Перемирие с элементами "дружбы"

Утро в особняке Байбарс начиналось с тишины. Не той гнетущей, тяжелой тишины, которая давила на уши и сердце в прошлые недели, а мягкой, спокойной — как шелк, как первый снег, как вдох после долгого плавания под водой. Зеррин открыла глаза и на мгновение замерла, прислушиваясь к дому. Что-то изменилось. Не снаружи — те же стены, та же мебель, те же звуки проснувшегося сада за окном. Но внутри, в самой атмосфере дома, появилось что-то новое. Тепло. Жизнь. Или, может быть, изменилась она сама? Солнечный свет, пробивающийся сквозь тонкие занавески, раскрашивал стены в нежные оттенки янтаря и меда. В открытое окно влетал легкий ветерок, принося запахи сада — роз, жасмина, свежескошенной травы. И еще... кофе? Зеррин принюхалась. Да, определенно кофе. И что-то сладкое — выпечка? Она встала, накинула халат и подошла к окну. Внизу, на террасе, Демир сидел за маленьким столиком с чашкой кофе и газетой. Утреннее солнце играло в его волосах, выявляя красноватые оттенки, которые она раньше не замечала. Он был в простой белой рубашке с закатанными рукавами, и что-то в этой картине — в его расслабленной позе, в том, как он задумчиво помешивал кофе, глядя куда-то вдаль — заставило ее сердце сжаться от странного, почти болезненного чувства. Когда он стал выглядеть так... доступно? Человечно? Вчерашний разговор все изменил. Не сразу, не драматично — но что-то сдвинулось с мертвой точки. Как будто они оба сделали шаг навстречу друг другу, и теперь расстояние между ними сократилось достаточно, чтобы разглядеть друг в друге не врагов, а... кого? Демир поднял голову, словно почувствовав ее взгляд, и их глаза встретились через расстояние. На его лице появилась улыбка — неуверенная, почти робкая, так непохожая на его обычную холодную маску. Он поднял чашку в шутливом приветствии, и Зеррин, не удержавшись, помахала ему в ответ. Мы ведем себя как подростки, подумала она, отворачиваясь от окна, чтобы скрыть румянец. Но почему это так... приятно? Когда Зеррин спустилась к завтраку, на столе ее ждал сюрприз. Рядом с ее обычным местом стояла маленькая вазочка с веточкой жасмина — ее любимого цветка. А рядом — записка, написанная знакомым твердым почерком: "Доброе утро. Надеюсь, ты выспалась. Д." — Откуда ты знал? — спросила она, входя на террасу с запиской в руке. Демир отложил газету, и она увидела, что кончики его ушей слегка покраснели. — Что ты любишь жасмин? — он пожал плечами с деланным равнодушием. — Ты всегда останавливаешься возле жасминовых кустов в саду. И твой парфюм... в нем есть жасминовые ноты. Зеррин замерла. Он заметил ее парфюм? И то, как она задерживается возле цветов? — Ты очень наблюдательный, — сказала она, садясь напротив. — Только когда дело касается важных вещей, — ответил Демир, и что-то в его голосе заставило ее поднять глаза. Они смотрели друг на друга несколько секунд, и воздух между ними, казалось, загустел, наэлектризовался. Потом Фериде вынесла поднос с завтраком, и момент был разрушен. — Ох, как мило! — воскликнула пожилая женщина, заметив жасмин. — Господин Демир сам срезал его сегодня утром. Встал ни свет ни заря и пошел в сад. — Фериде, — предупреждающе сказал Демир, но домоправительница только махнула на него рукой. — Что "Фериде"? Девочка должна знать, что ты о ней заботишься. А то ходите тут оба, как коты вокруг миски со сметаной... — Спасибо, Фериде, можешь идти, — быстро прервал ее Демир, и теперь его уши были определенно красными. Зеррин прикусила губу, сдерживая улыбку. Вид смущенного Демира