Часть 1. Глава 1. Глазами Гарри Поттера

Смеюсь навзрыд — как у кривых зеркал Меня, должно быть, ловко разыграли Крючки носов и до ушей оскал Как на венецианском карнавале!

Вокруг меня смыкается кольцо Меня хватают, вовлекают в пляску Так-так, моё нормальное лицо Все, вероятно, приняли за маску

Петарды, конфетти... Но всё не так И маски на меня глядят с укором Они кричат, что я опять — не в такт Что наступаю на ноги партнёрам

Что делать мне — бежать, да поскорей? А может, вместе с ними веселиться? Надеюсь я — под масками зверей Бывают человеческие лица

Все в масках, в париках — все как один Кто — сказочен, а кто — литературен Сосед мой слева — грустный Арлекин Другой — палач, а третий — просто дурень

Один себя старался обелить Другой лицо скрывает от огласки А кто — уже не в силах отличить Своё лицо от непременной маски

Я в хоровод вступаю, хохоча И всё-таки мне неспокойно с ними А вдруг кому-то маска палача Понравится — и он её не снимет?

Вдруг Арлекин навеки загрустит Любуясь сам своим лицом печальным Что, если дурень свой дурацкий вид Так и забудет на лице нормальном?!

Как доброго лица не прозевать Как честных отличить наверняка мне? Все научились маски надевать Чтоб не разбить своё лицо о камни

Я в тайну масок всё-таки проник Уверен я, что мой анализ точен Что маски равнодушья у иных Защита от заслуженных пощёчин…

(С) В.Высоцкий, «Маски»

***

Гарри Поттер, проживающий в доме номер 4 по Тисовой улице города Литтл-Уингинг, сидел в чулане под лестницей и сверлил стену пустыми заплаканными глазами. Привыкший к темноте взгляд различал мелкие закорючки орнамента старых обоев, на которые падал приглушенный лунный свет через узкую щелочку двери. Серебро ночного света казалось до странного ненастоящим, чулан ненормально большим, а рост мальчика, в целом и правда небольшой, совсем уж непривычно низким. Все эти странности были ошеломляющей правдой, потому что одной глубокой летней ночью мальчик по имени Гарри Поттер проснулся древним стариком. Стариком, который привык носить длинную бороду, спать в кровати с балдахином, а на мир смотреть с высоты в метр девяносто. И самое непонятное, что он в себе заметил — он был жив. Это было очень странно, потому что он абсолютно точно был уверен в том, что умер. И даже помнил, как именно. Зеленая вспышка, погасившая боль, за долгое и очень долгое время ставшую привычной, и бесконечное чувство падения, ощущение невесомой легкости и отпечатанные под веками своды Астрономической башни древнего замка Хогвартс. Только почему-то на воспоминание о зелёной вспышке и башне накладывался то равнодушный мужской голос, то женский крик. И если первый для него не стал чем-то невозможным, то звучание второго отозвалось острой сдавливающей болью в груди. Ей-Богу, лучше бы он не узнал этот голос. Он чувствовал себя очень старым. И непривычно для этой старости молодым. Он сидел молча, недвижимо, по щекам катились слёзы горечи. Память словно кто-то мешал раскаленной кочергой. В это просто невозможно было поверить. Он не хотел этого путешествия. Зачем?… Гарри… Никогда, никогда Альбус Дамблдор не мог бы подумать о том, что однажды, после всех страданий, борьбы и трудных решений он очнётся в теле мальчика, судьба и благополучие которого занимали очень большую часть его мыслей последние пятнадцать лет долгой непростой жизни. В теле мальчика, от благополучия которого буквально зависела судьба магического сообщества. И он не мог бы и в страшном сне вообразить, что случится это с ним после того, как настоящий Гарри Поттер (о, он всей душой верил, что и этот Гарри тоже настоящий, и всё происходящее — тоже реально) мирно уйдёт к покойным родителям, потому что сломается. Он, мастер лигиллименции и окклюменции, сидел в темноте, перебирая мысли маленького мальчика, острыми лезвиями ранящие его немолодое сердце. Он сочувствовал до рези в глазах этому Гарри, потому что в сознании Альбуса не было пока разницы между Гарри, что остался где-то по ту, старую сторону жизни Дамблдора, вынужденный убить ради своего будущего и будущего миллионов, и сломленным малышом с Тисовой, в чулане которого он сидел. Он не видел её, потому что прекрасно помнил глаза подростка, который громил его кабинет сразу после гибели Сириуса Блэка. И помнил испуганный несчастный взгляд того же отважного юноши, который выводил его в ту страшную ночь из пещеры с инферналами… Он оплакивал мальчика, у которого больше не было шанса вырасти в того прекрасного юношу, которого Альбус знал при жизни. А сам Альбус оказался обладателем бесценного дара и самого обременительного из проклятий, которое когда-либо в теории могло настигнуть стариков — второй молодости. Он чувствовал силы, бурлящую в нём свою, родную магию, и целые годы, которые он украл у одного из самых важных для него людей. Было сложно представить, что с ним может произойти что-то, что добавило бы ещё больше вины к уже имеющейся, но жизнь в очередной раз его удивила. Он чувствовал себя виноватым. Ему было о чем подумать.  Рассвет застал мальчика забывшимся тревожным сном. Утром тётя Петунья, разбудившая племянника привычной нервной дробью перестукиваний, застыла как вкопанная, когда тот зашел на кухню. В бардаке по обыкновению лохматых иссиня-черных волос племянника появилось несколько седых нитей, а изумрудные глаза, обычно настороженные и вечно раздражающе-непонимающие, смотрели так, словно видели её насквозь. В то утро Петунья пожарила глазунью только со второго раза, потому что первые яйца, которые она держала в руках, готовая разбить на сковородку, выпали из ослабевших пальцев и клейкой жижей расползлись по чистой кухонной плите.

