1. Необходимое зло является таковым, потому что оно необходимо.

             

В момент своего падения душа словно превращается в камень и бьёт каждого, кто оказался у неё на пути. Она — как слепое орудие Рока. Злого, беспощадного и беспринципного Рока. Всё и вся перестаёт иметь для неё какое–либо значение. Ей настолько больно, что она способна лишь обороняться. И обороняется от всего, от всех — от врагов, друзей, ветряных мельниц… 

Когда ты испытываешь предельную боль, ты перестаёшь думать о том, что кому–то тоже может быть больно. Напротив, тебе, вдруг, начинает хотеться, чтобы все так страдали и мучились, как ты. Ты желаешь им зла. Впрочем, ты хорошо понимаешь и другое: никто и никогда не поймёт, и не поднимется до твоей боли. Никто и никогда. И от осознания этой мысли становится ещё больнее. Ты один на один с бесконечностью страдания.

Это предельная точка эгоизма: когда душа, растерявшая прежнюю память о Красоте, утратив прежние знания о «благе», становится жестокой. Может ли душа творить зло? Может ли она разрушать Красоту? К сожалению, да. Может. Неслучайно, Инь в философии Дао, достигая предела, превращается в Ян, и наоборот. Все, что достигает предела, становится своей собственной противоположностью.

Ангел превращается в Демона…

Анхель де Куатье, «Яблоко Евы».

