Фонарь и кроличья нора

Так что же такое эта кроличья нора? И где же находится фонарик? Неужели придётся идти вслепую или довериться фонарю, которым для Эмили светят чужие руки? Надо ощупать стены… найти корешки… понять запахи… Стук в дверь. Такое простое движение, чтобы прикоснуться к норе, но всё же… Эмили шагает по холодному коридору чужого, многоквартирного дома, размышляя о том, не схватиться ли ей за какую корягу в полёте и не попытаться ли выйти на свет до шлепка о землю… – Это самая глупая вещь, которую я решалась сделать за всю жизнь… - Бубнит девушка под нос, нарезая уже далеко не первый круг по маленькой площади, то и дело доходя до лестничного пролёта, прежде, чем неуверенно развернуться обратно. Когда она собирается нарезать очередной круг, дверь неожиданно открывается и это резкое движение заставляет её вздрогнуть от неожиданности. – О, хэй! Привет… – Она выдавливает улыбку, чувствуя как её сердце бьётся неровно и быстро. Он видит её лёгкую растерянность и открывает дверь пошире. – Добрый вечер. Заходи, – его лицо расслабленно, а взгляд словно сканирует каждое микро-движение. – А… Ага, - Эмили кивает, замерев на миг, подобно ночной зверушке в свете фар, а затем торопливо приближается, заходя в квартиру мимо него. Маркус же, стоя в проходе, невольно пробегает взглядом по её фигуре, и словно заранее мысленно примеряется. – Куртку – на вешалку. Сумку – на комод. Обувь – на полку. Ты хочешь чай? – Спросил он, щёлкнув дверью у неё за спиной и направившись прямиком на кухню. Она снова застыла и теперь уже сама бегло пробежалась по мужской фигуре. Широкие плечи, прекрасная осанка, жилистые руки, каштановые волосы и редкой сединой. Рубашка с закатанными рукавами и тёмные джинсы. “Это настолько классически” подумалось ей в тот миг, когда её взгляд перестал скользить по нему. Девушка следует за ним на кухню, где была впервые буквально пару недель назад. Её взгляд скользит по почти идеальному порядку. Она смотрит за тем, как он неспешно достаёт стаканы, ставя их на чистую, пустую столешницу; за тем, как он готовит чай. И кажется, будто он где-то в своём расслабленном, медленном мире, пока мир самой Эмили сузился до слабого пульса в её висках. Куда же светил этот фонарь в его руке? На что указывал? Куда они летели? Эмили никак не решалась присесть, чувствуя себя натянутой, как пружина. Он уже мог слышать её напряжённое, слишком громкое дыхание. – Всё в порядке. Тебя никто не убивает, – он протянул руку, положив свою массивную ладонь ей на плечо и пристально глядя в глаза. Он говорил медленно и мягко. – По-крайней мере пока… – Сказала она без раздумий с нервной усмешкой и чувствуя, как краснеют её щёки. – По-крайней мере пока, – дружелюбно хмыкнул в ответ Маркус, явно слегка забавляясь её реакциями. Его рука показалась ей такой тёплой, что она осознала в тот миг, как её обдало холодком в ожидании. И его пальцы, на миг коснувшиеся в районе ключицы, словно бы лишь для того, чтобы уловить пульс, напоминающий скоростной поезд. Весь этот жест говорил ей словно одно:”Ты здесь. Ты никуда не исчезнешь”. Через несколько мгновений он поставил перед ней чашку, заставив нахмуриться в раздумии. Казалось, что пить любую жидкость при таком напряжении не самая умная идея в мире… – Это ромашковый. Он хорошо снимает напряжение. Сделай пару глотков, – и снова он спокойно пьёт, а она присев, обхватывает кружку руками и неуверенно отхлёбывает, последовав его указанию. Она продолжает следовать под светом чужого фонаря… Её пальцы барабанят по кружке, а носок правой ноги тихонько притопывает. – Хороший чай… – чай был вполне обычным, и едва лез ей в глотку, но