заклинания. Я, может, не знаю пяти языков и не пиликаю на скрипке, как ты, но я не идиот. И советую тебе этого не забывать. У нас, кстати, тренировка сегодня, а ты достаточно острил весь вечер, чтобы разозлить меня.       — Она была только вчера, мы никогда…       — Ты теперь живёшь в лагере, парень. И живёшь по его законам, а значит, не пропускаешь тренировки. Так что шевелись быстрее, если не хочешь закончить тренироваться в час ночи.

***

      Гримм не дал Ретту и надежды на щадящую тренировку. Мелроуз почти два часа пытался овладеть изящной магией, но у него плохо получалось контролировать её. Надежда на то, что, пока он стоит на месте и пытается поднять каплю росы с листа, он не устанет так же сильно, как во время наколдовывания нерушимых цепей, быстро покинула его. Гримм не отступил от своей методики обучения и поднимал Ретта в воздух, или сбивал его с ног, или вообще парализовывал отдельные части тела каждый раз, как его ученик ошибался или не справлялся. Уже через полчаса от начала занятий он лежал на земле весь грязный и уставший и пытался разрушить чары Гримма. Просить о пощаде такого человека было бесполезно, это стало понятно ещё в первую их встречу, когда надежды на жалость разбились о твёрдый взгляд и дикий нрав солдата палача. Действовать, вися вниз головой, было сложно, особенно под аккомпанемент ворчания Гримма, и даже опыт в рыцарских боях не давал видимой пользы.       — Вижу, что ты устал, парень. Ну так полетай в воздухе, может, так тебе будет легче колдовать! — говорил Гримм, в очередной раз поднимая Ретта в воздух. — Надеюсь, прохлада наверху снимет боль с твоих лордовских ножек. Может, мне твою нянечку сюда привести, а?       — Катись к чертям! Я лучше надеру тебе зад, чем буду заниматься изящной магией! Я не убийца!       — Что, наш лордёныш понял, для чего мы учимся? — спросил Гримм и запустил в Ретта чесоточное заклинание. — Как ты будешь со мной сражаться, раз не можешь себя от элементарной магии защитить? Неужели надеешься, что проделаешь дырку в земле и сбежишь? С этого дня я буду обучать тебя только изящной магии, пока у тебя не хватит мозгов защищаться в любом состоянии, а не просто ныть и хотеть убежать. В лагере любой ловкий идиот может продвинуться вверх по службе и стать твоим начальником. Думаешь, они спустят тебе с рук твоё поведение?       — Плевал я на них! — крикнул Ретт, изворачиваясь в воздухе. Он никак не мог разглядеть поток магии, удерживающий его над землёй, и зуд по всему телу не особо помогал разобраться с проблемой.       — Надо же? Ты один из нас, нравится тебе это или нет. Не знаю, какой ты человек вне нашего лагеря, но что-то мне подсказывает, ты такой же заносчивый мальчишка. Думаешь, ты лучше нас? Думаешь, мне не бывает паршиво от осознания, что я буду отнимать жизни невинных? Но я выбрал сторону и принял это, и тебе тоже советую.       — Я не хочу становиться как вы! Хоть подвесь меня так до утра, я не хочу вникать в изящную магию, которой ты забираешь у людей жизнь!       — Неужели не понимаешь, не в твоём положении надо нос воротить от предложенного? Едва ты выйдешь из-под моей опеки, любой, кого ты послал к чертям, придёт по твою голову. Любой из них воспользуется твоей слабостью, и ты должен это понимать. Так почему ты такой слабак, который только жалеет себя?! Защищайся, гайтраш тебя дери. Защищай свою человечность и своих близких, а не жалей себя, как пятилетка! Не хочешь быть как я, не будь. Используй изящную магию, чтобы выводить противников без ущерба для их здоровья, и собирай с травы росу для пленных. У любого заклинания есть две стороны, так хватит быть идиотом, который не поможет людям и себе мёртвым! — крикнул Гримм, и Ретт наконец нашёл удерживающую его магию и свалился на землю.       — Я не хочу быть причастным ко всему этому, — сказал он с одышкой.       — Я слышал, как ты спас детей из синодов, которые мы захватили год назад. Уверен, ты не задумывался, что мы бы сделали с ними. Хочешь скажу? Эти дети бы не помнили своего имени. Так скажи мне, ты добиваешься того, чтобы лишить их памяти самостоятельно? Ты разведываешь информацию либо тихо и с использованием сложных чар, либо грубо и с отслеживаемыми последствиями. Ты замечательно знаешь, что будешь добывать нам информацию о солторах Гринчвилда.       — Его там уже нет.       — Никто не стал бы носиться с таким слизняком, как ты, без надобности. В этом лагере есть твои знакомые из атенеума, которых учат тому же, чему и тебя. И эти мелкие идиоты сами пришли сюда, они не остановятся перед возможными жертвами. И только ты можешь защитить детей Гринчвилда, — сказал Гримм и через несколько секунд добавил более мягко: — Ретт.       Мелроуз с удивлением посмотрел на наставника. Он никогда не называл своего имени, это было приказом Миледи, но Гримм как-то узнал его. Казалось, прошли года с того раза, как его в последний раз называли по имени. Едва у него в голове уложилось осознание этих двух фактов, Гримм снова заговорил.       — На сегодня мы закончим тренировку. Подумай о том, что я тебе сказал. Тебя никто не защитит, кроме тебя самого, и чем больше ты знаешь, тем сильнее ты становишься. Иди в новый лагерь и смой всю эту грязь с себя, лордёныш.       Ретт кивнул и оставил Гримма одного. Он долго думал о том, как тот узнал его имя, и долго думал о том вечере, когда захватили синоды. Тогда он сделал невозможное для себя и воспользовался сложными и опасными чарами, но даже они были ничем в сравнении с изящной магией. Тогда Ретт использовал заклинание, с помощью которого его приятели пытались подглядывать за девочками. И едва эта мысль пронеслась в голове, он понял, что Гримм был в чём-то прав. Мелроуз начал думать о возможных способах использования ненавистных ему чар в более мирном ключе. Возможно, именно умение использовать подобные заклинания помогли бы ему быстрее осмотреть замок и найти солторы. Он мог бы обратить камень в пыль и этой пылью достать припрятанные проводники, пока никто не пострадал. Он мог бы незаметно отвести заклинания тех, кто после лагеря возомнят себя богами.       Ретт посмотрел под ноги и не увидел ни одной росинки на траве. Нагнулся в надежде почувствовать влагу на пальцах и разочарованно цокнул. Почему-то сейчас, когда не было ни одного человека, который мог бы помочь с заклинанием, и когда не виднелась роса, ему особенно сильно хотелось попробовать свои силы в магии. Ретт попробовал свои силы на песке, но в воздух поднималась либо целая куча, либо ничего. Он проторчал среди деревьев в попытках направить магию лишь на одну песчинку так долго, что лоб покрылся испариной. Капля пота пробежала по его виску и упала на землю. Тогда Ретт застыл на месте, вглядываясь в траву, будто надеялся найти её. Он неуверенно повёл рукой над местом, где вероятнее всего упала капля, и сделал пару шагов назад.       Он закрыл глаза, отдаваясь ощущению магии. Волна волшебства приятно пробежалась по телу и словно заставила переродиться каждую клеточку. Ретт чувствовал, как она зарождалась где-то в груди, развивалась по позвоночнику, слегка щекотала живот и грудь, и, проскакивая сквозь солтор, поднималась к рукам. Магия стремилась к кончикам его пальцев и вызывала приятное покалывание. Он даже забыл это невероятное ощущение волшебства в своём теле и впервые за многие годы будто бы очнулся от сна. Ретт с закрытыми глазами видел, как магия сорвалась с его пальцев и с едва заметной вспышкой устремилась в землю. Единение с его силами так ударило в голову, что он чувствовал каждый изгиб волшебных нитей, собирающих разлетевшиеся капельки в одну побольше. Он знал наверняка, как именно они опоясывали каплю и что походили на светящуюся паутинку. Когда Ретт открыл глаза, маленькая капля воды парила в воздухе напротив его лица. Он уставше улыбнулся и протянул руку. В этот момент чары ослабли, и капля упала на ладонь.       