был... очарователен. Кто бы мог подумать, что он может краснеть как школьник? — Не слушай ее, — пробормотал он, когда Фериде ушла. — Она в последнее время слишком... романтично настроена. — А разве в романтике есть что-то плохое? — спросила Зеррин, намазывая тост джемом. Демир задумался, отпивая кофе. — Не знаю, — честно ответил он. — У меня не было с ней особого опыта. С романтикой, я имею в виду. — Совсем? — Зеррин удивленно подняла брови. — Но ты же... то есть, наверняка были женщины... Она замолчала, понимая, что зашла на опасную территорию. Но Демир не выглядел оскорбленным или раздраженным. Скорее задумчивым. — Были, — согласился он. — Но это было... другое. Удобство. Взаимная выгода. Ничего... настоящего. — А что для тебя настоящее? — спросила Зеррин тихо. Демир долго молчал, глядя в свою чашку, словно ответ был написан на дне. — Когда ты думаешь о человеке, едва проснувшись, — наконец сказал он. — Когда замечаешь мелочи — как он смеется, как хмурится, как закусывает губу, когда нервничает. Когда хочешь сделать его счастливым не потому, что это выгодно, а просто... потому что его улыбка делает твой день лучше. Он поднял глаза, и Зеррин почувствовала, как перехватывает дыхание от интенсивности его взгляда. — По крайней мере, я так думаю, — добавил он тихо. — Теперь. Теперь. Это слово повисло между ними, полное невысказанных смыслов и обещаний. — Я... — начала Зеррин, но не знала, что сказать. Как ответить на такую откровенность? Как не спугнуть эту новую, хрупкую близость? — Не надо, — мягко прервал ее Демир. — Не надо ничего говорить. Просто... позавтракай со мной. Расскажи о своих планах на день. Будь здесь. Этого достаточно. И Зеррин поняла, что это правда. Что иногда самые важные вещи происходят не в больших жестах или громких словах, а в тихих моментах совместного утра, в запахе кофе и жасмина, в солнечных бликах на скатерти. — У меня сегодня две лекции, — сказала она, откусывая кусочек круассана. — Профессор Йылмаз будет рассказывать о символизме в поэзии Назыма Хикмета. — Люблю Хикмета, — оживился Демир. — "Самое прекрасное море — то, куда мы еще не плавали". — "Самые прекрасные дети еще не выросли", — продолжила Зеррин, улыбаясь. — "Самые прекрасные дни нашей жизни еще не прожиты", — закончил Демир, и что-то в том, как он смотрел на нее, произнося эти слова, заставило ее сердце пропустить удар. — Ты читаешь поэзию? — спросила она, чтобы разрядить напряжение. — Иногда, — он пожал плечами. — В основном по ночам, когда не могу заснуть. Есть что-то успокаивающее в ритме стихов. Как... колыбельная для взрослых. — И что ты еще читаешь кроме Хикмета? — Руми, — ответил Демир после небольшой паузы. — Знаю, звучит банально — Но в его словах есть что-то... вечное. "Твоя задача не искать любовь, а найти все барьеры внутри себя, которые ты построил против нее". Зеррин поставила чашку, чувствуя, как что-то сжимается в груди. — Это красиво, — сказала она тихо. — И сложно, — добавил Демир. — Проще построить стены, чем их разрушить. Особенно когда строил их годами. Она понимала, что он говорит не только о поэзии. Что это признание, завуалированное цитатой. И решила ответить тем же. — Юнус Эмре писал: "Я искал Бога среди людей, но нашел его в своем сердце. Я искал себя в Боге, но нашел себя среди людей", — она помолчала. — Иногда мы находим себя не там, где ищем. — И где ты нашла себя? — спросил Демир тихо. Зеррин встретила его взгляд. — Еще ищу, — честно ответила она. — Но кажется, я на правильном пути. Он улыбнулся — той редкой, искренней