2. «Ивернэль Делор мертва! Да здравствует Ивернэль Делор!»

             

Идеалы, принципы, как вы это ни называйте, в конечном счете не имеют значения. Надо усвоить лишь один урок — все имеет свою цену.

«Адвокат дьявола», Эндрю Найдерман.

              «Изменщица!»              

«Сдохни!»

              «Во всём виновата эта девка!»              

«Обманщица!»

             

«Накажите её!!!»

             

«Воровка!!!»

              «Убийца!»              

«Ты не достойна жить!!!»

             

«Сдохни!!!»

                    От людей нарочито весёлых, переполненных радостью и дутой праведностью — того и гляди лопнут, разорвутся в клочки, рассыпаясь по округе своими глупыми мечтами и надеждами — часто можно услышать речи о том, что выход есть всегда. Они произносят подобное с неизменной улыбкой и такой восходящей интонацией, что невольно задаешься вопросом о том, кого они хотят убедить в этом больше: того, кто, на свою беду, поделился с ними своими чаяниями, или самих себя? Выход есть всегда. Умная фраза. Нарочито правильная. Кипящая жизнью и какой-то слепой верой. Да, конечно, выход есть всегда. Вот только цена этого выхода может быть настолько высока, что вот это «есть всегда» приравнивается к отсутствию выхода — именно тогда словоохотливым и переполненным радостью людям приходится столкнуться с жестокой действительностью, ведь большинство не готово заплатить назначенную цену. Если у человека есть совесть и принципы… если человек следует лишь путем слепящего света, как истинный праведник… он сдастся. Ивернэль же оказалась невообразимо далека от праведного пути, отметая в сторону все необыкновенно тошнотворно-красиво написанные жизнеутверждающие речи, за которые так отчаянно цеплялись все остальные. Она старалась все делать правильно, быть идеальной в той семье, где жила. И эта её действительность стала нерушимой клеткой, в которой пол — это битые стекла, а каркас — раскалённый металл. И она танцевала на этих стеклах с высоко поднятой головой, как проклятая, обезумевшая от боли и жара с осознанием того, что этот первобытный танец — всё, что ей остается, если он не желает лишиться гротескной маски идеальности… собранной из тех же осколков, которыми устлан пол: по одному осколку на каждый случай, пока внутри тлеет желание однажды разломать прутья, и заставить весь этот мир танцевать под мелодию её струн. И если приходится сотрудничать с дьяволом, то потому, что иногда только он один открыт для сотрудничества.              

«Отец, отец…»

              Тусклый свет луны, пробивающийся сквозь снежные облака, ласкающий сухие ветви спящих деревьев, рождал причудливую, мрачную в своих ломаных линиях, роспись на девственно белом снегу. Холод, собирающийся в мириады белоснежных крупинок, рассыпался перед Ивернэль слепящими отсветами. Под холодным и пронизывающим ветром, что своим свистом создавал уникальную мелодию, поддерживаемую стонами и скрипом дрожащих ветвей и танцующими в вихре снежинок, Ивернэль в траурных одеждах, казалась чем-то естественным — тени ветвей и вовсе будто бы тянулись к ней по белому полотну снега, связывая, напитывая силуэт дрожащими, неверными тенями, и стоило их её коснуться, как они обращались первородной и стылой тьмой. Это было всего несколько год назад… а казалось, что бесконечно давно, словно в другой жизни.              

«…из-за вас… из-за вас… не осталось в мире такого зла, которого я бы не совершила!»

      

       Заснеженные горные хребты, замерзшая гладь озер, застывший во времени поток рек — именно так знаменует свое начало разгар зимы. Снежные бури, тяжелый снег, пробирающий до самого нутра холод… в это время они становятся предвестниками богатого урожая в следующем году, если верить бесчисленным энциклопедиям. После него наступает весна, пускай и не сразу. Но Ивернэль не волнуют предвестия, урожай, весна, она очарована именно разгаром зимы, которая обращает окружающую действительность в нечто непостижимое, бесконечно прекрасное, неповторимое. И ей самому больше не ступить в зимние сады, не ощутить, как под ногами хрустит снег, как мороз приятно колет щеки. Слишком поздно. Это её последняя зима.        Казалось, еще вдох назад они, как семья, могли согреть друг друга объятиями. Но мрак сомкнулся, подводя свою фатальную черту.              