Ретт размазал её по коже и взглянул на часы. С окончания его занятий прошло почти полчаса. Мышцы и ушибы резко заныли, и Мелроуз поплёлся в лагерь за мазью, которую прихватил из дома. Однако в прихваченных вещах её не оказалось, несмотря на самые тщательные поиски среди сброшенных в одну кучу вещей. Друзей среди солдат у него не было, поэтому не оставалось ничего, кроме вымаливания разрешения дойти до своей палатки в основном лагере.       — Ты же говорил, что Миледи тебе голову оторвёт, если ты меня угробишь, — сказал Ретт, когда отыскал Гримма у костра. — Поэтому я сохраню тебе жизнь, если отпустишь меня за моей мазью.       — Возьми мою. У нас есть приказ не соваться туда.       Ретт сжал челюсть так плотно, что у него даже что-то хрустнуло. Он ненавидел простить помощи и уж тем более не хотел просить её у Гримма.       — Моя лучше, она поставит меня на ноги за ночь. Если бы так не швырял в меня заклинания и не толкал на землю, то и твоя бы подошла.       — Просто надо мозг иногда включать, и не болело бы ничего, — ответил Гримм, вгрызаясь в ножку жареной курицы. — В лагерь нельзя.       — Я не дойду до лагеря. Просто встану напротив палатки и достану её магией. Я бы уже сделал это, если бы не решил позаботиться о сохранности твоей шкуры.       — Не знал, что ты колдовать умеешь. И скорее ты тревожился за свою, потому что за твои происки по лагерю ты бы получил от меня так сильно, что мазь бы не спасла.       — Пожалуйста, — наконец выдавил из себя просьбу Ретт.       — Ладно, аккуратнее там, — ответил Гримм и, не поворачиваясь, помахал в сторону Ретта.       — Не переживай, не заблужусь и не попаду в неприятности.       — Я не за тебя переживаю, мне жаль лордов. Тебя кто увидит, тут же обделается от страха.       Ретт ничего на это не ответил и поспешил в лагерь за мазью. Почему Гримм так цеплялся за глупый приказ, он понять не мог. Среди палаток не было ни одного человека, как будто все бежали из леса из-за невообразимой опасности. Свет в огромной палатке генералов тоже не горел, а шторы казались задёрнутыми, как всегда. Как уместить кучу людей так, чтобы в очертаниях ткани не виднелись их спины, Ретт не представлял. И если сначала он хотел сдержать своё слово и исполнить приказ, то при осознании, что в лагере никого нет, решил не утруждать себя соблюдением правил. Он спокойно дошёл до своей палатки и какое-то время копошился в вещах в поиске мази. Когда наконец баночка нашлась, а ощущение одиночества укрепилось, Ретт пошёл прямо по главной дороге. Он впервые видел лагерь таким пустым и понимал, что ничем не рискует. Однако это осознание не мешало насладиться мыслью о нарушении приказов самого Барр. От ощущения своей силы и вседозволенности у него чуть ли не кружилась голова и даже поднялось настроение.       Ретту казалось, что он опять в Гринчвилде, прогуливается по коридорам во время отбоя. И во всём замке не найдётся человека, который заставит его отказаться от такой мелкой, но приятной шалости. С каждым новым шагом он чувствовал себя всё свободнее и сильнее. Ретт дошёл до самой палатки генералов и уже хотел приоткрыть ткань, как понял, что слышит голоса. Внутри всё в момент похолодело и все чувства свелись к слуху. Мелроуз обернулся и удостоверился в отсутствии людей в лагере, прислушался сильнее и наконец понял, что звуки исходили из-за ткани палатки. Он сделал шаг назад, надеясь уйти также незаметно, как и пришёл, когда начал разбирать голоса.       — …Скорее всего, к нам присоединится и она. В целом, наши ожидания подтвердились, и большинство несогласных с нашей политикой волшебников осталось при своём мнении, — послышался женский голос, и Ретт замер на месте.       — Это собрание предназначалось для другого, — ответил ей кто-то и вызвал у Мелроуза волну мурашек. Голос этого человека был спокойным, немного хриплым, отчего было невозможно угадать, кому он принадлежит. Но что-то Ретту подсказывало, что это был дьявольский палач собственной персоной.       — Власти нас не поддержат. Теперь, когда сам глава отдела дэфэнов знает о вашем желании захватить власть, он сделает всё, чтобы остановить нас, — ответил Барр один из генералов.       — Нет, — промурчал палач. — Он знает о нашем желании переманить власть на нашу сторону. Он ещё не определился со своим решением, поэтому дадим ему время на размышления. Если на него не подействует метод переговоров, то я хочу, чтобы вы забрали его сына.       Ретт отшатнулся от палатки и понял, что услышал достаточно, чтобы ему оторвали голову. Он сделал несколько маленьких шагов, развернулся и побежал к границе леса, когда магия снесла его с ног. Мелроуз сделал рывок, окарябал землю ногтями в попытках встать, но магия не отпускала его. Ретт судорожно перевернулся и постарался сбросить волшебные путы с ног, как его потянуло к их обладателю. Ещё не разглядев его маски, он понял, что это была Миледи.       — Так-так-так, — её голос звучал так спокойно, будто она выбирала чай. — Маленький безобразник забыл о правилах? Неужели наших коротких воспитательных разговоров не хватило, Ретт?       — Я… Я прошу прощения, Миледи, — он старался говорить уверенно, но голос предательски дрожал перед великой и ужасной генеральшей. — Я искал свою мазь, и…       — В нашем шатре?       — Я не подслушивал. Я забрал магией мазь, и мне показалось, что лагерь пуст, и я хотел узнать у вас, можно ли вернуться. Но услышал разговоры и поспешил уйти. Прошу прощения, что ослушался приказа, и…       — Мы не в атенеуме, мой дорогой, — прервала его Миледи и, встав позади, дотронулась до его волос. — Здесь ты не отделаешься извинениями.       Её пальцы принялись накручивать рыжие локоны, и от этого ощущения Ретт будто прирос к земле. Голова в момент заболела в тех местах, до которых Миледи дотрагивалась во время их предыдущих воспитательных бесед. Тупая боль была скорее воспоминанием, чем реальностью, но едва пальцы Миледи дотронулись кожи, воспоминание стало обращаться кошмаром наяву. Точечные боли медленно охватывали всю голову, а через минуту ему уже было больно поднимать глаза. Ретт зашипел, когда Миледи вдавила пальцы сильнее, будто желая физической силой помочь магии расколоть его череп.       — Я не подслушивал, — упрямо повторил Мелроуз и качнул головой, из-за чего новая волна боли ударила по глазам.       — Мне плевать, что ты делал. Ты нарушил приказ и понесёшь своё наказание. — Миледи отняла руки от его головы и опустилась на корточки сбоку от него. Она повернула его за подбородок в свою сторону, вынуждая посмотреть в глаза. Ретт надеялся, она не сможет разглядеть ненависть и страх в его взгляде. Особенно страх. И ещё меньше он хотел, чтобы она увидела надежду на скорое окончание его мук. Но Миледи будто питалась его болью, и её глаза довольно заблестели в темноте, когда она углядела эти крупицы надежды.       — О, Ретт, ты же не думал, что это было твоим наказанием? — Она поднялась раньше, чем он что-либо ответил, и жестом приказала следовать за ней. Он поспешил вскочить на ноги, как бы больно от этого не было, потому что лучше уж идти самому, чем волочиться за ней, как змей на привязи.       