                    Шум капающей воды повсюду. Единственный и такой раздражающий звук в этой кромешной тишине, не считая его собственного дыхания. Где-то раздался жалобный писк. Очередная крыса, загнанная в угол, которая больше не выберется отсюда.              Девушка, что раньше гордо носила имя Ивернэль Делор, подняла взгляд к потолку. Темно. Нет выхода. Капли воды. Эта ужасная вонь. Ивернэль казалось, что она сходит с ума. Страх, лихо смешанный с яростью и осознанием собственного бессилия, подбирался все ближе и в конце застрял сухим комом в горле, не проглотить. Дыхание участилось. Воздуха не хватало. Холод. Боль.        Кто же такая «Ивернэль Делор»? Пожалуй, мало кто об этом спросит, хотя сейчас её имя постепенно стирают из истории, словно она позорное пятно, уродливая клякса на идеальном полотне мироздания. Уже ни к чему такие вопросы. Её рост, вес, возраст — все уже изучено до мелочей. О ней действительно многие говорили. Впрочем, люди всегда любили почесать языками вне зависимости от своего статуса, положения и достатка… уже стоило бы привыкнуть.        Ивернэль была похожа на куклу. И речь не о тряпичной, а о тех дорогущих фарфоровых шарнирных куклах, которые обычно собирают коллекционеры или кто-то вроде. Да, она была именно такой. Утонченные и тонкие черты лица, сильно отдающие тем самым видом «аристократизма», который въедался в ДНК, передаваясь из поколения в поколение, как и густые, достающие своими концами до поясницы, белый, словно первый снег, волосы, с посеребрённым будто бы инеем прядям, как признак большого магического потенциала — правда, в целях её безопасности этот цвет пришлось прятать за невзрачный серый, почти мышиный. Широкие точеные скулы, чуть раскосые светло-серые, подобно зимнему небу, глаза в обрамлении густых и длинных снежных ресниц, маленький, немного вздернутый аккуратный нос, не слишком пухлые, но, вместе с тем, не слишком узкие губы, две безукоризненно четкие тонкие линии бровей и бледная кожа. Не высокая и не низкая, с длинными ногами, гибкая. Действительно точно фарфоровая кукла с обманчивой хрупкостью в сильном теле.         Так… кто же она такая?..        Она родилась на два месяца раньше срока, не весила и килограмма. Надежды на то, что девочка выживет, не было — даже её собственная мать не верила, впрочем, она и не дочь ждала, а сына. И совсем ещё юная, едва родившаяся, Ивернэль боролась за свою жизнь, и с того момента ей предстояло бороться за нее и впредь.              На самом выживании сразу после рождения ничего не закончилось. Роды проходили тяжело и раньше условленного срока, а закончилось все тем, что новоявленная мать узнала о том, что её первенцем будет не долгожданный сын, а никому ненужная дочь. За это дочери в «награду» досталось имя, который должен был носить не родившийся сын, а ещё ничем неогранённая нелюбовь матери.              Ивернэль очень старалась. Очень старалась, чтобы вписаться в семью, в которой родилась. У неё даже получалось… наверное?         Светлая кость, аквамариновая кровь. Тонкопалые эстеты — они рождаются с по умолчанию заложенными в подкорку манерами и осознанием предопределённости своей судьбы. Дети из знатных родов… взращённые на неплодородной почве брака по расчёту, удобренные холодностью собственных родителей, политые тотальной нелюбовью… они растут кривыми деревьями в редком лесу под названием «высшее общество», чем и пытаются гордиться. Никакой тебе детской непосредственности, никакого здорового любопытства. С первых шагов своих они учатся держать спину и тянуть носок. Кто-то скажет, что Ивернэль родилась с серебряной ложкой во рту… и будет отчасти прав. Лишь отчасти. Ивернэль, которую постоянно сравнивали с младшим братом и сестрой, вопреки всему, просто изо всех пыталась соответствовать, оправдать если не все ожидания семьи, то хотя бы часть, будто бы в тщетной попытке оправдать чем-то свое появление на свет, отплатить за него. И у неё получалось.        