***

Второе в его жизни лето 1991 года прошло во сто крат тяжелее, чем первое. В его жизни было немало плохих дней, но первый день на Тисовой можно было смело добавлять в список тяжелейших судьбоносных моментов его истории. Петунья Дурсль оказалась девочкой, которую когда-то давно сломала волшебная сказка. Если кому-то открытие тайны магического сообщества и правда подарило волшебство и надежду, как это было с Лили Эванс, Северусом Снейпом, Римусом Люпином, Гермионой Грейнджер, Дином Томасом, Томом Реддлом… и множеством других мальчиков и девочек, то Петунью Дурсль эта сказка сломала. Сперва исказила детство завистью, затем вторглась в её семью племянником-волшебником, воспитание которого ей вверили после гибели сестры-волшебницы. Сестры, от которой она до конца жизни была бы рада получать лишь пару открыток в год — на Рождество и День Рождения. Эта сказка с безжалостной бесцеремонностью ввинтилась в её жизнь и только скалилась из-за разных углов, напоминая о своей недостижимости, непонятности и опасности. Она хотела обычной жизни с обычным человеком, простого счастья с продавцом дрелей. И никто не имел права её за это осуждать. Альбус не мог её судить. Только не он, не с его послужным списком мертвецов, перед которыми он был виноват. Но маленький Гарри Поттер не мог ничего из этого знать. И уж он точно не был виноват. Конечно, она сразу всё поняла. В тот день они с Петуньей весь день просидели дома одни. Он — на заднем крыльце дома, она — в спальне, давясь слезами над шкатулкой с фотографиями. Муж на работе, сын с друзьями, а она… что ж, ей не привыкать. К вечеру они столкнулись на кухне. Петунья молча указала ему на хлеб, который необходимо было нарезать, а сама поставила кастрюлю на плиту. Альбус понимал. Ей и правда не привыкать к новым сумасшедшим условиям этой сказки. Поэтому он послушно стал резать хлеб, не говоря ни слова. Медленнее, чем он мог бы нарезать с помощью волшебной палочки и сперва чуть кривовато с непривычки, но без возражений. Их молчаливое перемирие было скреплено страхом. Он видел его в её глазах.