улыбкой, которая преображала его лицо. — Я рад, — просто сказал он. — И если тебе понадобится... попутчик в этом поиске... — То я знаю, где тебя найти, — закончила за него Зеррин, и теперь улыбались они оба. После завтрака Демир предложил отвезти ее в университет. — У тебя же встреча с инвесторами, — напомнила Зеррин. — Фериде говорила. — Перенесу на час, — он уже вставал из-за стола. — Это не критично. — Демир, ты не можешь переносить деловые встречи, чтобы возить меня как таксист, — возразила она, но в голосе слышалась улыбка. — Почему не могу? — он остановился, глядя на нее сверху вниз. — Я владелец компании. Одно из преимуществ — я сам составляю свой график. — Злоупотребление служебным положением, — покачала головой Зеррин. — Оптимизация приоритетов, — поправил он. — И что же твой приоритет? — она встала, оказываясь совсем близко к нему. — Прямо сейчас? — Демир смотрел на нее так интенсивно, что воздух, казалось, искрил между ними. — Провести еще тридцать минут с тобой. Вместо того чтобы слушать, как Мехмет в сотый раз рассказывает о квартальных показателях. — Всего тридцать минут? — вырвалось у Зеррин прежде, чем она успела подумать. Что-то вспыхнуло в глазах Демира — удивление? радость? — и он наклонился чуть ближе. — Сколько хочешь, — сказал он тихо, и его голос стал глубже, интимнее. — Хоть весь день. Зеррин забыла, как дышать. Они стояли так близко, что она чувствовала тепло его тела, улавливала запах его парфюма — что-то свежее, с нотками бергамота и кедра. — Господин Демир! — голос Фериде разрушил момент как гром среди ясного неба. — Телефон! Говорят, срочно! Демир закрыл глаза и что-то пробормотал себе под нос — Зеррин была почти уверена, что это было ругательство. — Иду, — крикнул он, не отворачиваясь от Зеррин. — Извини. Я... — Иди, — она мягко подтолкнула его. — Империи не ждут. — К черту империи, — пробормотал он, но все же пошел к дому. У двери обернулся. — Я быстро. Не уходи без меня? — Обещаю, — кивнула Зеррин. Оставшись одна, она опустилась обратно на стул, чувствуя, как колени подрагивают. Что это было? Что едва не произошло? И почему она чувствовала не облегчение от того, что их прервали, а разочарование? Осторожно, предупредил внутренний голос. Ты играешь с огнем. Но проблема была в том, что ей нравилось тепло этого огня. Нравилось, как он разгонял холод, который так долго жил внутри нее. В машине по дороге в университет Демир был необычно молчалив. Зеррин украдкой наблюдала за ним — за напряженной линией челюсти, за тем, как он барабанит пальцами по рулю. — Плохие новости? — спросила она наконец. — Что? — он словно очнулся. — Нет, просто... проблемы с поставками. Ничего серьезного. Но она видела, что это не вся правда. Что-то его беспокоило, и это было не связано с бизнесом. — Демир, — начала она, но он перебил: — Расскажи мне о Кае. Вопрос был таким неожиданным, что Зеррин растерялась. — Что... зачем? — Мне нужно знать, — он не смотрел на нее, сосредоточенно глядя на дорогу. — Кто он для тебя. Что между вами было. — Было — правильное слово, — ответила Зеррин после паузы. — Мы встречались. Я думала, что люблю его. Он был... другим. Добрым, веселым, полным жизни. Или мне так казалось. — А на самом деле? — На самом деле он оказался человеком, который не принимает отказов, — она невольно коснулась шеи, вспоминая его пальцы на своем горле. — Который считает, что имеет право на меня только потому, что мы когда-то были вместе. Руки Демира сжали руль так сильно, что побелели костяшки. — Он снова к тебе приставал? — Нет, — поспешно