С самого детства сада в любимчиках у наставников и учителей. Наверное, если сейчас встретить её воспитателей, те обязательно её вспомнят, заверяя: «Госпожа Ивернэль Делор всегда была очень послушной и скромной девочкой! Золото, а не ребёнок!». Нагрузки были предельными, зачастую легко преодолевая границы всякой разумности. Нельзя сказать, что Ивернэль была неженкой. Но иногда ей казалось, что ещё немного и она попросту рухнет, будучи не в силах подняться. Девочка изучал фехтование, оттачивая приёмы до выдрессированных рефлексов, до автоматизма. Помимо фехтования, были все положенные для наследника, хотя таковым она не являлась, предметы. Ещё были занятия по магии, ведь из всех трёх детей Короля земель Делор лишь она оказалась наиболее одарена магическим потенциалом. А ведь помимо бесконечных занятий, были ещё наказания, что следовали за малейшую ошибку. Всего этого было действительно много, настолько много, что Ивернэль была просто уверена, что не справится, что не доживет до конца обучения. Однако вопреки этой вере, жгучим слезам бессилия, стекавшим по щекам, ломящимся от боли мышцам и дрожащим от предельной нагрузки рукам и ногам, она не сдалась, не опустила руки, стремясь дойти до конца, оправдать ожидания отца и матери.        А все почему? Ивернэль прекрасно была знакома со словом «долг». Оно сопровождало её с самого рождения. Наверное, многие отдали бы все, чтобы родиться в королевской семье, совершенно не подозревая, что за этим кроется. Девушка была скована по рукам и ногам. Она должна была быть идеальной дочерью, сестрой, должна слушаться родителей, должна держать лицо, должна делать все на благо семьи и рода… должна, должна, должна… Казалось, одной все эти «должна» на своих плечах не унести. Но Ивернэль словно бы не ощущала этой тяжести, приняла свой долг, как что-то незыблемое, нерушимое и естественное, выводя все остальное за своеобразные границы, как «не столь важное». И у неё получилось?..        Когда она была ещё ребёнком, в ней было много надежд, амбиций и желаний. Была уверенность, что все получится, ведь Ивернэль знала главный закон: тот, кто учится и следует правилам, добивается поставленных целей. Именно поэтому вознамерилась стать идеальной. На все у неё был продуманный порядок действий, эдакая инструкция жизни. Казалось, к любым неожиданностям она была готова. Что ни попроси — сделает, о чем ни поинтересуйся — все в порядке. И даже наступив в темной комнате на хвост коту, говорила: «Ой!», а вовсе не то, что делали остальные якобы правильные и идеальные люди. Это стремление быть лучшей и идеальной стало тем самым, что помогало твердо стоять обеими ногами на земле. Оно, казалось бы, давно проникло под кожу, вплетаясь в сложную цепочку ДНК такой правильной Ивернэль со строгостью и геометричностью даже в линиях скул. Вот только, оказалось, в реальном мире этот закон не работал. Недостаточно… хорошо учиться и следовать правилам.        В какой-то момент Ивернэль почти поверила, что у неё все получилось. У матери больше не было того недовольного лица, она оказалась щедра на тёплые улыбки. Сестра и брат поддерживали. А отец, признав таланты своей старшей дочери, сделал её своей помощницей, доверив работу с документами дворца. Да, из-за нагружённому работой Ивернэль не посетила ни один фестиваль, пропустила почти все балы и в какой-то момент практически перестала покидать дворец, в отличие от своих брата и сестры, но это не имела никакого значения, ведь она чувствовала себя нужной, любимой, оправдавшей ожидания семьи. Смешно.        Ивернэль не заметила, как под её ногами рушилась земля.        Скажи ей кто-то еще тогда, когда та помогала своему отцу, порою ночами не смыкая глаз, как именно сложится её жизнь дальше, она бы одарила этого глупого человека нечитаемым взглядом, а после для верности ещё бы пальцем у виска покрутила, может быть, даже разразилась бы целой лекцией на тему невозможности подобного.        