Миледи шла к шатру, от которого Ретт только что убежал. Нервная улыбка сковала губы, когда он в полной мере оценил ироничность ситуации. Без каких-либо вопросов он проследовал за ней и оказался в тёмном пустом шатре. Здесь будто никого не было с того самого момента, как все солдаты покинули лагерь. Ну или Ретту так казалось, потому что в кромешной темноте даже его привыкшие к ночи глаза ничего толком не видели. Внезапно за его спиной послышалось чирканье спички, и огонёк осветил маску Миледи. Её глаза особенно сильно походили на кошачьи в такой близости к огню, и даже когда зажглась лампа, её взгляд не стал меньше походить на взгляд охотницы. Где-то в груди разрасталась, как шар жвачки, тревога, и всем органам будто становилось теснее с каждой секундой. Шатёр действительно был пустым за исключением нескольких стульев и массивного стола. Воспоминание о том, как он впервые оказался в руках Миледи очередным ударом обрушилось на него.       Ретт старался держаться ровно и не выдавать своего беспокойства перед прошлым и будущим. Та минута передышки от издевательств Миледи помогла ему открыть второе дыхание. Во всяком случае, ему хотелось в это верить, хотя тревожность захватывала его всё больше. Голова всё ещё раскалывалась, от огня глаза болели сильнее, но он не хотел так легко сдаться и превратиться в испуганного зверька. Он вырос дерзким и считал себя сильным вопреки всем трудностям, и становиться безмолвным солдатом не собирался. Ретт расправил и без того прямую спину, когда Миледи обогнула его, и со всей смелостью, на которую был способен, посмотрел на женщину.       — Вижу, ты успел справиться со страхом? — спросила она, усаживаясь на стул. — Похвально. Лагерь однозначно идёт тебе на пользу.       — При всём уважении, не припоминаю, чтобы до этого лагеря я был размазнёй.       — Однажды это место исправит и твою наглость, Ретт. — Едва уловимая магия просочилась сквозь её пальцы и начала обволакивать Мелроуза. — С какими тварями ты успел познакомиться в атенеуме? Полагаю, вас не пускали к нечисти опасней пикси.       Ретт неопределённо качнул головой. Чужая магия пронизывала его тело, вызывая полную беспомощность. Он чувствовал, как его собственные силы тихо затухали под наплывом сил Миледи. Осознание невозможности дать отпор пугало до чёртиков, будто боли и страха перед неизвестностью было мало. С каждой секундой бурлящая в крови магия наследного волшебника становилась всё слабее и незаметнее — Ретт чувствовал себя даже не первым в своём роду, а обычным хабиталом, и от этого паника била через край. Сердце стучало с такой силой, что в груди становилось больно, воздуха не хватало, а в голову лезли самые пугающие мысли. Он представлял, как Миледи нашлёт какой-нибудь страшное заклинание, а он, такой слабый и беспомощный, не будет способен ни на что, кроме крика. От этого действительно хотелось кричать, но ещё больше хотелось убежать без оглядки, спрятаться в самый тёмный угол леса, где его никто никогда не найдёт. Где он сможет развести огонь, чтобы отогнать от себя диких зверей, и сбежать перед самым рассветом. Хотя… Ретт внезапно понял, что в таком лесу могут быть не только звери и безмозглые твари. Здесь наверняка могут быть вампиры.       Он слышал не единожды, как эти кровососы нападали на простых людей и высасывали их них жизнь. Это происходило нечасто — договор с волшебниками заставлял их придерживаться правил и пить только добровольцев — однако такой паразит как вампир не упустит возможности отыграться на лишившимся сил маге. Как на яву Ретт видел медленно выдвигающиеся клыки и расширяющиеся зрачки какого-нибудь особенно уродливого вампира. Одна мысль об этом заставляла покрыться испариной и почувствовать дрожь в ногах, а пузырь тревоги переполнить грудную клетку. Ретт знал, что перед укусом у вампира возбуждалось далеко не только чувство голода, и это знание пугало даже больше возможной смерти.       — А встречал ли ты когда-нибудь вампира? — Голос Миледи едва слышался на фоне воображаемого шёпота кровососа, рассказывающего о своих фантазиях. Её дыхание опалило ухо, и Ретт дёрнулся в надежде защитить шею от укуса. — Уверена, тебе будет очень интересно посмотреть на них вблизи.       Ретт перевёл на неё взгляд, всеми силами отгоняя от себя навязчивые мысли. Прочитать её эмоции по глазам было невозможно. Во всяком случае, он видел в них только желание причинять боль, но ему хотелось всё списать на разбушевавшееся воображение. Магия дымкой окутывала голову Миледи, она глубоко вдыхала её и продолжала разглядывать Ретта. Потом она махнула рукой, и все чары рассеялись. Мелроуз больше не слышал шёпота вампира, дикая паника начала отпускать, однако осознание, что сделала Миледи быстро возвращало тревогу. Ретт отступил на шаг, оглядывая шатёр, после чего снова посмотрел на главнокомандующую бестию.       — Возможно, по лагерю ходили слухи о том, что мы хотим сотрудничать с вампирами. Я хотела отправить более готовых к встрече с ними солдат, но подобная вылазка научит тебя дисциплине лучше, чем тренировки в лагере.       Пузырь тревоги лопнул, больно ударив под дых. Ретту хотелось верить, что он ослышался, но слова Миледи как будто можно было потрогать.       — Ты будешь отлавливать и выслушивать вампиров. Если придётся, будешь их пытать, чтобы они дали нам нужную информацию, и отдавать мне для дальнейшего вершения их судьбы.

***

      Ретта тошнило от одного запаха голодного вампира. За последний месяц это был уже шестой вампир, с которым ему пришлось столкнуться. В самом начале он легко договорился с двумя новообращёнными, не прожившими и трёх месяцев клыкастыми существами, но дальше дела пошли сложнее. Ретту требовалось привлечь внимание правящих вампиров, но ему казалось, что генералы надеялись найти любого, кто сдаст слабости главных из них. Первый быстро сдал второго, второй без особого давления рассказал, как достать третьего, и так далее. Правда, разговаривать и находить их становилось сложнее, да и сами вампиры казались всё более опасными и властными, в какой-то момент в помощь Ретту дали Гримма, которого, видимо, наказывали за промах подопечного. Мелроуз видел, как каждый последующий пойманный кровосос вызывал всё больше интереса у Миледи. Он не знал, о чём она беседовала с ними после того, как Ретт выслеживал и высушивал их, и не хотел знать. Один раз он уже поплатился за сование носа в чужие дела, и последствия ему не понравились.       Ретт вошёл в шатёр, на полу которого лежал вампир. Вернее, то, что от него осталось. Высушенный магией, он страдал от голода и выглядел как скелет, обтянутый кожей. Капилляры в глазах полопались, поэтому радужка и зрачок будто бы болтались на красном фоне. На руках и ногах виднелись многочисленные укусы, в некоторых местах даже откусанная кожа. Вязкая слюна из вечно открытого рта капала на его грудь, весь рот был в крови, а острые клыки так и не вылезли. Ретт прижал к лицу платок в попытках спастись от вони и магией поднял вампира на ноги. Тот едва стоял и едва слышно скулил — Мелроуз уже уяснил, что от боли в суставах и животе.       От всей ситуации было мерзко: от крови, вони, страданий и самого себя, но заниматься самобичеванием было некогда, ведь чем раньше они окажутся в клетке, тем быстрее вампир пропадёт из поля зрения. Поэтому Ретт чуть ли не бежал, дёргая вампира за собой, и надеялся, что сегодня тот дал нужный Миледи ответ. Правда, узнавать об этом тоже было некогда, если он не хотел дождаться рвотных позывов прямо в клетке кровососа. Мелроуз двигался быстро: сначала привязал жертву магией, чтобы не укусил, потом начал обматывать толстой цепью и пытался не дотрагиваться до ран и укусов.       — Я ей сказал, — вдруг прохрипел вампир и посмотрел на Ретта безумным взглядом. — Советую убить меня и себя заодно. Даже не знаю, кого из нас двоих мне больше жаль.       — С чего тебе меня жалеть? — Мелроуз пытался звучать уверенно, но сам чувствовал, как трясутся поджилки.       — Тебя отправят к нашему боссу на переговоры. Я почти сдал его. Ваша главная дрянь заставила меня, но я соврал. Когда она будет пытать меня в следующий раз, я скажу правду. Именно тебя отправит к нему, ведь ты слишком много слышал, тебя надо хорошо наказать. Она не хочет твоей смерти, но мой босс убьёт тебя за ваши требования.       — Какие требования?       — Быть на стороне Барр. Я слышал о Барр, вампиры не пойдут на это. Тебя съедят. Или обратят, чтобы ты перебил здесь каждого. Но ты умрёшь в мучениях, и Барр будет злиться. О нет… Нет-нет-нет, мы слишком умны… — продолжил хрипеть вампир, но чем больше он говорил, тем яснее становилось, что он бредит.       Ретт закрыл клетку и поспешил убраться оттуда с призрачной надеждой, что страх и холод оставят его, когда он увидит костёр. Однако даже в лагере во время обеда — самого мирного дня суток — это не произошло. Его трясло и тошнило, кидало в жар, будто это его лишили главного наркотика в жизни. Гримм, видя это, сделал вид, что слишком занят для тренировки, и Ретт остался в своей палатке один на один с своими мыслями. Со временем, когда он убедил себя всеми возможными способами, что его, новичка, не пошлют на переговоры, страх отпустил, но тревожность не ушла. Ретт пытался читать, спать, практиковаться в магии так, будто всё хорошо, но у него не хватило внимания даже на полминуты. А день, как назло, тянулся долго. До ужина прошла будто целая вечность, и сразу после него, съев полкартофелины, Ретт попытался уснуть. Но спать было липко и тревожно — в любом положении было невозможно заткнуть невидимую дыру в животе, из-за которой будто бы ему и было холодно. Мелроуз не знал, сколько так ворочался, но понимал, что ему срочно надо выкинуть все мысли из головы, наплевав на последствия его решения.       Тогда он вылез из своей палатки и спустя несколько минут исчез в тумане, чтобы выйти из него у своего родного дома. Все огни поместья уже были потушены, окна плотно зашторены. Ретта это на несколько секунд даже расстроило — кричащий отец помог бы отвлечься от увеличивающейся дыры в животе. Однако домой, в свою комнату, его не тянуло, поэтому он пошёл куда глаза глядят. Среди родных деревьев бродил он так долго, что на востоке порозовело небо, а мыслей о словах вампира становилось всё меньше. Ретт даже особо не понимал, о чём думает, как будто неожиданное спокойствие и лёгкий ветер сдули все размышления и чувства. Мелроуз просто гулял, по несколько раз проходя в одних и тех же местах, пока не обнаружил себя у того самого дуба с вечно красными листьями.       Красная крона так внезапно оказалась перед глазами, что Ретт даже удивился, как умудрился оказаться на краю поместья. Он не был здесь уже несколько лет, а дерево совершенно не поменялось. Число переплетений корявых корней над землёй как будто не поменялось, даже осталось пятно от постоянно скользящих ботинок с его детских лет, но Ретту почему-то хотелось списать это на разыгравшееся воображение. Он погладил ствол дуба, дотронулся до листьев, вспоминая о беззаботных годах. Где-то в груди даже возникло желание позвать Виннету — его верного пса — но от мыслей о нём сердце болезненно сжалось. Ретт сел у ствола среди корней и откинул голову. Небо едва проглядывалось сквозь густую крону, а голову терзали воспоминания, как он взбирался на самый верх в поисках гнёзд или мощной ветки. Ему безумно хотелось вернуться в детство, где не было страха за свою жизнь и тяжёлых выборов, но что-то заставляло его оставаться на земле. Однако ностальгии он всё же поддался и полез рукой в один из своих тайников. К его удивлению, пальцы нащупали конверт, и уже через несколько секунд Ретт держал письмо из Америки.       