Часть 2

После произошедшего ничего в целом не меняется. Лололошка всё так же открыто хвалит Джона, когда есть причина, иногда немного забавляясь от появляющегося на его щеках румянца. Только в замок заглядывает чуть реже, часто проводя часы в поисках Марка... И, ладно, на самом деле, меняется многое, просто не между двумя мироходцами. Падение Эшхолда и смерти сотен людей раскаленным железом прошлись по сердцам всех обитателей сна. И для Лололошки это тяжело не только из-за навалившегося чувства вины и беспомощности. Невер, снова впавший в депрессию, не готов делить своё личное пространство, и любая попытка посидеть с ним вводит только в большую тоску. А Беренгарий проводит всё время с Сайриссой, занимаясь изготовлением порошка — навещать его часто не получается, как из-за занятости, так и из-за гнева эльфийки. Лололошка искренне пытается держаться. Чуть больше начинает общаться с Гимлином, сбрасывает часть нервной энергии, убивая монстров, создает себе утяжеленное одеяло и представляет объятия друзей перед сном. Но этого не хватает. Дворф, частенько пьяный, быстро устаёт от постоянного надзора и начинает гнать шатена прочь, сражения приводят лишь к накоплению усталости и отчаяния, а тяжесть на плечах не может заменить тепла настоящих объятий. Голод просыпается вновь, разрастаясь под кожей и постепенно пробираясь в сердце. Лололошка проводит по несколько часов в кровати или обнимая случайных овец, помогает некоторым беженцам, пытаясь сдержать порывы обнять кого угодно или, что хуже, начать глушить жажду болью. Всё чаще лезвие меча блестит привлекательно. Всё чаще эмоции выходят из-под контроля, заставляя срываться на окружающих и увеличивая тянущую в сердце тоску. Лололошка постепенно загибается под гнётом вины, отчаяния и отупляющего чувства голода-жажды-пустоты, когтями впивающегося всё глубже. Пока однажды, во время очередного бессмысленного в целом спора Джон не кладет руку ему на голову, слегка взъерошивая волосы. Шатен так удивляется, что забывает очередной аргумент и останавливается на полуслове. — Успокойся, красавчик. Ты сейчас слишком взволнован и не можешь мыслить рационально. Давай ты вздохнёшь, обдумаешь всё минутку-другую, и мы продолжим диалог? — заявляет учёный, начиная осторожно перебирать чужие пряди. Лололошка под непривычно ласковыми прикосновениями застывает. И надо бы отклонится да ответить злобно, но что-то в груди ноет надрывно и хочется продлить короткий миг заботы. Злость чуть стихает, дополняясь удивлением и зарождающимся удовлетворением. Несколько глубоких вздохов и продолжающиеся поглаживания (Джон делает это сосредоточенно и как-то механически, будто никогда раньше не пробовал или давно забыл) помогают расслабиться и наконец действительно подумать без пелены эмоций, застилающей взгляд. Шатен молчит ещё несколько минут, наслаждаясь теплом и ощущением отступающего на время голода, а затем, опомнившись, отвечает, отводя взгляд. — Ты прав. Как бы мне не хотелось это признавать, в данном случае риск оправдан. Спорить было... глупо. Потом более тихо произносит: — Спасибо Джон наконец убирает руку, бросает: — Рад, что мы пришли к согласию И продолжает обсуждение, будто ничего не произошло.

***

С тех пор прикосновений от него становится больше — будь то одобрительное похлопывание по плечу, таскание за руку для привлечения внимания, или редкие поглаживания. Это не спасает от голода полностью, но позволяет вздохнуть полной грудью и сосредоточиться на важных вещах. Лололошка не знает, связана ли забота Джона с желанием вернуть его прежнюю продуктивность и уменьшить количество споров, или ученого действительно волнует его состояние. Но внутри разливается приятное тепло. От того, что заметили, не проигнорировали, первыми инициировали контакт. Есть в этом что-то драгоценное, укрепляющее ту тонкую нить доверия, что начала образовываться между ними. Всё это, вкупе с проведёнными за обсуждениями в библиотеки часами, не проходит бесследно. Они постепенно учатся взаимодействовать друг с другом. Проявлять больше терпения к недостаткам, прислушиваться к чужому мнению. Это сложно, потому что их моральные кодексы различаются очень сильно. Потому что Джон не привык работать в команде, где участники равны. Потому что Лололошка не привык, действительно задумываться над проблемами самостоятельно, а не идти за умным лидером. Но это работает

***

Поэтому, когда после использования совиного артефакта Джон вдруг кланяется и благодарит его, что-то внутри Лололошки сжимается. Это звучит приятно, как то, что он был бы счастлив услышать пару недель назад. Но только это не совсем правда... и совершенно не по-Джоновски - обвинять себя в том, чего не было. Шатену не нравится, что они оба, кажется, недооценили влияние совы. Но если Лололошка что и понял, так это отвращение Джона к моментам собственной слабости. А за последние дни её публичных проявлений было и так слишком много. Поэтому, всё что он делает, это хватает уже уходящего учёного за руку и встречает выверено пустое выражение лица прямым взглядом. — Подожди! Не говори так. Я сам согласился на эту авантюру после подробных объяснений об опасности, помнишь? Не смей винить себя в моём любопытстве. Джон хмурится и отдергивает руку, продолжая путь в замок, а Лололошка может лишь надеяться, что его слова будут громче ядовитого шёпота артефакта.

***

Поэтому, когда Лололошка с любопытством мнётся вокруг Джона, собирающегося отправиться в лабиринты разума, учёный, отмечая усталый и потрепанный вид двойника, преувеличенно вздыхает и колдует очищающее заклинание. А после, под недоумевающим взглядом, тянет его на вторую половину кровати, обнимает за спину. Шепчет: — Не привыкай к этому, болезный. И не смей будить — придушу. Лололошка растерянно напрягается сперва, не уверенный в своём положении, а после устраивается поудобнее, облегчённо вздыхая. Ему действительно это было нужно сегодня — и отдых, и физический контакт. Почему-то такой поступок двойника кажется важным знаком доверия. И, если Джон, выныривая из глубин памяти и находя мирно спящего в его объятиях двойника, решает, что отдых не помешает и ему... Что ж, никто кроме него об этом не узнает.