Когда все это началось? Наверное, правильным ответом будет… «когда стала помогать отцу с делами королевства». Но это не совсем так. Хотя тут, пожалуй, сам вопрос не совсем верен. Когда все пошло не так, неправильно? Да, так точнее. Ближе к сути. Казалось, что все началось гораздо раньше, чем это можно было заметить, от того Ивернэль и не обратила внимание, и все пришло к тому, что происходило прямо сейчас, как к некому закономерному итогу той цепочке событий, которую толком даже не удавалось отследить, разобрать ту на звенья и все понять хотя бы для самой себя.        Все эти мелочи… обязательно покраска волос в безжизненно серый из-за безопасности, все эти объяснения, почему именно её имя должно стоять в документах о повышении налогов, об организациях балов, которые она даже не посещала, ежедневное принятие яда, которое якобы для развития невосприимчивости ради безопасности, хотя на деле просто проверка еду на яд для сестры и брата, и многое другое, что казалось чем-то незначительным, но в итоге складывалось в истинную картину происходящего, которое Ивернэль всеми силами пыталась отрицать до последнего, добровольно оставаясь слепой и глухой к правде.        Она родилась не сыном? Все из-за этого? Нет, совсем нет. Она родилась от другого мужчины, от наследного принца, что был женихом её матери и должен был унаследовать трон, но оказался убит собственным братом. Так что… не так и важно, сын или дочь. Ей и родиться-то позволили лишь из-за риска, что ее мать не сможет иметь детей в будущем, если избавится от ребёнка. Почему не избавились сразу после родов? Просто это сочли расточительством — зачем избавляться от инструмента, что может пригодиться? Вот такая вот истина. Она никогда не была любимой, не была желанной, никогда не являлась частью своей семьи.         «До сих пор не поняла? С самого начала ты была козлом отпущения для королевской семьи. Я никогда не считал тебя своей сестрой.» — слова брата под аккомпанемент глупого хихиканья сестры, что стояла рядом и обнимала его локоть. «Да-да! Все так! Ты с самого начала была отбросом!» — а это уже слова сестры.        Ивернэль засмеялась, но через секунду закашлялась. Ребра болели… Кажется её сильно избили. Жара и холод распространялись по телу в совершенно разных плоскостях. Горло неприятно саднило. Голова разлеталась на части от мерного капания воды. Сосредоточиться и удержать какую-либо мысль становилось все сложнее. Сознание давало сбои. Девушке стоило огромных усилий держать глаза открытыми. Главное было не потерять сознание, не дать себе отключиться.              Холод темницы, в которую оказалась брошена Ивернэль пронизывал до костей, но дрожала девушка не из-за него. Отчаяние и осознание собственного бессилия переполняли его, заставив его невольно сжаться, прижав собственные колени к себе, обхватив их руками. Это не помогало. Не дарило защищенность. Все чувства были обострены… словно обломки, огрызки, что своими неровными и заточенными краями впивались не столько в плоть, а в то, что находится много глубже, пуская колючие иссушенные корни в самое нутро, прорастая. Ивернэль было страшно. Страшно до такой степени, что внутри ощутимо потряхивало — именно поэтому она дрожала. Тут ничего не могло обещать безопасность. Она осталась одна.              Ивернэль нашла в себе силы подняться на ноги. Серая тюремная роба с номером на груди, с тем же номером, который был выбит на шее, слабо колыхнулась от этого движения, кандалы на руках, ограничивающие её магию, звякнули.              Наверное, сейчас девушка и правда была жалкой. Жалкой, слабой, грязной, ничтожной… прямо как в детстве. Это убивало, душило, выворачивало наизнанку.              Она развернулась к стене, прислоняясь к холодным камням своим лбом. Вдох. Выдох. Она пыталась успокоиться, взять себя в руки. Не получалось, не выходило.              Кулак все врезался и врезался в стену, пока на бетоне не появились следы крови. А потом, будто бы её ноги враз обессилели, она рухнула на пол. Коротко остриженные ногти беспомощно скребли бетон.              