сказала Зеррин. — После того случая в саду — нет. Думаю, твои люди достаточно... убедительно с ним поговорили. — Недостаточно убедительно, если он все еще ходит на своих ногах, — пробормотал Демир. — Эй, — она положила руку на его предплечье. — Не надо. Он не стоит того, чтобы ты марал о него руки. Демир бросил быстрый взгляд на ее руку, и что-то в его лице смягчилось. — Для тебя я готов марать руки о кого угодно, — сказал он тихо. — Я знаю, — ответила Зеррин. — И я благодарна. Но мне не нужен рыцарь-мститель. Мне нужен... друг. — Друг? — переспросил он с странной интонацией. — Для начала, — сказала она, убирая руку. — Мы же договорились? Перемирие с элементами дружбы? — Да, — кивнул Демир. — Конечно. Друзья. Но что-то в его голосе говорило, что это слово ему не нравится. Что он хочет большего. И правда была в том, что Зеррин тоже хотела. Но было слишком рано, слишком сложно, слишком... — Мы приехали, — сказал Демир, паркуясь у университета. — Спасибо, что подвез, — Зеррин взялась за ручку двери, но он остановил ее: — Зеррин. — Да? — Я правда хочу быть твоим другом, — сказал он серьезно. — Что бы ни случилось, что бы ни было между нами — я хочу, чтобы ты знала, что можешь на меня рассчитывать. Она смотрела на него, чувствуя, как что-то теплое разливается в груди. — Я знаю, — сказала она мягко. — И ты тоже можешь рассчитывать на меня. Мы же теперь... друзья. Слово прозвучало почти как вопрос, и они оба это услышали. Но ни один не стал уточнять. Еще не время. — До вечера? — спросил Демир. — До вечера, — кивнула Зеррин. Выходя из машины, она обернулась и помахала ему. Он ответил тем же, и что-то в этом простом жесте, в этой новой легкости между ними заставило ее улыбнуться. День в университете пролетел незаметно. Лекции, которые обычно захватывали ее полностью, сегодня служили лишь фоном для размышлений. О Демире. О том, как он менялся на её глазах. О веточке жасмина на столе. — Земля вызывает Зеррин! — Эсра, ее однокурсница, щелкнула пальцами перед ее лицом. — Третий раз тебя зову! Профессор спрашивал твое мнение о метафорах в последней главе, а ты витала в облаках. — Ой, — Зеррин моргнула, возвращаясь в реальность. Они сидели в университетском кафе между лекциями, и ее кофе успел остыть. — Извини. Я правда задумалась. — Это заметно, — Эсра усмехнулась, подперев подбородок рукой. — У тебя такое лицо... знаешь, как в тех романтических фильмах, которые мы смотрели на первом курсе. Мечтательно-глупое. — Эй! — возмутилась Зеррин, но почувствовала, как губы сами растягиваются в улыбке. — Мое лицо не глупое. — Мечтательное? — подразнила Эсра. — Ладно, колись. Это из-за мужа, да? Мелике видела, как он забирал тебя вчера. Говорит, вы держались за руки. Зеррин почувствовала, как щеки начинают гореть. — Мы... просто шли к машине. — Ага, конечно, — Эсра придвинулась ближе, понизив голос до заговорщического шепота. — И Айше видела вас в том кафе-мороженом на прошлой неделе. Говорит, вы смотрели друг на друга так, будто в мире больше никого не существует. — Айше преувеличивает, — пробормотала Зеррин, но предательский румянец выдавал ее с головой. — О боже, ты краснеешь! — Эсра всплеснула руками. — Зеррин краснеет как школьница! Я должна это запомнить. Так что там у вас происходит? Давай, рассказывай! Я умираю от любопытства с тех пор, как узнала о вашей свадьбе. Зеррин покусала губу, размышляя, что можно рассказать. С Эсрой они дружили с первого курса, но последние месяцы почти не общались — слишком много всего произошло. — Все... сложно, — начала она