***

Сколько ни случается в судьбе человека ударов, сколько он не учится оправляться, а каждый новый всегда застаёт врасплох. Возможно это было связано ещё и с… Гарри… Да, возможно и из-за сложности путешествия Альбуса, и из-за того, что случилось с настоящим Гарри, но впервые как-то прорваться через пелену мрачного отчаяния у него вышло в день, когда принесли почту. Когда вместе с конвертами, обклеенными магловскими почтовыми марками, пришло знакомое письмо, подписанное изумрудными чернилами. Его заперли в чулане, чему он совершенно не был огорчен, кузена Гарри выпроводили в свою комнату, а сами Дурсли устроили на кухне совет. Альбус знал, что там происходит: Петунья пытается уговорить мужа отправить их ненормального племянника в ненормальную школу и спокойно жить семьей, о которой они так мечтали. Простой, скучной, избалованной, но любящей. Для Альбуса это было понятно. Жизнь Гарри она хотела изменить, и потому не пускала в Хогвартс, а от его жизни, чужого в теле её племянника, она хотела бы держаться подальше. Альбус предоставил им возможность решать. Он знал, что поедет в Хогвартс независимо от их выводов. Сначала сомневался: а стоит ли? Не опасно будет встретиться двум Альбусам Дамблдорам в границах одного замка? А потом напомнил себе о старой теории о множественности реальностей. Действительно, почему он решил, что вернулся в прошлое? Гарри Поттер, которого он знал, никогда бы не сдался… Когда-то давно Дамблдор, как и многие пытливые умы его времени, интересовался об устройстве материи. Его интересовало время. Время, в которое оказалось по силам вмешаться человеку. Многогранное в своей сложности стечение вероятностей и событий, которые было возможно регулировать без вреда и ради пользы. Самым прямым доказательством этого являлось существование маховиков времени.  Он слукавил бы, если б сказал, что никогда не хотел предотвратить какие-то события. Хотел. Очень хотел. Но и у творимого волшебства есть пределы. Он очень дорого заплатил за своё тщеславие, чтобы мнить себя способным изменить мир. От этого заблуждения он отказался давно, и единственное, что считал вправе менять — это будущее и настоящее. А сожаления о прошлом он мог держать за крепким замком на такой глубине души, в существование которой не хотел верить даже Аберфорт. Но прошлое вдруг вновь стало настоящим. Он не знал, в какую из реальностей его занесло. Учёные предполагали существование самых разных миров, в каждом из которых ситуация менялась от мельчайших, незначительных переменных. Правда, он всё-таки был склонен считать, что несколько мистично верить, что можно прихлопнуть муху и этим вызвать мировую революцию… но вот представить мир, в котором он сам сделал бы другой выбор… Это совсем другое. Как сделал этот выбор Гарри… И на этом становилось всё только сложнее. Какие из событий уже поменялись? Сколько знакомых лиц он увидит в этом мире? А сколько из них останутся теми же людьми, с которыми он попрощался? Он совершенно ничего не знал. Альбус вспоминал всё, что читал о путешествиях во времени, но ни одно знание не помогало ему осмыслить ту ситуацию, в которой он оказался, потому что проблема имела еще одну особенность: во времени и возможно пространстве переместилась его душа, заполнив тело Гарри, как пустующий сосуд. А манипулировать с душой решались совсем немногие… Он знал точно, что никаких ритуалов он сам не проводил. Альбус не планировал выжить. Он готовился умереть. Поэтому о пристанище души вверил заботиться естественному круговороту вещей. Но какое назначение теперь у его души? Он начинал сомневаться, что в этом есть хоть какой-то смысл… Существовало ли в реальности то, во что он всю жизнь верил? Смерть не дала ответов… Единственная естественная мысль для человека его ситуации, преследовавшая Альбуса почти с самого момента пробуждения, заключалась в том, что его назначение в этом мире — судьба Гарри, от которого так много зависело. И если мальчика не стало… Получившийся пробел необходимо было заполнить. Но Мерлин, кто так решил? Что за безумный алгоритм бросил его сюда? Было ли у него сознание или это сумасшедшая случайность, порождение смешавшихся вероятностей? Было ли это и вправду необходимо?… Альбусу очень хотелось найти ответ на этот вопрос. А ещё больше ему хотелось проснуться, потому что склеенные скотчем очки-велосипеды на его переносице были слишком реальны. Ему нужно было в Хогвартс. Он как никто знал, сколь большую роль в противостоянии Гарри и Воландеморта играл он сам, Альбус Дамблдор, и Орден Феникса. Гарри всегда был заботой Альбуса. Что бы не происходило с мальчиком, Альбус узнавал об этом одним из первых. Как и все люди, он совершал ошибки. Иногда очень дорогие, вроде тех, что имели стоимость жизни. Была ли его ошибка в том, что случилось с Гарри? И не для того ли он здесь, чтобы это исправить?… Альбус представил себе огромное множество реальностей, в которых Альбус Дамблдор мог поступить неправильно, и содрогнулся. Неужели его круговорот жизни заключается в том, чтобы эти ошибки исправлять? Мерлин, только не это. У всего безумия должен быть предел, иначе не рождал бы мир разум. Он не хотел сожалеть вечность.