она задумчиво покивала, похвалив его лишь чтобы заполнить тишину. – Думаю, пора спросить, почему ты здесь, – она ставит чашку слишком резко, так же резко, как был задан этот вопрос. И она смотрит на него, словно на идиота, ведь Маркус знает ответ лучше всего на свете. Мужчина же подталкивает, - Словами, Эмили. – Я… поступила неправильно, – девушка тянется к кружке с чаем, который совсем не хотела пить, но он мягко останавливает её, положив руку на кисть и тем же самым призвав к зрительному контакту. – Не прячься. Что именно ты сделала? Ты ведёшь себя, как очень виноватая девочка, – и она готова поклясться, что это очередное прозвище, заставляющее её умирать изнутри. И то, как он намеренно тянет из неё слова, хотя знал всё уже несколько дней не делает её жизнь в этом мгновении легче. – Я сорвала свой график тренировок соврав о болезни… – говоря сущностно её собственная тренерша и сама бы прекрасно справилась бы с расправой, узнай она правду, но… Эмили уже открыла секрет человеку перед собой. Она открыла эту маленькую и коварную, спортивную тайну мужчине, которому вручила свою дисциплину и человеку, который и сам был тренером. Он цыкнул. Всего на миг ей показалось, что он слегка ухмыльнулся. Уголок его губ дрогнул, но затем его взгляд и всё лицо сделалось очень строгим. Брови нахмурились. А сама девушка под этим взглядом почувствовала себя слишком уязвимой… слишком маленькой… слишком… – Это совершенно неприемлемо. Что с нами делает такая ложь? Она создаёт проблемы. Она создаёт вину. Она лишает нас комфорта. Ты спортсменка и это твоя ответственность, – его голос сейчас низкий, грубоватый, напористый. А всё внутри неё сжалось от прикосновения, взгляда, слов… От того, как он захватывал всё пространство вокруг неё, заполняя своим присутствием… От того, как проникал в её разум словоими словами и их смыслом. – Мне жаль, - она нервно облизывает губу и борется с желанием отвести взгляд прочь от этих глубоких, карих глаз. – Тебе должно быть очень жаль Эмили. Это был очень детский поступок, который вредит всему над чем ты работаешь, – и снова он умудрялся заставить её почувствовать себя дитём малым больше, чем кем либо ещё на свете. – Ты знаешь, что получают да такие поступки? Она укусила внутреннюю сторону щеки, а её взгляд упал на его руку, всё ещё мягко лежащую поверх её кисти. Казалось, что он схватил её за плечи и начал быстро-быстро крутить в этой кроличьей норе. – Наказание… – она сказала это так тихо, словно надеялась, что само звучание слова обойдёт стороной её же уши. – И какое же наказание ждёт тебя? Как в этом доме наказывают подобное поведение? Ну же, Эмили, мы говорили об этом, – и он позволит этому тихому слову проскользить к его ушам без давления повторять. Её же взгляд забегал по сторонам. Дыхание участилось. А во рту резко пересохло. Казалось её горло сжало в тиски и слова никак не могли проскользить сквозь них. Она всё пыталась открыть рот, сказать что-то чего он ждал, но даже губы предательски слиплись в одно мгновение. Маркус отпустил её руку, слегка сощурив взгляд. А неожиданно слегка задрожавшие руки Эмили схватили кружку, и тёплый чай тут же смочил сухие губы и стянутое горло. – Порку, – пробормотала она это слово так, словно оно было жидким мылом, которое внезапно выдавили ей на язык. Стыдливое, непривычное, какое-то невкусное в своей неуютности. И словно бы немного влажное во всей этой сложности эмоций. Она слегка сжимает бёдра и тихо вздыхает. – Порку, – повторяет он, отнюдь не криком, но куда громче, чем Эмили, и её рука дёргается, расплёскивая капли чая по столешнице. Она краснеет. Она бледнеет. Она судорожно