Глава 1

Чем больше Джош наблюдал за собой, тем больше убеждался — человек слаб. У него были сильные стороны, разумеется, но за годы от них остались лишь навык да блеклые воспоминания. Воспоминания о том, каким изобретательным весельчаком он был, да навык — придумывать истории, обличая кашу из собственной головы во что-то, что оценят зрители. Или не оценят. Но отец, а затем и другие работодатели, кажется, были им довольны, раз продолжали брать его сценарии на реализацию. Работа мечты — лучший способ заработать на хлеб, ему можно было даже позавидовать. Только сам Джош знал, какой же пиздец творился у него внутри. Он был оболочкой — да, ел, пил, писал, но творчество стало скорее способом жить хоть как-то, как-то делать присутствующее в его голове реальным — освобождаться от этого. Только вот если с монстрами и кошмарами это работало, Сэм из его снов уходить никак не хотела — лишь поправляла полотенце да, укоризненно покачав головой, оставалась рядом, приближалась, заставляя сердце сжиматься от сожаления. Сколько еще он мог продолжать выдерживать эту пытку? Желать коснуться, но не иметь возможности. Желать извиниться, но знать, что она отвергнет его. Желать стать смелее, чтобы, по крайней мере, узнать наверняка, но… вязнуть в толще своих убеждений. Рано или поздно это должно закончиться. Но где это «поздно»? И как Джошу поймать шанс на ускользающее «вовремя»? Так много вопросов, так мало ответов… В конце концов, он решился. Или, может, понадеялся на случай? Ему казалось, что Сэм должна навестить могилы его сестер, так что… он просто решил ждать ее там — как бы ебануто это ни звучало. И все потому, что Крис сказал, что она в городе… Черт, он знал, что Ханна и Бет были бы рады за них, но даже он понимал, что рассчитывать на встречу на кладбище и тем более, планировать ждать ее там — безумие. Но он не мог заставить себя искать ее новый номер, не мог даже попробовать позвонить на старый или заявиться на порог к ее родителям — черт, сама мысль о том, что она бросит трубку или захлопнет перед его носом дверь, была достаточно невыносимой, чтобы он нырял в холодный бассейн (и не выпивал еще таблетку успокоительного). Крис общался с ней. Коротко, буквально пару минут — им довелось встретиться в супермаркете — но этого было достаточно, чтобы Джош сходил с ума от зависти. Как она выглядит? Наверняка она его обняла? Все ли слова припомнил и передал ему Крис? И, конечно, самое болезненное — то, что она помрачнела, когда Крис упомянул его. Или, как тот сказал, «смутилась», но Джош знал друга достаточно, чтобы читать между строк. В конце концов, то, как она когда-то вычеркнула его из своей жизни, было достаточно красноречивым. Но он продолжал надеяться. Даже зная, что это глупо, да. «Сэм… Сэмми…». Иногда он позволял себе представить, что она рядом. В такие моменты ему становилось спокойней — ему становилось хорошо, только иллюзия неизменно угасала даже в его воспаленном мозге, и Джош хотел большего. Нуждался в большем — в ее присутствии, в звуке ее голоса, в ее тепле, пусть даже дружеском… …Пускай и, говоря откровенно, он прекрасно понимал — ему никогда не будет достаточно дружбы. Сэм нужна ему вся. Целиком. Такая же правильная, понимающая… принимающая то безумие, с которым он готов утонуть в ней. Да. Этого ему было бы достаточно. Более чем. Больше, чем он когда-либо мог бы заслуживать, но чего желал больше всего на свете. Ослепленный целью, он фокусируется на работе и мыслях о том, состоится ли их встреча — ежегодная хандра переносится не так тяжело в преддверии февраля. Второго же числа, аккурат в годовщину, он берет машину и едет на кладбище: встречается там с родителями, смотрит невидящим взглядом на бетонные плиты, и… ломается. Просто ломается, понимая, что ни непомерное количество таблеток, ни даже снисхождение Сэм никогда не смогут эту боль унять. Существовать — да. Иметь иллюзию, что в его ничтожной жизни все может быть хорошо? Да. Быть счастливым? Едва ли. Родители уезжают час спустя, а он остается: его глаза красные от слез, дрожащие руки откручивают крышку термоса, и он глотает горячий чай, обжигая горло — отчетливо понимая, каким был идиотом со своими планами. Какая, к черту, встреча с Сэм, когда их больше нет? Какие нахрен чувства и тепло, когда они больше никогда их не почувствуют? Когда это он, пьяный, больной ублюдок должен был заботиться о них, но не уберег? Нет, он