Глаза пробегались по одной-единственной строчке раз за разом, мысли и эмоции сменялись со скоростью света. Он даже не успевал осознать, что чувствует, как уже стоял на ногах и вокруг него стягивался туман. Ещё всего мгновение, и красные листья дуба на фоне розового неба затянулись дымкой, а когда та рассеялась, Ретт уже стоял в лесу армии Барр. Он ещё раз посмотрел на письмо — предложение «Ваш дедушка умер 28 июня, документы на имущество у вашего адвоката» расплывалось перед глазами, после чего по щеке пробежалась слеза. Потом к одному разводу на бумаге добавилось ещё несколько, и Ретт поспешил убрать письмо в карман. Он шагал в лагерь с осознанием, что сегодня в его жизни в очередной раз что-то поменяется.       Однако с этой мыслью он пробыл один на один недолго, потому что среди деревьев показалась фигура Гримма. Тот тяжело шагал и едва заметно прихрамывал из-за их последней вылазки, правда, травма не помешала ему послать в Ретта несколько заклинаний один за одним.       — Ты маленький паршивец! Где ты пропадал, гайтраш тебя дери! Миледи хочет тебя видеть!       — Сейчас ведь рано, что ей от меня надо? — спросил быстро очухавшийся Ретт, прячась за магическим барьером.       — Тебя отправляют на переговоры с тем боссом вампиров! Одного! Кусок идиота, говорил же, не лезь в лагерь! Тебя там сожрут, а я столько усилий вложил в тебя, чтобы был хоть какой-то толк!       — Я не буду вести с ними переговоры, — сказал Ретт спокойно, когда шквал заклинаний иссяк.       — Хочешь ещё раз испытать на своей шкуре последствия неповиновения?       — Я не согласен с Барр, Гримм, и не хочу, чтобы армия становилась сильнее. Я не хочу, чтобы люди гибли.       — Если ты не сделаешь этого, то сделает кто-то другой. И с чего ты такой смелый стал, лордёныш, а? Грибов объелся, пока все спали?       — Скажи мне честно, Гримм, тебе нравится, во что всё выливается? Этот безумный план перетянуть на свою сторону вампиров, которые плюнут на ваш приказ не убивать людей и выпьют пол-Англии. А потом скинут всё на вас. Правда этого не понимаешь? Не понимаешь, что вы даёте им повод закрыть глаза на договорённости с магами не привлекать внимания? Мне плевать, кто пойдёт договариваться, потому что моя совесть будет чиста.       — То, что не сделаешь этого ты, не означает чистоту твоей совести.       — У меня есть ключи от клетки вампира, Гримм. И я знаю, что он назвал не то имя. Если хочешь мой совет, уйди из лагеря куда подальше, потому что он очень голодный.       — Что ты собрался делать?! — воскликнул Гримм и встряхнул Ретта за плечо. — Это проверка, твоя проверка. Думаешь, Миледи такая дура, что дала тебе ключи? Она знает, что ты способен на тупые поступки, так не иди у неё на поводу! Вампиры всё равно будут на нашей стороне, поэтому не делай глупостей. Ради всех богов и того человека, из-за которого ты оказался здесь, просто выполни задание. Выпроси разрешение взять меня с собой и доведи задание до конца.       — У тебя есть полчаса увести своих друзей и уйти самому, — спокойно сказал Ретт и убрал его руку со своего плеча. — Я не поменяю своего решения, и ты знаешь, что я смогу от тебя убежать. Ты же столько усилий в меня вложил.       — Ради всех, кто тебе дорог…       — У меня остались только боги, Гримм, — ответил Мелроуз и зашагал в сторону лагеря.       — Ретт! — спустя несколько секунд крикнул Гримм. — Меня зовут Питер. Надеюсь, мы больше никогда не встретимся, парень.       — Я тоже, Питер, — улыбнулся Ретт.