«Подсудимая Эвернэль за многочисленные преступления, совершенные против королевства Делор приговаривается к смертной казни. Приговор будет приведен в исполнение через год. Для отбывания срока до исполнения приговора выбрана королевская темница.»

              …теперь она заключённая номер: «четыре тысячи пятьсот пятьдесят шесть» — магические чернила плотно въелись в кожу.                          

***

                                В темнице ощущение времени и вовсе отсутствовало. Часов не было, как и календаря — тем, кто оказывался в этих мрачных и безжизненных стенах, совершенно ни к чему знать нечто подобное. Ведь срок… он не важен. Когда оказываешься здесь, то невольно возникает уверенность, что выйти уже не получится.              Ивернэль и сама не поняла, в какой конкретно момент перестала различать дни. Честно признаться, она даже не знала, прошла ли неделя с её пребывания здесь или… уже месяц? Время завтрака, обеда, ужина — эти понятия и вовсе стерлись из памяти. Еду приносили им тогда, когда о них вспоминали, поэтому опираться на прием пищи, чтобы понять, который час, не получится. Была попытка царапать отметки на ребристой стене, но вскоре попросту сдалась, сбившись в какой-то момент. Иногда в камеру попадали газеты, хотя и не часто. По началу, Ивернэль даже обрадовалась, но потом осознала, что газета в руках, на титульной странице которой написана дата выпуска, вряд ли чем-то могла помочь, так как ее «свежесть» легко была поставлена под сомнения из-за посеревших страниц.              Вот и сейчас девушка сидела, прислонившись спиной к холодной стене.              У ноги стояла пустая миска, похожая на собачью, в которой еще совсем недавно была отвратительная на вкус похлебка. Ивернэль не знала, из чего ее готовили, но предполагала, что та была сделана из не свежей еды, которая годилась разве что в категорию «отходы» или вовсе из крыс, так как их тут было предостаточно — вряд ли в королевстве тратили хоть сколько-то на закупку свежих продуктов для заключенных, которые не доживают до назначенного им срока отсидки. Но даже если похлебка готовилась из крыс, Ивернэль ее ела, ибо другой еды в здешнем «меню» не ожидалось. Хотя, стоит отметить, что та, которая была, не отличалась особой питательностью: и без того тощая «принцесса» похудела еще больше.        В руках у девушки был один из выпусков — газеты им в камеры периодически забрасывают здешние охранники, когда прочтут сами. Сквозь прутья камеры Ивернэль видела, что некоторые её соседи и вовсе не читают — разум уже постепенно оставлял их, поэтому было как-то не до чтения, а другие… использовали ее, как туалетную бумагу. Мало кого из тех, кого жизнь закинула сюда, интересовался тем, что творится за стенами темницы. И их можно было понять. В конце концов, слишком мала была вероятность того, что удастся выйти… так, какой прок узнавать, что же там такого произошло? Возможно, и Ивернэль следовало быть такой же: забыть о той жизни, что была за пределами этих стен, обрести болезненное равнодушие и ждать лишь того самого дня, когда все кончится, ведь у неё все равно был лишь год. И ведь еще совсем недавно или… уже довольно давно — снова режущее ощущение отсутствия времени капканом сдавливало внутренности, перекручивая их — Ивернэль и сама думала лишь о том, чтобы все кончилось. Так и правда было бы легче. Однако оказавшись среди тех, для кого уже все кончилось или скоро кончится, руки почему-то отказывались опускаться. Нет, мечты о свободе не кружились в голове подобно растревоженному рою ос: не смотря на своё состояние и положение, девушка изо всех сил старалась мыслить здраво, не обманывая себя. Тогда… зачем газеты? Просто, когда они были в её руках, чувствовалась связь с тем миром, из которого Ивернэль оказалась «изгнан», от неё избавились, вырвав с корнем, как поступают с никчемными сорняками. И девушка боялась потерять эту связь. Страх был настолько силён, что стоило газете только приземлиться на холодный и грязный пол камеры, как Ивернэль срывалась с места, с отчаянием оголодавшего зверя вцепляясь подрагивающими руками в газету, бегая глазами по заголовкам, строчкам. Лишь бы не терять связь, не обрезать последнюю ниточку, что соединяла её с внешним миром.        Та газета, что была у неё в руках, не стала исключением. Ивернэль с жадностью вчитывалась в каждую строчку, боясь пропустить хоть что-то.                          

[Первая принцесса Ивернэль Делор привела королевство к краху!]

Наши дети выросли на историях о благородстве и праведности королевской семьи Делор. Однако, как выяснилось, не каждому на пользу слава и далеко не все способны выдержать ее вес на своих плечах.

Из проверенного источника стало известно, что того, именно первая виновна в неправомерном повышении налогов, из-за чего множество пограничных деревень оказалось разорено. Растрата коровяков казны ради удовлетворения собственных эгоистичных нужд! Потворство коррупции! Жестокость и насилие по отношению к своей семье — да-да, доподлинно стало известно, что первая принцесса из раза в раз угрожала королю, чтобы изменять законы, как ей хочется, также, она совершила несколько покушений на свою сестру и брата! Разглашение конфиденциальной информации! Незаконное присвоение ресурсов с дальнейшей их продажей на чёрном рынке! И это ведь не весь список её прегрешении! На чьем же примере растут наши дети, дорогие читатели?

Остается надеяться, что стены темницы сдержат первую принцессу, пока она не привнесла в мир ещё больше хаоса!

                                Руки сжали газету до побелевших костяшек. Бумага в живых тисках натянулась и жалобно заскрипела.              Были лишь злость и бессилие, которые разъедали изнутри. К тому же, было еще и понимание того, что в её положении никакие крики, возмущения и прочее… все это не имело смысла. Её уже обвинили. Вынесли приговор. Все остальное не имело значения. Ивернэль Делор окончательно выпала из реестра живых и нормальных людей. Скоро и газеты забудут о ней, прохаживаясь по «Принцессе-Крысиного-Царства» лишь изредка, в качества дежурной и бородатой шутки, когда речь будет заходить о ненормальных.              Глубокий вдох. Шумный надсадный выдох.              Пальцы, удерживающие газету, чуть ослабили хватку, но явно нехотя, словно бы девушка буквально заставила себя успокоиться, наступив на собственное горло, перекрывая тем самым себе доступ к живительному кислороду — хотя куда уж больше?              Перелистнула страницу, вчитываясь в строки следующей статьи.                    