проглатывает воздух и вновь отхлёбывает чай, прежде, чем схватить одну из нескольких салфеток, лежащих ближе к нему, чем к ней. Её рука, пожалуй, слишком агрессивно трёт поверхность, стирая капли успокаивающего чая. – Эмили, я хочу, чтобы ты прошла в гостиную и встала в углу. Любой из них подойдёт. А я пока закончу некоторые дела. Я хочу, чтобы ты стояла и думала над своим поведением. И над возможностями, которые ты пытаешься у себя воровать; над тем, что значит спорт в твоей жизни, – он смотрел на неё с железной серьёзностью. В её же взгляде вновь можно было прочесть:“Ты идиот, да?” Она искренне не понимала, зачем он позвал её в это время, если у него ещё были дела. А затем шестерёнки в её голове закрутились и родилось второе по выразительности выражение лица:“Ну и сволочь!” – Да, Сэр, - у неё снова проснулось желание схватить покрепче несчастную салфетку и как следует протереть себе язык после этого. Слова в этом доме, сильно уж мыло напоминают… Липкие, вязкие, жгучие комочки, которые хочется отплевать и высунуть язык, как собака, чтобы стереть их получше. Эмили шагает в новое пространство. Эмили бредёт по кроличьей норе. В темноте. На ощупь. На запах. На вкус. Дорогой телевизор висит по центру стены. Кожаный диван стоит напротив. Торшер. Шкафы. Спортивные книги, методички, и чуть хаотично лежащие тренерские планы для его собственных спортсменов. Стенд с кубками и медалями. Фотографиями его юности и собственных соревнований; побед; поражений. Фото его учеников без пылинки, как дань гордости детям, которых он взрастил в юных чемпионов и просто достойных спортсменов. Эмили утыкается в угол, показавшийся ей менее скучным из-за доски с заметками, что стояла неподалёку. Она не знает от чего её мысли пытаются убежать, начав блуждать по вопросам его карьеры и жизни. Возможно от всепоглощающего стыда, охватывающего каждую её косточку. Возможно от предательского ощущения неуместного тепла и влажности и ещё больше от злости на саму себя от того, что всё это вызывало. Может от того, что сама пришла сюда, сама подчинилась. А может от упрёка о сворованных победах. О, самосаботаж порой становился её лучшим хобби! Таким разрушающим и манящим. Ей просто необходима была кирпичная стена в которую она упрётся и получит отдачу, чтобы не плавать в этом болоте. Победы, спорт, а сможет ли она достичь ещё больших высот? Сможет ли она оправдать ожидания друзей, окружающих? А тренерши, которая вложила в неё столько сил? А свои собственные? Сможет ли она подняться так высоко, как грезила в своих снах? Он ходит, что-то делал. Она то и дело вслушивалась в его шаги. Пыталась угадать, чем он занят, ведь становилось всё более очевидно, что он издевательски растягивал время, как жвачку. И всё же ничто в микро-шорохах не звучало, как что-то настоящее. Когда он, наконец, вошёл в комнату, Эмили громко выдохнула. Она понятия не имела, был ли это вздох облегчения от окончания унизительного ожидания или страх грядущего, которое становилось неминуемым в эту секунду. Может это было про какой-то пьянящий коктейль из нервов, который дарил тепло отнюдь не в груди своим адреналином. Он снова медлил, застыв в проходе у дверного косяка и внимательно разглядывая ещё не особо привычную фигуру в доме. И он определённо был убеждён, что она чувствует его взгляд на своём затылке. Эта мысль заставила Маркуса сдержано хмыкнуть. – Эмили, – он позвал её, подходя к кожаному дивану, но не покидая её фигуру взглядом, просто чтобы впитать мелкую, но заметную дрожь, когда она услышала своё имя. – Я хочу, чтобы ты подошла ко мне и рассказала ещё раз, что ты сделала не так. Тебе ведь хватило