«Кто спас тебя, сестра? Кто, будучи принцессой, возглавил войска, чтобы спасти тебя от твоего собственного мужа? Кто подавал руку каждый раз, когда тебе это было нужно, брат? Кто же это был?»

              Раскрытая ладонь сменилась клинком, безжалостно пронзившим грудь.        Не только сестра. Но и брат… мать… отец…              

«А вы… теперь даже не дадите мне шанса просто жить?»

              Ивернэль знала, что сегодня умрет.        Для подобного знания не было каких-либо особых в своей монументальности причин. В конце концов, она была далеко не слаба и не глупа, а если сталкивалась с превосходящей силой, то всегда можно обернуть эту самую «силу» против ее же владельца, в чем тоже была весьма искусна. Но она видела предвестия надвигающегося на неё рока, ощущала, как мерзкие коготки скребутся совсем рядом — слышал клацанье ее оголодавшей пасти, готовой с жадностью вцепиться в плоть.              

«Не думала, что погибну именно так! Постоянное «я хочу все сделать правильно, ведь неправильные поступки делают любой достигнутый результат бессмысленным»… это просто гениально! Неудивительно, что вы смогли так долго водить меня за нос… Простите за то, что обращалась с вами… неподобающе.»

      

       Ивернэль смогла докопаться до сути, выяснить, как же так всё обернулось… слишком поздно. Кто-то, возможно, назвал бы сложившийся досадный итог фатальной неудачей. Но Ивернэль предпочитала твердо и прочно стоять обеими ногами на земле. И эта острозаточенная «приземленность», которую та в себе любовно взрастила, была единственным, за что, по её мнению, и стоило держаться. Так что, все те неудачи, что время от времени с ней случались, она сама никогда не называла именно «неудачами». Неудач, в принципе, не существовало — все они так или иначе были ошибками и просчетами, не более того. И ошиблась именно Ивернэль, добровольно игнорируя правду.        Она знала, что умрет. Знала, что это произойдет именно сегодня, на площади под взглядами множества людей, ведь для последнего акта пьесы зрители всегда необходимы. Знала, что её жизнь оборвётся руками палача.        Это, наверное, казалось до смехотворного правильным, особенно тем, кого она считала семьёй, тем, кто до последнего цеплялся за свою взлелеянную праведность, отчаянно не желая выходить на свет, открыть пропитанные фальшью лица, так удачно скрытые масками добродетели. Словно все так и должно было быть с самого начала. Хотя ещё пару лет назад Ивернэль бы всячески отрицала подобный исход, считая его абсолютно неправильным, даже ошибочным.        И когда крышка гроба захлопывается над ней, запирая её во тьме, она осознает, что ей не сбежать. Под ногами идет трещинами действительность, рассыпаясь никому ненужными осколками, которых если коснуться — лишишься пальцев. Её неостановимой силой затягивает в ад, как сказали бы верующие, но Ивернэль не верит в ад. Удушливая злоба льнет к её коже роем саранчи, божественной карой, сжигающим все на свете адским огнем. Ей придётся поверить.        Она умирает.        Жарко. Так невыносимо жарко.        Жар исходит из её нутра? Горит ли она сама? Или все вокруг объято пламенем? Ивернэль не знала. У неё впервые за долгое время не было ответа. Казалось, что пламя вздымается неукротимой стихией, лаская её своими языками, обещая ей вечность агонии, когда кожа оплавится, стечёт с костей вместе с бесчисленными масками, созданными им личинами, подобно растаявшему воску, оставляя ничем не защищённую, пропитанную неистребимым страхом смерти суть. Но это будет лишь началом — огонь хлынет внутрь, опаляя гортань. Этого еще не случилось, но Ивернэль знает, что будет так. В один бесконечный миг она проживает сразу несколько жизней. В одной с неё заживо сдирают кожу, в другой ей ломают кости, оставляя жалкой безвольной, запертой в своём изломанном теле, куклой, где-то её пожирает дикое и ненасытное пламя, а где-то неумолимо тонет, чувствуя, как ледяная вода заполняет лёгкие, не оставляет и шанса выплыть, сделать спасительный вдох — по одной на каждый осколок, наказание за её многоликость. Безжалостная насмешка.        