[Огромная ошибка Короля!]

Как нам всем известно, суд не имеет право рассматривать проступки членов королевской семьи. И часто такое бывало, что Короли, веря в свет внутри своих детей, до последнего готовы были защищать оступившихся, даже если эпоха их юности давно осталась позади. Однако случившееся стало чем-то беспрецедентным, раз нынешний король Чарльз Делор, стоявший стеной за своих детей, отошёл в сторону, позволив судить свою старшую дочь по всей строгости закона.

Добиться ответов у Короля было непросто, но ему удалось выкроить время, чтобы ответить на вопросы.

— Ваше Величество, Вы без сомнений хороший отец. Но позволите Вы спросить, как так вышло, что Ваша дочь пошла по наклонной? Не поймите меня неправильно. Ни я, ни, тем более, наши читатели, не обвиняют в этом Вас. Но нам и правда хотелось бы узнать Ваше мнение, касательно всего произошедшего.

— Энди Смагли, верно?

— Совершенно верно.

— Мистер Смагли, прежде чем ответить на ваш вопрос, я должен сказать несколько слов. Позволите?

— Конечно.

— Ошибочно предполагать, что Ивернэль родилась такой. Как она любила говорить в детстве: «Я Ив. Просто Ив.». И, на самом деле, это характеризует её наиболее ярко и полно. Ивернэль была доброй и скромной девочкой. Он никогда не просила славы и не стремилась к ней, поэтому ей было не просто быть моей дочерью. Однако, при всем при этом, несмотря на свой юный возраст, она держалась в высшей степени достойно, пусть во много и уступала своим брату и сестре, но она старалась.

— Но что тогда пошло не так?

— Боюсь, слишком многое, мистер Смагли. На Ивернэль навалилось слишком многое — в этом нет её вины, это жизнь. Боюсь, вина все же на мне. Я слишком стремился поддержать дочь. Простите доброту старика, ведь я всё же отец… Мои попытки помочь и поддержать, невольно стали потворством. Я пропустил момент, когда стало слишком поздно, когда тьма уже пустила корни.

— Что вы, Ваше Величество… Уверен, в случившемся нет Вашей вины.

— И все же… вина есть, мистер Смагли. Единственное, что я могу сделать для дочери сейчас, это дать ему возможность ответить за содеянное. Так будет лучше для неё.

                    Истеричный смешок сорвался с потрескавшихся губ Ивернэль сам по себе, бесконтрольно. А после отбросила газету в сторону, будучи не в силах читать дальше.              Надежда, что её выпустят отсюда родители уже давно истаяла, точнее, её и не было после того, как выяснилось, что у неё не было родителей, ведь мать таковой себя не считала, а родной отец погиб до её рождения. Но все равно не хотелось окончательно уверовать в то, что это… конец. Никто не придет. Эта статья… это интервью все расставило по своим местам. Как там было сказано? «Тьма пустила корни» — раз это сказал сам Король, то это уже стало истиной. После этих слов уже не важно, что сказала бы сама Ивернэль и как бы оправдалась.              И ведь Ивернэль ещё не знала, что будет всеми силами жаждать вернуть то время, когда она была никому не нужна в своей камере, ведь, как оказалось, «семья» не забыла о ней…                    