времени в углу, чтобы подумать об этом как следует? Глаза её невольно закатились, прежде, чем она обернулась и медленным, осторожным шагом приблизилась к нему. Его указательный палец опустился на место на небольшом расстоянии перед ним. “А дальше мне начать гавкать?” невольно проносится у неё в голове от этого жеста, но она подходит. И всё же стоя и чуть возвышаясь от этого, она никак не могла почувствовать себя большой и уверенной. – Я… – она застыла, думая что же сказать. Снова его глубокий, ожидающий взгляд. Чуть сведённые от сосредоточенности брови. Снова он с таким наглым спокойствием ждёт, что она прожуёт и проглотит мыльную стружку, липнущую к нёбу и языку. – Ну же, Эмили… Почему я должен тебя наказать? – Снисходительно поддавливает Маркус, как на тряпичную куклу, которая при нажатии говорит:“Привет”. – Потому что я соврала… – А что с этим не так? – чуть усиливает он давление. – Это подрывает дисциплину… – Твою дисцину, Эмили. Это подрывает твою работу, твой рост и твои успехи. Ты сама кидаешь камни под ноги, чтобы о них и споткнуться, – поправляет он. – И ты здесь, потому что хочешь, чтобы я это исправил. Она чувствует, как самые кончики ушей воспламеняются, а пальцы обеих рук, сминают и скручивают уголки футболки по бокам. И опуская взгляд в пол, скорее машинально, чем намеренно, слабо кивает. Маркус мог бы пропустить этот жест… Мог бы, если бы его глаза, уши и разум не работали спокойным, уверенным сканером. – Иди сюда, малышка, – практически нежный голос, защёлкивающий капкан на ней капкан. Её взгляд устремляется в потолок, явно вопрошая, какой градус стыда и смущения способна пережить её крохотная душа, прежде, чем вылететь в окошко дымком. Сложно было бы сказать, что в душе у Маркуса не напевали разные птицы, несмотря на искреннее желание воспитать, толкнуть к росту. Всё же перед ним была ещё совсем молодая девушка с огромным зарядом наглости и энергии, которая не лезет за словом в карман. Девушка, которая физически вольна не приходить, не ждать, не терпеть… И всё же идущая под его фонарём по всем камням, корешкам и ямкам кроличьей норы. Краснеющая, дрожащая, бегающая своим взглядом, словно если она не видит его, то и он не видит её стыда, смущения и чего-то, что она не планировала называть вслух. Но Маркус видел. Видел пальцы, пытавшиеся что-то “слепить” из футболки. Видел, как она с трудом переставляет ноги… Здесь… К нему… И у себя в голове. Сгорающая от этой толкаемой Маркусом необходимости признать: да, мне это нужно. Мужчина вдохнул глубже, сдерживая уже ударение собственного пульса. Его рука потянулась к её кисти, твёрдо, но аккуратно обхватывая. Он не тянул её тело, но плавно связывал их с грядущим моментом, прокладывая маленький мостик. “Что делать? Мне лечь на диван и забраться к нему на колени? Он уронит меня? Нет… Наверное больновато падать животом на колени. Или мне нужно присесть рядом, а затем перелезть? Совсем бред… Ой” Эмили и сама не заметила, как очередной проход по норе стал таким тесным, ограниченным, а фонарь лишь слабо помогал не чувствовать себя кротом. Она стояла перед ним, сделав последний шаг. Упёрлась в его же тело. Растерялась. Задумчиво посмотрела вниз. “Ну же, Эмили, это не задачка по физике”. – Тебе помочь? – Он поднял на неё свой взгляд, спокойно и обыденно предложив. – Я… Я не… – Всё в порядке, Эмили, – и Маркус взял эту инициативу, включая свой фонарь сильнее, дабы обнажить стены узкого туннеля. – Я опущу твои леггинсы. Ему совершенно не было необходимости спрашивать её об этом, но всё же кто-то набрызгал вопросительной краской, поверх его утверждения. Она сама заговорила, открылась, призналась. Сама