этого не заслуживает. Это они должны были жить, а не он. Лучше бы его не вытаскивали из этих шахт… Он сидит, пока его ноги не начинают неметь, а после идет в машину, отогревается, запихивает в себя сэндвич и возвращается назад. Словно побитый пес, он сидит у их могил, глядя то в протоптанный снег, то в небо, то на гранитные плиты — гадая, почему в жизни столько абсурда; почему они, яркие, живые, добрые девушки встретили такую мрачную судьбу, а он — тот, кто был обречен с ранних лет, сидит здесь живой и порой даже смеет надеяться, что устроит свою жизнь. Будет ли вообще справедливо, если он устроит ее с Сэм? Осознание поражает его словно гром, и он хрипло смеется, слыша, как звук эхом разносится по кладбищу. Каким же слепым идиотом он был — опять, блуждая по извращенным закоулкам своего сознания, пытаясь оправдать то, что оправдать невозможно? Ведь, разумеется, ответ нет. Даже если бы Сэм захотела. Даже если бы он совершил невозможное. Не настолько невозможное, как вернуть к жизни сестер, так ведь? Ехидно шепчет сознание, и Джош фыркает, утирая с щеки слезу. «Простите», — единственное, привычное слово, срывается с его губ. «Простите» и «я люблю вас» — его вечные спутники, которые, разумеется, не способны изменить ничего. Просидев у их могил еще несколько часов, он идет в машину и просто засыпает за рулем. А проснувшись какое-то время спустя, видит знакомый силуэт у их могил и свежий букет розовых и синих фиалок: символизирующий сестер достаточно, чтобы у него не было сомнений, что это происходит наяву. Сэм. Он смотрит за ней как громом пораженный — наверняка она видела его, их могилы расположены близ проезда. Чувствует ли она себя в безопасности, думая, что он спит за ее спиной? Или, может, ей настолько плохо, что и она думает, что лучше бы умерла вместо них? От последней мысли ему хочется взвыть. Оторвать от нее взгляд не представляется возможным — он с жадностью смотрит на то, как девушка смахивает рукой снег с краев их плит, говорит что-то, опирается спиной о калитку и просто смотрит вперед. Этого много, этого больше, чем он думал, и Джош сжимает руль, чувствуя, как бьется сердце под ребрами. Его Сэмми, милая, добрая Сэмми повзрослела, стала чуть крепче, оставаясь все такой же хрупкой, и у него снова щиплет в глазах, когда он в очередной раз напоминает себе, через какой ад ее провел. Сколько бы он отдал, лишь бы остановить себя. Лишь бы стереть это, лишь бы иметь в себе силы признаться ей тогда в задуманном. Но он здесь, в этой точке, и здесь и она — единственное, что он может сделать, это больше никогда не вставать у нее на пути. Утирая слезы рукавом, он резким движением заводит машину и, не позволяя себе вновь посмотреть в сторону девушки, трогается с места. Прости, говорит он мысленно знакомые слова. Я тебя люблю.

***

Сэм навещала их каждый год: с опаской встретить Джоша, а потому тщательно выбирая время. В первый год она пришла на день раньше их исчезновения, проведя несколько часов в слезах, а после схватив бронхит. Ведь когда-то давно, первого февраля, они все еще были живы, все собирались на вечеринку и никто и подумать не мог, что… На второй год она проработала с терапевтом достаточно, чтобы прийти в день исчезновения — ближе к ночи, и то, что Майк позвонил и спросил, может ли он присоединиться, только уверило ее в правильности этого решения. С ним было спокойней — хоть иногда ей приходилось признавать, что нет нужды справляться со всем одной. В третий раз она отправилась ночью, одна. Гадая, в какой момент умерла Ханна? Можно ли считать то, что они с Бет умерли вдвоем, ведь та оставалась в шахте, держалась минимум месяц… считать ли точкой отсчета день, когда она стала терять человечность? Или — сколь страшно бы ни было Сэм думать об этом — на самом деле Ханна умерла в том доме, когда она подожгла его? Можно ли было в таком случае считать, что это она убила ее? Сэм знала, хотела убедить себя, что нет. От Ханны к тому моменту оставался лишь проблеск сознания, выпустивший из лап Джоша. Лишь татуировка — маленькая, растянутая на неестественно больших конечностях могла служить единственным опознавательным знаком, что это была она. Что когда-то этим телом был добрый, наивный, но неизменно чудесный человек. Сэм знала подробности от Криса. Нашла в себе силы встретиться с ним и узнать часть истории, но видеть Джоша — не могла. Она знала, что глупо винить его за все, понимала