***

                          Грохот от соприкосновения металлической дубинки с прутьями камеры заставил, провалившуюся в спасительное короткое забытьё, Ивернэль вздрогнуть.                     — Время принимать своё лекарство, — голос брата уже не был неожиданностью, ведь приходил он с «лекарством» далеко не в первый раз.               Ивернэль не успела среагировать. Хваленная реакция, отточенные рефлексы все чаще подводили её. И сложно было сказать, была ли виной всему предельная усталость, из-за которой порою не получалось встать на ноги, оставляя лишь возможность передвигаться на четвереньках, или главную роль во всей вакханалии сыграло то самое «лекарство» — смесь какого-то неопознанного отвара и наркотика.              Вот и сейчас её подняли под руки, легко ставя на колени, ещё до того, как девушка успела хотя бы дернуться в сторону, чтобы хоть как-то этого избежать, оттянуть момент. В первые дни получалось, но… не сейчас.              Игла легко вошла в кожу, попадая точно в вену на шее, заставляя Ивернэль сделать судорожный вздох, запрокидывая голову. «Лекарство» проникло внутрь, растекаясь блаженным и горьковато-сладким ядом по организму до самых кончиков пальцев, глухо ударяясь о сердце.              Удушающая слабость плотным коконом окутывала тело. Она всегда приходила, стоило только принять «лекарство». Иррациональное, неправильное расслабление и слабость. Зловоние слабости и бессилия для Ивернэль всегда было чем-то недопустимым. Она затягивала, уничтожала… прямо как сейчас, когда ноги едва держали, а сознание было не в силах оставаться ясным, словно становясь сонным.              А после её подвешивали к потолку за руки на цепь так, чтобы ноги не доставали до пола. Кандалы, что блокировали магию, тяжелыми и широкими неснимаемыми браслетами обвились вокруг запястий, впиваясь в кожу до боли, до крови, но здесь это мало кого волновало.              Пальцы брата с силой сжали подбородок, заставляя поднять опущенную голову.                     — Ну, давай же. Открой глаза, — голос над ухом рождал внутри волну ярости, которая из-за слабости и даже немощности собственного тела не могла прорваться наружу. — Ты же знаешь, что, если не будешь послушной, будет хуже.         Тут её не называли по имени — даже «брат» не делал этого. Словно его не было вовсе, словно… хотели отнять его вместе со всем остальным.                    

«Если не будешь послушной, будет хуже.»

              Это они тоже повторяли. Повторяли каждый раз. И как бы ни боролась Ивернэль, эти слова медленно, постепенно проникали внутрь, под кожу, прямо, как то лекарство. Вот только они въедались не в плоть, а в разум, просачивались в мысли так, что не вытравить, не выкорчевать.              Даже сейчас Ивернэль пыталась сопротивляться. Но проклятая слабость не позволяла бороться, ядовито шепча, что нужно послушаться, что она устала… боже, как же она устала!              Девушка подчинилась. С трудом, но раскрыла светло-серые, заметно поблекшие, глаза, хотя веки казались неподъёмными.                    — Хорошая девочка. Послушная. С теми наёмниками, которых я привёл к тебе в прошлый раз, наверное, была такой же. Даже снаружи были слышны твои крики, — ладонь брата небрежно похлопала по щеке. — А теперь смотри на меня.              Ивернэль сделала, что ей сказали. Зацепилась взглядом за лицо брата.              Ивернэль умела противостоять подчинению. Для этого нужны воля, чистый разум, концентрация и твёрдые убеждения. Но на это и был расчёт, когда иголка входила в тело. Её лишили опорных точек. Не могла сопротивляться.                     — Ты все будешь осознавать, будешь понимать.              Голос брата двигался на Ивернэль монолитной и неостановимой стеной, сметая те ошмётки барьеров и защиты, что были.                     — Но не сможешь сопротивляться.               Брат продолжал говорить. Ивернэль хотелось заткнуть уши. Лишь бы не слушать. Не слышать. Но руки были скованы намертво. А взгляд, как ни пыталась отвести, был прикован неведомой и, казалось бы, непреодолимой силой к лицу того, кого когда-то считал своим братом.                     — После каждого удара ты будешь просить «ещё».               Это тихий и спокойный голос, шепчущий на ухо её приговор, проникал глубоко, прямо в подкорку, словно самое настоящее заклинание.                     — Ведь ты плохо себя вела. Сама знаешь это. А когда питомец ведёт себя плохо, он получает наказание.               Рваный вздох сорвался с губ Ивернэль.              Первый удар.                    