Воздух настолько горячий, как будто сам плавился от этого жара — казалось, если вдохнёшь, он безжалостно обожжет легкие. Едкий, как кислота, запах крови въедался в слизистую носа, разъедая ее изнутри. Это была её собственная кровь. Кожа, раскалённая жаром столь близкой преисподней, не познаёт спасительной влаги её слёз — они испарялись, так и не успев покинуть опаленных век.        Этот треск… Треск поистине инфернального пламени загробного мира — именно с этим звуком его жадные и оголодавшие языки сжирали все, что вставало на пути. Ничто не устояло перед этим огнем. Пятки нестерпимо пекло.        Боль. Описать ее всегда не просто. Если представлять ее, как нечто физическое, оформленное, то Ивернэль назвала бы ее обломком, огрызком, что своими неровными и заточенными краями впивался не столько в плоть, а в то, что находится много глубже, пуская колючие иссушенные корни в самое нутро, прорастая — прямо как те сухие, безжизненные черные деревья, которые терзали землю, когда живительная вода больше не питала их. Но самое интересное было не это, а то, что у каждого боль имела свой вкус… по-своему уникальный. Вот только у боли самой Ивернэль не было вкуса — он был потерян, размыт неумолимым течением времени. Её боль никогда не вписывалась, была лишней — по крайней мере, так ощущалось. Когда она стала таковой? Ответа не было. Просто в какой-то момент боль стала несущественной, обратившись неотступным и незримым спутником её жизни. Прямо как странная и непонятная пометка на полях в какой-нибудь богом забытой книге: непонятно, кто ее оставил, что имел в виду и хотел сказать. Что значила эта пометка? Для кого и для чего была оставлена? Ненужная никому она имела все шансы кануть в забвение.        На собственном языке железистый привкус. Кровь. Она во рту, на губах.        Боль… она есть. Ее не проигнорировать, не уменьшить. Ивернэль мелко подрагивала. Зубы стучали. Сломанные кости буквально горели, разъедающим плоть, огнём. Она будто лежала в коконе из плотоядных шипов, что вгрызались в неё, пытаясь отхватить от неё кусок побольше, и яд их отравленных, кривых и изъеденных гнилью зубов просачивался все глубже, достигая сердца. Ивернэль чувствовала, как жизнь покидала её, как вода треснувший кувшин, с каждым судорожным вдохом, с каждой каплей крови, что вытекала из тела.        Её душа… поверженная и растоптанная, терзаемая в горниле пламени загробного мира. Разве это она? Разве таков ее конец? Её жизнь должна была быть похожей на расшитые золотом королевские одежды, что своим блеском скрывали все несовершенства, все огрехи — заслужила это. Но золотые одежды окропились кровью, обуглились, почернели, утратив блеск, лоск. И Ивернэль имела все шансы последовать за ними, повторить их незавидную участь, обратившись никому ненужной угольной пылью, затерявшись в вехах истории, где её собственное имя станет несмешной шуткой, издёвкой, глумливым оскорблением, возвращая того к истокам, замыкая такое путанное плетение уробороса.        Она желает жить. Так нестерпимо и отчаянно — даже после всей той боли, через которую провела её непостоянная плутовка-судьба, даже обожженная гостеприимством безжалостного загробного мира… она так желает жить!..        Нехватка воздуха ощущалась острее. Это когда делаешь вдох, но живительный воздух не поступает внутрь, легкие будто бы сдавлены и горят изнутри. Подобное состояние можно было оправдать внешними причинами, но… нет. Оно уходило корнями глубже, в само её естество. Что чувствует человек, когда его душат? Сначала ощущаешь, как сдавливает горло. Глаза слезятся. И во рту появляется очень… очень кислый привкус. А потом будто первая искра прямо у тебя в груди — все тело горит. Пламя заполняет легкие, горло и проникает в глаза. И, наконец, огонь превращается в лед. Будто сотня маленьких иголок пронзает твои пальцы. Сначала видишь звезды, затем темнота.              