согласилась и включилась. Сама пришла. Она уже слышала от него, как это будет происходить. И всё же он ждал слова… жеста. Это был первый раз. Она должна была идти своими ногами, пускай и пользуясь его светом. Он ждал, что она сама даст ключ, который ему и так позволено было взять. Он не стал бы делать это с лёгкостью, с который позволил бы опыт и авторитет. Не в этот раз. Он был терпелив к этим неловким шагам. Ему не нужно было толкать её в спину, чтобы она расшибла нос на незнакомом пути, если он мог провести её за руку туда, куда им обоим нужно. Она закусила губу, зажмурилась, словно перед прыжком в воду, а затем с дрожащим вздохом сделала: “ага”. И её взгляд снова сфокусировался, следя за неторопливым движением его рук. И каждый из них читал друга друга в этот момент. Ткань медленно обнажала то ли кожу, то ли стыд, то ли страх, то ли душу, но она неумолимо открывала пространство. Его пальцы чуть тормозили на её коже, но не в похотливом порыве, а с желанием уловить, запомнить, запечатлеть момент, когда она впервые позволяет ему это. – И это тоже, – его пальцы поднимаются к резинке её миловидных, голубых трусиков. И снова немой разговор глазами. Её зрачки расширяются, а её левая рука, такая маленькая по сравнению с его собственной, ложится на его пальцы. Маркус же не кричит. Не спрашивает. Не требует и не дёргает. Она несколько раз открывает рот, чтобы хоть что-то сказать, но каждый раз закрывает его не вымолвив и звука. И она отводит руку, слушая лишь собственное дыхание. Её длинные ресницы лишь придают выразительности моменту от которого она не может оторваться, даже не понимая, какое чувство ей правит. – Хорошая девочка, - он снимает их почти не касаясь. – Пора, – говорит он мягко, но неумолимо и точно так же, придерживая её надёжно и сильно, кладёт на свои колени. Его ладонь, тёплая, крепкая, большая, проходится поглаживающим движением по её спине. А её поднятый живот сжимается у него на коленях под этой микро-лаской. Волосы падают вниз, а кровь ещё больше приливает к девичьему лицу. Первый удар падает резко, неожиданно и так реально. Эмили столько раз думала об этом, читая всякие непослушные книжки, истории. Столько раз погружалась в это общаясь с ним. Но это тепло, жар, ладонь и пальцы, вес и укол… Это реально. Это здесь. – Хорошо… – кивнул он самому себе с удовлетворением чувствуя её движение мышц, движение грудной клетки под тканью и слабо слышное “ах”. Удары начали падать медленно, ещё не сильно, но не потому, что он передумал наказывать. Это были твёрдые движения. Приручающие, заземляющие, изучающие. Рука поднимается, падает, порой задерживается, и вновь обрушивается с большей силой. Он немного приподнимает левое колено для собственного удобства, а её пальцы чуть сжимаются в кулаки, как бы хватая и стискивая это маленькое унижение. – Эмили, ты крадёшь кусочки своей победы. Ты крадёшь кусочки своей дисциплины, своей стабильности. Ты крадёшь почву у себя из под ног и окажешься в яме, которую заботливо себе роешь, – и снова нарастающие удары с акцентами. Словно печать, поставленная под каждым словом и смыслом. Она чувствует иголки… маленькие, но их так много в его руке и они так жалят. – Но раз уж ты так же заботливо дала мне возможность тебя опекать, я не позволю растратить твой потенциал этими глупостями, – удары ритмичные, сильные, оставляющие всё более глубокий розовый оттенок. И чем громче становилось её дыхание, тем больше он убеждался, что идёт в верном направлении. Упрямая спортсменка, бунтарка, держащая в тайне лишь для собственных представлений, появляющуюся и нарастающую в ягодицах боль. – Ты должна