осторожно. — Сложно плохо или сложно хорошо? — Эсра наклонилась еще ближе. — Потому что, судя по твоему виду, это определенно сложно хорошо. У тебя прямо глаза светятся. — Правда? — Зеррин коснулась щеки, словно могла почувствовать это свечение. — Еще как! Помнишь, как ты выглядела в начале семестра? Как тень ходила. А сейчас... — Эсра жестом обвела ее лицо. — Сияешь. Это он так на тебя влияет? Зеррин задумалась. Влияет ли Демир? Да. Определенно да. Но как объяснить, что человек, которого она считала тюремщиком, оказался. Другом? Больше чем другом? — Он... не такой, каким кажется, — наконец сказала она. — В смысле? — Эсра подалась вперед. — Все говорят, что он такой серьезный, строгий. Сури из параллельной группы — ее отец работает с ним — говорит, что на деловых встречах от его взгляда кровь стынет. — С чужими — да, наверное, — согласилась Зеррин. — Но дома... он другой. Он читает сказки. Представляешь? У него в кабинете есть потрепанный томик "Маленького принца". — Серьезно? — глаза Эсры округлились. — И он встает на рассвете, чтобы срезать мне любимые цветы в саду. И помнит, как я люблю чай — с жасмином и капелькой меда. И... — Зеррин остановилась, понимая, что увлеклась. — И? Не останавливайся на самом интересном! — взмолилась Эсра. — И он смешной, — выпалила Зеррин. — Представляешь? У него такое сухое чувство юмора. Однажды я укуталась в плед в библиотеке, потому что там холодно, а он сказал, что я похожа на гусеницу, готовящуюся стать бабочкой. Гусеницу, Эсра! Эсра прыснула от смеха. — Гусеницу? Твой серьезный муж сравнивает тебя с насекомыми? — Не с насекомыми! — поспешно поправилась Зеррин, но сама смеялась. — С будущей бабочкой. Это было даже мило... в его исполнении. И вообще, я сама виновата — вечно кутаюсь в этот плед... Она осеклась, понимая, что выдает слишком много. — Вечно кутаешься? — Эсра ухватилась за эту деталь как терьер. — Зеррин Албора, вы проводите вечера вместе? Уютненько так, в библиотеке? — Это... мы просто иногда работаем в одной комнате, — Зеррин спрятала лицо в ладонях. — У нас еще сорок минут до следующей лекции, — безжалостно заявила Эсра. — Выкладывай. И не вздумай утаивать подробности. Помнишь наш уговор с первого курса? Никаких секретов между соседками по комнате! — Мы больше не соседки, — слабо попыталась отбиться Зеррин. — Соседки по комнате в сердце — это навсегда, — торжественно произнесла Эсра. — Так что давай. Совместные вечера в библиотеке? Зеррин вздохнула. — Ну... да. То есть, это началось случайно. Я готовилась к семинару, он работал с документами. А потом как-то... прижилось? Теперь мы почти каждый вечер там. — Так, стоп, — Эсра подняла руку. — Почти каждый вечер? Зеррин, это же практически свидания! Румянец Зеррин стал еще ярче, если это вообще было возможно. — Это не свидания! Мы просто... находимся в одной комнате. Молча. Каждый занят своим делом. — Угу, конечно, — глаза Эсры блестели от любопытства. — И он случайно не подсаживается поближе? Не приносит тебе чай? Не укрывает пледом, когда засыпаешь над учебниками? — Откуда ты... — Зеррин осеклась. — Это ничего не значит! — О боже! — Эсра всплеснула руками. — Он правда это делает? Укрывает тебя пледом? — Один раз! — поспешно сказала Зеррин. — Ну, может, два. Я иногда засыпаю над книгами, это нормально! — Это интересно! — воскликнула Эсра. — Ты засыпаешь, а он укрывает тебя. Как в романтическом фильме! — Эсра! — Зеррин чуть не подавилась кофе. — Ты все преувеличиваешь! — Я констатирую факты, — Эсра явно наслаждалась ее смущением. — Так, что