«— Отец… за что?..

            

— Необходимое зло является таковым, потому что оно необходимо.»

              Огонь был все ближе.        Ивернэль и сама не поняла, в какой именно момент в её голове появилась зыбкая мысль о том… а была ли вообще «Ивернэль»? И эта мысль все крепла. Даже своё собственное имя казалось чужим, почти незнакомым, неузнаваемым, а уверенность в том, что оно когда-то ей принадлежало таяла… подобно залежавшемуся снегу с наступлением весны. Все словно бы ускользало сквозь пальцы — никакой возможности удержать, ни малейшей.              

Зачем она здесь? Для чего?

      

       Слабость своим зловонием уже нашла своё место в её теле. Её шелест искушающе шептал, что может… стоит сдаться? Зачем она все ещё пытается сопротивляться? Почему? Ведь так было бы проще. Легче. Боль, изнуряющая плоть, терзающая разум… она бы прекратилась. Так… почему не прекратить бороться?              

Кто она?

              Нити мыслей продолжали виться в истощенном разуме, соединяясь воедино, образуя неведомой сложности новый узор, невообразимо крепкий в своих плетениях. И лишь за Ивернэль был выбор… ухватиться за него или поддаться шёпоту, позволить себе упасть в чёрную непроглядную бездну.        Слаба ли она? Нет. И этот ответ в её разуме был стойким и несокрушимым монолитом. Сейчас Ивернэль не могла даже толком пошевелиться — не было сил. Никаких причин для того, чтобы звучало столь непоколебимое «нет». Но Ивернэль была уверена, что не слаба, никогда не была слабой.              

Кто она?

              Стена забытья внутри, казавшаяся непробиваемой, незыблемой… пошла первыми извилистыми дорожками трещин.              

Была ли Ивернэль?

              Она попыталась собраться с силами — первая попытка принять сидячее положение. Собственные икры напряглись. Ноги двигались… медленно и неохотно. Ладони стали опорой, впечатавшись в каменный пол, пока огонь оголодавшим зверем с жадностью облизывал её пятки.              

Она была.

              И… Неудача. Правая нога подвела, неудачно соскользнув, так и не став надёжной опорой.              

Всегда была.

              Ивернэль попыталась снова. И снова… тщетно.              

Есть и будет.

              Исполнить задуманное действие, такое простое в своей основе, но сложное в воплощении, получилось с шестой попытки.              

Кто она?

                    

Ивернэль Делор. Дочь вероломно убитого собственным единокровным братом Себастьяна Делора. Рождённый Лелуш ви-Британния. Удочерённая Чарльзом Делором и Петунией Делор, в девичестве Гастингс. Первая в очереди на престол королевства Делор. Все преданная и брошенная. И пока дышит… не опустит руки. Не сдастся… пока жива.

      

       Ивернэль знала, что умрет. Знала, что это произойдет именно сегодня, на площади. Но, лишь погибнув, осознала, что умирать она не собиралась, как и проигрывать. Ивернэль выживет. Выживет и начнёт новую партию. Слова: «Простите, за то, что обращалась с вами… неподобающе.», сказанные приёмным родителям перед собственной смертью звучат мрачным и нерушимым обещанием. Ивернэль обратит своё поражение в победу. Она сделает для этого все…              

«Ивернэль Делор мертва! Да здравствует Ивернэль Делор!»