рациональной частью своего сознания, что он не виноват во всех ужасах той ночи — но жестокий сам по себе розыгрыш плотно слился с разящим дыханием смерти на ее щеке, и встретиться с ним лицом к лицу… она не могла. Понимала, что бросает его в тот момент, когда нужна больше всего. Но… вот такая она отважная и понимающая, как ее часто называли — осознала, что способна на любовь, когда его распилило напополам, и лишилась эмпатии в момент, когда поняла, что это было шуткой. «Не лучший способ умереть», — вот и все, что она сказала Майку, когда тот сказал, что Джоша утащил вендиго. А потом кривилась в комнате для допроса, вспоминая, что оставила их в воде, что лишь сказала Джошу про Ханну, но не смогла коснуться, обнять, найти в себе силы показать то, в чем он отчаянно нуждался. Лишь выдавила, пытаясь понять, когда все пошло не так — что думала, что они были близки. Недостаточно близки, чтобы он признался ей в планируемом, а она не бросила его в шахтах. Что у них была связь — недостаточная для того, чтобы Сэм не захотела оборвать ее. Стоило любому парню назвать ее «Сэмми», она неизменно заканчивала отношения. Сразу же — неважно, дружеские, тренерские, партнерские; это было выше ее сил. Так мог называть ее только он. При этом она прекрасно понимала, насколько нездоров этот образ мыслей — как будто часть ее принадлежит ему. Возможно, это даже было честно. Дать ему что-то взамен тепла сестер, что она не уберегла. Но нет, она не могла. Ни из чувства долга, ни из сострадания, ни из справедливости. У нее ушел год на то, чтобы понять, почему — потому что это было глубже. Потому что это было чем-то сродни любви. Болезненной и настоящей. И оттого она больше не могла позволить ему приблизиться. Уехала. Возвращаясь только на каникулы или отпуск, и, разумеется, в феврале. Четко зная, как просчитать маршруты, чтобы свести вероятность их встречи к минимуму. Столкнувшись в этому году с Крисом, она знала: прятаться вечно не выйдет. Та самая часть, что принадлежала Джошу, трепетала при мысли о возможной встрече, в то время как рациональная — испытывала ужас. И речи не могло быть о том, чтобы прийти к нему самой. Никто, кроме Криса, организовывать их «случайную» встречу не стал бы. Взяв себя в руки, она решила навестить Ханну и Бет раньше — не прячась, не выгадывая лучшие часы, но все равно в конечном счете приехав ближе к вечеру. Каково же было ее удивление, когда в единственной стоящей на проезде машине она узнала его — измученного. Уснувшего. Сердце ожило. Она приблизилась, разглядывая изможденное лицо через боковое стекло — пальцы сами потянулись, в воздухе очерчивая знакомые скулы. Он был уязвим — она могла работать с этим. И все же, когда она отошла к Ханне и Бет несколько минут спустя, поворачиваться к нему спиной было донельзя тяжело. Ей стоило его разбудить. Стоило дать знать, что читала его письма и… даже написала свое. Стоя у могил, она рассказывала Ханне и Бет о том, что произошло в ее жизни за год; о том, что в ее организации все идет хорошо, и… — Нельзя же игнорировать это вечно, да? — усмехается Сэм, неуверенно проводя по воздуху рукой. Она хочет повернуться, посмотреть, все еще ли он спит в машине, но не может себя заставить. — Я поговорю с ним. Она замолкает и смотрит себе под ноги: снег стоптан по самую траву, более крупные следы ботинок видны под ее. Сэм старалась не заниматься саморазрушением, но нет-нет, да задавалась вопросом — что, если его месть была заслужена? Она ведь отвернулась от него, в каком-то смысле. Она ведь смогла когда-то пережить смерть Ханны и Бет — ей было плохо, он знал, но… он захотел знать, действительно ли она стала бы скорбеть и о нем? И Сэм, к своему ужасу, могла это оправдать. Потому что она скорбела. Всегда — несколько лет назад и сейчас. И в то же время была достаточно закрытой, чтобы это показать. Не нашла в себе силы нормально поговорить, за исключением того единственного звонка. Принимала таблетки. Уехала из города на несколько лет. Стояла и пялилась на него спящего, понимая, что скучала. — Эта боль ведь никогда не кончится, да? — с горькой усмешкой спрашивает она у молчаливых сестер. Озябшие руки прячутся в карманы, а со стороны дороги раздается тихий гул заведенного мотора. Сердце пропускает удар и ухает вниз. Когда Сэм находит в себе силы повернуться, все, что ей остается — смотреть на уезжающую вдаль машину Джоша. И это — справедливо.