еще? Раз вы проводите вечера вместе, наверняка есть еще милые моменты? — Мы просто... разговариваем иногда, — выдавила Зеррин. — О книгах. О поэзии. Он читает Руми, представляешь? — Руми? — Эсра приподняла брови. — Неожиданно для сурового бизнесмена. — Вот именно! — оживилась Зеррин. — И еще он читал "Маленького принца". И Хемингуэя цитирует. И вообще, он совсем не такой, каким кажется. — Это заметно, — мягко сказала Эсра. — Ты прямо светишься, когда о нем говоришь. — Правда? — вырвалось у Зеррин прежде, чем она успела себя остановить. — О да, — кивнула Эсра. — И знаешь что самое интересное? Раньше, когда ты говорила о Кае, такого не было. Ты была влюблена, да, но не светилась. А сейчас... — Сейчас все по-другому, — тихо согласилась Зеррин. — Расскажи, — попросила Эсра. — Как у вас все началось? Ты же говорила, что сначала это был просто договор? — Да, — Зеррин обхватила чашку руками, словно грелась. — Сначала мы едва разговаривали. Он был холодным, закрытым. А я злилась на весь мир. На него в первую очередь. Но потом... — Но потом? — Потом я увидела его другим. Уязвимым. Одиноким. Он столько лет строил стены вокруг себя, что забыл, каково это — впустить кого-то внутрь. — И ты прорвалась через эти стены? — улыбнулась Эсра. — Скорее мы оба прорывались. С разных сторон. Иногда это было... больно. Мы ссорились, кричали друг на друга. — Ты? Кричала на него? — Эсра выглядела шокированной. — Наша тихая Зеррин? — Я была очень зла, — Зеррин пожала плечами. — Но знаешь что? После той ссоры все изменилось. Мы начали разговаривать. По-настоящему. И оказалось, что у нас много общего. — Например? — Любовь к книгам. К тишине. К утреннему кофе на террасе. К долгим разговорам о всяком и ни о чем. Он даже мой любимый чай запомнил — жасминовый с капелькой меда. — Это мило, — улыбнулась Эсра. — А что насчет... физической близости? — Что именно? — Зеррин старательно изучала узор на кофейной чашке. — Ну, держитесь за руки? Обнимаетесь? Целуетесь? Зеррин молчала, и ее молчание было красноречивее любых слов. — Зеррин Албора! — Эсра воскликнула так громко, что несколько студентов обернулись. — Вы женаты два месяца и еще не целовались? — Тише! — зашипела Зеррин. — Не кричи на весь кафетерий! — Но как? Почему? Он что, не хочет? Или ты? — Все сложно, — повторила Зеррин уже в который раз. — Мы оба... осторожничаем. Боимся спугнуть то, что между нами есть. — А что между вами есть? — мягко спросила Эсра. — Не знаю, — честно призналась Зеррин. — Что-то хрупкое. Нежное. Важное. Что-то, что я боюсь назвать вслух. — Любовь? — подсказала Эсра. — Может быть, — прошептала Зеррин. — Но откуда я знаю, что это любовь? Вдруг это просто... благодарность? Привязанность? Привычка? — Зеррин, дорогая, — Эсра взяла ее за руку. — Привычка не заставляет тебя светиться изнутри. Благодарность не заставляет сердце биться чаще при одном взгляде. А привязанность... привязанность не делает тебя счастливой от простого факта, что он рядом. — Откуда ты все это знаешь? — улыбнулась Зеррин сквозь подступающие слезы. — Потому что я твоя лучшая подруга и вижу, как ты изменилась. В начале семестра ты была как тень. А сейчас... сейчас ты живая. Счастливая. — Я правда выгляжу счастливой? — Сияешь как солнышко, — подтвердила Эсра. — И знаешь что? Я уверена, он чувствует то же самое. Мужчины не встают на рассвете за цветами для женщин, к которым равнодушны. Не укрывают пледом. Не проводят вечера в библиотеке, читая в тишине. — Ты думаешь? — Я знаю. И еще я знаю, что если вы будете и дальше ходить вокруг да