             

__________________________________________________

      

             Тепло и сухо. Не горит инфернальный огонь, нет судей, которые бы ждали грешников в пыточных камерах. Ад, но такой далекий от наших представлений. Нет нужды применять какие-то ухищрения, чтобы мучить души после смерти, терзать их до тех пор, пока они не превратятся в пепел. У каждой души свое посмертие, равнозначное совершенным деяниям. Никто не в силах создать клетку крепче и беспощаднее той, что создаёт себе душа на протяжении всей жизни с неподражаемой изощренностью.        Не чувствуется даже дуновения ветерка, лишь заблудшие души воют в этих вечных сумерках. Время не властно над этими землями, не имевшими ни конца, ни края. Вместо земли лишь остывшие угли. Вместо зелени, сухие ветки. Единожды попавший сюда, не выберется, не найдёт дороги без дозволения. Это конец пути.              

«Здесь есть кто-нибудь? Хоть кто-то меня слышит? Хоть кто-то?..»

              Да, все так и было. Голос. Голос, подстегнутый жаждой жизни, пронзил здешнюю могильную тишину — голос души, преодолевшей омут забвения. Сила… она ощущалась, несмотря на дрожь, рожденную страхом, опаленную по краям болью, подобно искусному кувшину, прошедшему через обжиг для обретения окончательной формы, такой необходимой для создания… шедевра.              

«Я знаю… я знаю, что вы слышите меня!»

      

       Душа отчаянно, с непозволительным непочтением упрямо взывала к пустоте, отринув подступающее небытие. Посылала свой зов. Она, отказываясь угасать, наоборот, разгоралась, мерцая крохотным, едва видным, угольком в безжизненном ничто, пробиваясь сквозь густые и вязкие сумерки. И судьи… слышали этот зов, зов крошечной, но так забавно сияющей… среди множества потухших, сдавшихся несуществованию, угольков …души. Зов настолько громкий, словно та желала дотянуться до самих богов, заскучавших в своих небесных чертогах.              

«Вы слышите меня! Слышите! Я знаю это!»