попросить о помощи, когда тебе нужно. Как сейчас и здесь, но вслух и через рот. Когда ты устаёшь, когда сбегаешь от себя, ты должна быть честна в этом. Ты должна быть честна к своим целям и труду, к тому, что ты вложила, – его голос строгий, почти суровый, грубоватый и низкий, объёмный. – Я хотела отдохнуть… – мямлит она поникшим от сути откровения голосом. Но ответ не следует мгновенно. Она напрягает слух, разум. Ждёт, что он обожжёт ей душу, сильнее, чем кожу. Почти чувствует, как удар по щеке, который вот-вот прилетит. А он шлёпает и молчит. И давит на эту пружину до предельного натяжения. Удар. Пауза. Ещё пятнадцать ровной чередой. Рваный выдох. Неразборчивый звук. – Поэтому ты отдыхала в ночном клубе с малознакомыми людьми? – ехидно уточняет Маркус, сделав паузу, прежде, чем закончить фразу акцентным шлепком. – Можно подумать ты не был молодым, – бурчит она и сдувает прочь от лица локоны чёлки. – Ты могла выбрать день. Сказать честно. Найти компромисс. И всё же пропустила несколько тренировок. Рискнула пить в таком месте, тем более пока готовишься к соревнованиям, – его ладонь падает в ровном ритме, пока розовый плавно сменяется красным. Она не находит сразу хорошего объяснения. И чувствует себя чрезмерно нелепо, пытаясь объясняться в такой позиции. И фыркает под нос, ещё не определившись по какому из поводов. А его слова невольно пробуждают в разуме неприятную мысль о том, что было бы, узнай её тренерша. Ну… Она бы точно стукнула её ракеткой по тому же самому месту… Заставила бы много бегать, приседать, стоять в планке… Она бы разочаровалась. Она бы отстранила её от ближайших соревнований. Оно того не стоило. А он? Он был в ней разочарован? Был? Маркус остановился, проведя кончиками пальцев по её покрасневшим мышцам, а затем погладит, мгновенно почувствовав, как всё её тело натянулось, словно под проволокой. Нет. Маркус не был. Он был властен. Методичен. Уверен в намерении исправить эту оплошность. Исправить её, словно малышку, ворующую печенье на которое у неё аллергия. Когда с её губ сорвалось что-то мучительное и казалось бы возмущённое его силой, он тут же повторил. Словно он наконец нащупал “точку дискомфорта”. Теперь он заставлял её поджимать пальцы, ёрзать, выгибать спину и наоборот врезаться в его ногу бёдрами. Реальность. Он утверждал реальность. Право. Последствия. Пронзительный скулеж и рука, бегло прошедшаяся по её волосам. И ещё… десять? Двадцать? Пятьдесят? Две минуты? Что было временем? И сколько оно длилось? Одна её рука устремилась к его голени, ища какую-то опору, которой больше не было на полу. – Что ты в следующий раз сделаешь в такой ситуации? – И снова остановка. Касание. Мягкое. Растирающие. Личное. Слишком личное, чтобы не краснеть ещё больше. – Не… – Она панически замолчала, и замолчало её дыхание. “Ну же! Ну же! Ответ!”... Как-будто нервная клетка носилась внутри черепушки, пытаясь найти правильного товарища с нужной табличкой. – Я не окажусь в такой ситуации! – отвечает она и надеется, что викторина выиграна верно. – Молодец, – хвалит он, но поощрение странное. Опять шлепок. Она чувствует, как иголки коснулись её кожу вместе с его ладонью на слишком высоком для терпения градусе. Её губы, гортань, предают её. Выдают эти предательские звуки маленького страдания. Выдают, что его ладонь пронзила её телесное куда больше, чем хотелось признать. А он продолжает и продолжает, подводя её к первой точке кипения. К моменту, когда хочется выдавить жалобу, возмущение, неловкую, но искреннюю мольбу. – Считай вслух, каждый удар до 20, – внезапно командует он. О… неловкость. Он ударяет и ждёт. Вытягивает одним лишь