около, я сойду с ума от неудовлетворенного любопытства. Так что пообещай мне — сделаешь первый шаг. — Эсра! — Что? Кто-то же должен! И судя по всему, он такой же осторожный, как ты. Будете танцевать этот танец до пенсии. Зеррин рассмеялась, чувствуя, как напряжение отпускает. — Ладно. Попробую. Но если все пойдет не так... — Не пойдет, — уверенно сказала Эсра. — Доверься мне. И кстати, он уже здесь. — Что? — Зеррин обернулась и увидела Демира, стоящего у входа в кафетерий. Их взгляды встретились, и он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у нее все переворачивалось внутри. — Ой, — выдохнула Эсра рядом. — Теперь я понимаю. Если бы на меня так смотрели, я бы тоже светилась как новогодняя елка. — Мне пора, — Зеррин встала, собирая вещи. — Иди, — Эсра подмигнула. — И помни — я жду отчет о прогрессе! Зеррин покачала головой, но улыбалась, направляясь к Демиру. И когда он протянул ей руку, она вложила в нее свою без колебаний, не обращая внимания на шепотки и взгляды других студентов. Вечером, уже дома, она нашла Демира в его кабинете. Он сидел за столом, заваленным бумагами, сосредоточенно что-то читая. Без пиджака, с расстегнутым воротником рубашки, со слегка растрепанными волосами. — Можно? — спросила она, постучав в открытую дверь. Он поднял голову, и его лицо озарилось улыбкой. — Конечно. Проходи. Зеррин вошла, с любопытством оглядываясь. Она редко бывала в его кабинете — это было его личное пространство, его крепость. Но сейчас он сам пригласил ее внутрь. Кабинет был обставлен в том же минималистичном стиле, что и весь дом, но здесь чувствовалось больше личного. Фотографии на стене — Демир с каким-то пожилым мужчиной , групповое фото, похожее на выпускное. Полки с книгами — не только деловая литература, но и художественная, поэзия, философия. На подоконнике — маленький кактус в горшке, трогательный в своей незатейливости. — Тяжелый день? — спросила она, садясь в кресло напротив стола. — Не особенно, — он откинулся на спинку стула, потирая переносицу. — Просто много мелких проблем, которые накапливаются. — Хочешь рассказать? Демир посмотрел на нее с легким удивлением. — Тебе правда интересно? — А почему нет? — Зеррин пожала плечами. — Мы же друзья. Друзья делятся проблемами. Он улыбнулся. — Друзья, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Хорошо. Есть проект — строительство нового торгового центра. Инвесторы нервничают из-за изменений в законодательстве. Подрядчики задерживают сроки. Местные жители протестуют. Обычная головная боль. — И что ты будешь делать? — То, что всегда, — он пожал плечами. — Решать проблемы по одной. Находить компромиссы. Убеждать. Иногда — давить. — Ты хорош в этом, — заметила Зеррин. — В решении проблем. — В бизнесе — да, — согласился Демир. — В личной жизни... не очень. Повисла пауза. Потом Зеррин спросила тихо: — Можно личный вопрос? — Давай. — Почему ты выбрал именно меня? Для... этого брака? Демир долго молчал, глядя в окно. — Сначала это была месть, — наконец сказал он. — Способ добраться до твоей семьи. Но потом... — он повернулся к ней. — Потом я увидел тебя на том приеме. Гордую, красивую, полную огня. — И ты все равно продолжил свой план, — в голосе Зеррин не было обвинения. Просто констатация факта. — Да, — кивнул он. — Потому что не знал, что еще делать. Потому что привык добиваться целей любой ценой. Потому что... был идиотом. Несмотря на серьезность разговора, Зеррин улыбнулась. — Был? — Надеюсь, что "был", — ответил Демир. — Надеюсь, что меняюсь. Благодаря тебе. — Не благодаря