              О-о-о… неповторимая симфония грехопадения с аккордами лжи и предательства, преисполненная жаждой жизни, голодом до власти, подпитанная гневом, сочащаяся разъедающей всякую добродетель болью, но объятая тонкой вуалью света, неведомо как устоявшей — от звучания этой смелой, отчаявшейся души так и хотелось наполнить здешнюю могильную тишину нечеловеческим хохотом, вцепиться в эту нить света, отнимая ее без какой-либо жалости и сострадания, лишь для того, чтобы узреть с праздным интересом, как вся та тьма, скопленная еще тлеющим угольком внутри, пожрет себя сама и уничтожит.        Один из судий, встряхнув исполинскими вороньими крыльями, устремляет взгляд сотни круглых золотых глаз к другому, и чувствует… его праздное любопытство, искру, так давно покинувшего их интереса. Но сам не делает первого шага — наблюдает, выжидает, словно не уверен до конца.        А тысячи паучьих лапок, выскользнувших из разинутого бездонного зева рта второго судьи, уже плетут тонкое кружево паутины — бесчисленные лапки сталкиваются друг с другом, выполняя виртуозную, тончайшую в своей искусности работу… их шорох пронзает мертвое ничто, разносясь на многие мили вокруг.              — Это так непристойно… так порочно… неописуемо сладко… запретно… — паук уже не таится, его слова звучат с неприкрытой насмешкой.        Он неспешно дегустирует греховность души, которая лишь чудом сохранила свою целостность, вертит ее лапками, подобно въедливому оценщику, неспешно, чувствуя ее страх, смешанный с отчаянием, что сладко перекатывается на его языке.        Судья с вороньими крыльями подбирается, видя неприкрытый интерес другого, замирая неподвижной статуей, продолжает наблюдать за душой, что смогла призвать к себе сразу двух судий. Делить разовое развлечение с кем-то? Стоит ли подобного хоть какая-то душа?              — Ну, здравствуй… Ивернэль Делор… Ты прошла испытания… — звучит шепот паука, под звук которого Ивернэль наверняка могла ощутить прикосновение паучьих лап, но… не к телу, а к тому, что таилось много глубже. — Стоит тебе пожелать, мы обратим день в ночь, сладостную истому в невообразимое страдание, ложь в правду… за разумную цену, конечно…        Паук плёл свою паутину, пропитывая каждую нить влекущими речами, но ворон слышал иное… правду, что крылась в отзвуках его речей: «Я проткну твою нежнейшую кожу своей иглой. И медленно истерзаю твою сладострастную душу, наслаждаясь каждой каплей ее агонии.» Но кто осудит заскучавшее древнее божество в этой могильной тьме из скверны, стылого холода и смерти?        Как давно они не встречали душу, способную к борьбе? Сколько веков прошло с тех пор, когда они слышали последний зов?        Души гаснут, подобно грошовым свечам, едва успев попасть на порог здешних земель. И что им, порожденным бескрайним ничто бессмертным сущностям, заточенным в этом мраке безвременья, остаётся?.. Неустанно искать все новые, отказывающие угасать угольки, играться с ними до тех пор, пока их тлеющие алым сколы не погаснут окончательно, погружая все обратно в недвижимый безжизненный мрак.        Так много… непростительно много слабых, безвольных душ, смиряющихся со своей участью. Таких хрупких, таких слабых, тихих, ничтожных, не способных привлечь внимание судий хотя бы за мгновение до того, как погаснуть. Они звучат звенящей пустотой. От них разит скукой и бесполезностью.        И если раньше души смертных, закалённые безжалостностью мира, горели хоть немного дольше, то сейчас, изнеженные и обласканные, подчас они даже не загорались, сразу теряясь в бесконечности пустоты. Людской аппетит к неге стал воистину необъятен, хотя так было всегда. Их эго достигло непостижимых размеров. Смазывая свои убогие мечты собственной жадностью и алчностью, они не замечали, как неотвратимо гниют изнутри.              

«Пока дышу… не опущу руки!»

              Душа звучала все громче, увереннее, не лишаясь при этом своей надломленности, надрывного отчаяния и чарующих ноток страха, который тоже никуда не исчез. Это дразнило, влекло.        Ворону хочется насмешливо каркнуть хтоническим многоголосием козодоев, что душа уже давно не дышит, но, кажется, в этот раз он оказался недостаточно проворен, и ему придется отдать развлечение в ловкие паучьи лапы, которые оказались быстрее его собственных птичьих когтей. Или нет?..              — Так хочешь жить… — все же заговорил ворон под тихий аккомпанемент из шелеста собственных перьев.              — …вернуться к истокам, чтобы переписать историю… зашла столь далеко… — кружево паутины слов другого судьи, затягивается всё туже, еще немного… и из неё будет не сбежать.         Душа замирает на несколько мгновений. Её свет чуть угасает, пока тысяча паучьих лапок гоняет её меж собой, как драгоценную жемчужину, праздно рассматривая со всех сторон.              

«Я хочу жить!»

                    — Какой ненасытный ребенок… — тянет впечатлённый ворон.        На душе, лишь чудом сохранившей свою целостность, появился первый скол. Единственный осколок — крохотный обманчиво незначительный — рассыпался пылью, навсегда оставшись в этих сумеречных землях, в то время как остальная душа отправилась на новый круг, дабы всласть развлечь обитателей чертогов безвременья…        Ивернэль Делор. Дочь вероломно убитого собственным единокровным братом Себастьяна Делора. Рождённый Лелуш ви-Британния. Удочерённая Чарльзом Делором и Петунией Делор, в девичестве Гастингс. Первая в очереди на престол королевства Делор. Все преданная и брошенная. И пока дышит… не опустит руки. Не сдастся… пока жива.              

«Ивернэль Делор мертва! Да здравствует Ивернэль Делор!»