«Ты все будешь осознавать, будешь понимать.»

                          В этот раз это была не бита, даже не кулак. Тонкий металлический прут. Рассек воздух с пронзительным свистом, оставляя четкий след на коже.                    — Ещё… — проговорила Ивернэль, смотря в стену невидящим взглядом.                     

«Хорошая девочка. Послушная.»

                    Второй удар.         

          

«Но не сможешь сопротивляться.»

                    Гораздо сильнее первого. Он рассекает кожу так, словно по ней проводят остро заточенным лезвием, едва касаясь, невесомо. Выступают первые капельки крови. Они тускло блестят, как крохотные рубины.                    — Ещё…                    

«Хорошая девочка. Послушная.»

                    Третий удар.                    

«После каждого удара ты будешь просить «ещё».»

                    Прут прорезает кожу. Теперь это не пара рубиновых капель. Рана тонкой чертой теперь украшает спину, на которой уже вдосталь самых разных шрамов.              Девушка сжимает зубы так, что скулы буквально сводит, превращая в камень. Руки в кандалах дёргаются под аккомпанемент звона тяжелого металла. Но Ивернэль не издаёт ни звука, кроме одного единственного слова.                    — Ещё…                    

«Хорошая девочка. Послушная.»

                    Четвертый удар.                    

«Ведь ты плохо себя вела. Сама знаешь это.»

                    И снова ни звука, кроме того единственного «ещё…». Ивернэль терпит. Терпит несмотря на то, что с каждым новых ударом слышит треск внутри себя. Глубоко. И этот треск лишь набирал силу.                    — Ещё… — хриплым шепотом, на грани слышимости.                    

«Хорошая девочка. Послушная.»

                    Пятый удар.                    

«А когда питомец ведёт себя плохо, он получает наказание.»

                          Физическая боль… она есть. Ее не проигнорировать, не уменьшить. Тело слабо реагирует, инстинктивно дергает. Мышцы сокращаются под звон кандалов. Но терзает девушку не это. Та боль, что внутри, ударяет гораздо сильнее, обжигает нутро каленным железном после каждого покорного «ещё…». Эти раны не залечить, от них не избавиться. Они будут кровоточить, теряясь в знакомых петлях бесконечности.                     — Ещё…                    

«Хорошая девочка. Послушная.»

                    Удар следовал за ударом. Паузы слишком выверенные, короткие — длинной в один рванный вздох и три, будто бы заговоренные буквы, которые срывались с её языка, как на повторе. Первый тихий и болезненный стон звучит лишь после десятого удара. Именно тогда Ивернэль не выдерживает, а с прокушенной нижней губы скупо сочится кровь.              Рука брата запутывается в волосах, сжимает их, оттягивает, заставляя невольно запрокинуть голову, выгнуть шею.                    — Как думаешь… закончим на этом? — до слуха доносится вопрос. — Или считаешь свое наказание недостаточным? — чувствовалась насмешка, неприятно оседающая на обнаженном, словно оголенный и незащищенный нерв, теле.               Эти два вопроса всегда звучали, стоило первому стону сорваться с губ — своего рода кульминация. Они могли считаться бессмысленными, должны были считаться таковыми. На деле это было ещё одним ударом, по-своему заключительным, контрольным и… унизительным, ломающим девушку до хруста, который слышала лишь она и больше никто. Её словно заставляли признать вслух, что она не заслужила пощады, лишь больше ударов. Приводили к пониманию и принятию того, что согласна с тем, что вела себя недопустимо, что заслужила наказания, хочет его, нуждается в нем. И это разъедало изнутри, практически убивало.                     — Ещё… — почти просяще.               Оглушающе громкий смех, заставивший содрогнуться, был ей ответом. Оборвался он лишь с новым ударом, что без жалости рассек кожу. И он был не последним…                          

«— Отец… за что?..

                        

— Необходимое зло является таковым, потому что оно необходимо.»