взглядом, направленным на её затылок. Счёт. И снова ударяет. Цифры вырываются неровно, запоздало, запинаясь. То мгновенно и прикрикнув. То тихо и замерев. – Двадцать, - надежда, сладкая, как патока, растекается по её груди. Она прошла. Всё закончилось. Удар. Удар?! Она трепыхается, отталкиваясь руками от пола и наспех пытаясь встать. Его правая рука тут же давит между лопаток, подавляя любой бунт. – Это не честно. Ты сказал двадцать! – она кидает это обвинение, резко обернувшись в полбока и даже забыв о стыде, столь долго терзавшем её. – Мошенничество! Её упрёк такой детский, что ему дорого стоит, подавить в себе гулкий смешок. – Я сказал посчитать двадцать, но не сказал, что закончу на двадцати, – совсем лёгкая ухмылка от этого взгляда на запыхавшемся, раскрасневшемся лице, так и кричащем:“мошенник, мошенник!” Его ладонь твёрдо и осторожно ложится ей на затылок, и просто утыкает обратно на приветствие к полу. Вонючая нора. Это вонючая нора, пропахшая насквозь коварством. Шлепки летят и летят поверх её возмущённого напряжения. – Ты только делаешь себе больней, – снисходительная констатация посреди звона кожи о кожу, заполонившей комнату. И снова пауза. Снова ласка. – И не только сейчас и здесь. Она закусила губу… Верно. Тошнота от алкоголя. Одиночество под софитами. Достижение, которое так манило и чуть не ушло из под пальцев. Расслабление. Было больно. Заметно больно. Но не разрушающе. Не так, как после бессонной ночи, которую можно устроить себе без причины. Не так, как тошнота от хаотичной еды. Ритмично. Нескончаемо. Неумолимо. Влажный всхлип вырывается у неё из груди. – Я не дам тебе разрушать себя. Особенно так глупо, – строгий, гулкий голос. Собственная ладонь уже тоже нагрелась, но он обещал. Ладонь. Знакомство. Безопасность. – Я исправлю всё… – Больше никаких алкогольных приключений, юная леди. Никаких клубов с непонятными людьми, которым ты не доверяешь больше, чем самой себе. Никакого, – удар, – саботажа, – удар, - собственной жизни. Её ноги взбрыкнули. Он продолжил. Время… Тянется хуже любой резинки. Когда ты лежишь в унизительном положении. Время… Магнетически исчезает, когда ты несёшь наказание, границы, власть. И наконец, она прижимает лицо в его штанине и он чувствует слёзы. Шлепок. Ладонь, лежащая на горящих ягодицах. Снова шлепок. Сильнее. Её плечи опускаются и вся борьба ломается. Она подчиняется его направлению. Отпускает. Его взгляд блуждает по каждому наслоённому отпечатку, а затем ещё раз ударяет. И ещё раз пять по тому же месту. С оттяжкой. С удовлетворённостью. – Ты справилась, малышка. Дыши, – и дав два последних, резких шлепка по самому низу ягодиц, он замирает. И она дышит. Катарсис. Благодарность. – Ты запомнила свой урок? – Угу… – Словами, Эмили. – Я не буду лгать, саботировать, рисковать. Минуты на поглаживание волос, спины, возвращение души в тело. – Ты отлично справилась. Ты прощена. Ты можешь начать с чистого листа. Будешь йогурт и молочный коктейль? Она прячем невольную улыбку и ещё не встав уточняет, – для пятилеток? – О, значит сейчас ты слишком взрослая для йогурта девочка? - ему больше нет нужды сдерживать смешки. – Йогурта и молочного коктейля, не жадничай, – и прикусив губу в немой борьбе, она принимает. – Нет, сейчас я не слишком большая девочка. – Пойдём, малышка, – и она клянётся, что что-то совершенно издевательское в этом есть. В том, как он ставит её на ноги и возвращает одежду своими руками. Как называет её таким образом. В том, что она идёт за ним на кухню, то ли смиряясь, то ли радуясь, что ей позволено быть и такой. Йогурт. Молочный коктейль. Тепло. Удачная встреча. Удачная встреча.