мне, — покачала головой Зеррин. — Люди не меняются благодаря другим. Они меняются, когда сами этого хотят. — Тогда скажем так — ты дала мне причину хотеть измениться. Они смотрели друг на друга, и снова воздух между ними наэлектризовался. Зеррин первой отвела взгляд. — Покажешь свои книги? — спросила она, вставая. — Конечно, — Демир тоже поднялся. — Что тебя интересует? Они подошли к полкам, и Зеррин с удивлением обнаружила знакомые корешки. — "Темные материи"? — она вытащила потрепанный томик. — Не ожидала. — Почему? — Демир встал рядом, так близко, что она чувствовала тепло его тела. — Не знаю. Это так... не похоже на тебя. — На какого меня? — его голос звучал прямо над ее ухом. — На того, которого ты знала месяц назад? Или на того, который сейчас стоит рядом с тобой? Зеррин повернулась, оказываясь лицом к лицу с ним. Слишком близко. Опасно близко. — Я все еще учусь понимать, кто ты на самом деле, — призналась она шепотом. — И что ты уже поняла? — он поднял руку, почти касаясь ее щеки, но замер в сантиметре от кожи. — Что ты не тот, кем кажешься, — Зеррин не отстранилась, хотя все инстинкты кричали, что надо. — Что под всеми этими слоями брони скрывается человек, который встает на рассвете за жасмином. Который читает сказки и поэзию. Который... — Который? — подсказал он, и теперь его пальцы все-таки коснулись ее щеки — легко, как крыло бабочки. — Который смотрит на меня так, будто я... важна, — закончила она еле слышно. — Ты важна, — сказал Демир, и его голос был хриплым от эмоций. — Важнее, чем ты можешь себе представить. Мир сузился до его глаз, до его пальцев на ее щеке, до расстояния между их губами, которое неумолимо сокращалось... Резкий стук в дверь разорвал момент как пулеметная очередь. Они отскочили друг от друга, и Зеррин почувствовала, как горят щеки. — Извините, что беспокою, — в дверях стояла Фериде с подносом. — Принесла чай. И господин Хакан звонил — просил перезвонить по поводу завтрашней встречи. — Спасибо, Фериде, — голос Демира звучал напряженно. — Я перезвоню. Домоправительница поставила поднос на стол и ушла, но момент был безвозвратно потерян. — Мне, наверное, пора, — сказала Зеррин, не глядя на него. — Еще нужно подготовиться к завтрашнему семинару. — Зеррин, — начал Демир, но она покачала головой. — Спокойной ночи, Демир. И выскользнула из кабинета прежде, чем он успел что-то сказать. Прежде, чем она наделала глупостей. Прежде, чем тонкая грань между дружбой и чем-то большим была окончательно пересечена. Но уже поднимаясь по лестнице, она знала — эта грань уже пересечена. Может быть, была пересечена в тот момент, когда он протянул ей жасмин. Или когда цитировал Руми. Или когда сказал "хоть всю жизнь". И самое страшное — или самое прекрасное? — было то, что она не хотела возвращаться назад. Ночью Зеррин долго не могла уснуть. Она ворочалась в постели, вспоминая каждую деталь прошедшего дня. Утренний завтрак. Поездку в машине. Момент в кабинете. Что происходит? Куда мы движемся? Она встала, подошла к окну. Внизу в саду было темно, только луна серебрила дорожки. И вдруг она увидела движение — Демир шел по саду, руки в карманах, голова опущена. Не думая, она накинула халат и спустилась вниз. Ночной воздух был прохладным, пахло жасмином и влажной землей. Она нашла его у фонтана — он сидел на каменном бортике, глядя на воду. — Тоже не спится? — спросила она, подходя ближе. Демир поднял голову, и лунный свет выхватил его лицо из темноты. — Зеррин? Что ты здесь делаешь? Холодно же. — Увидела тебя из окна, — она села рядом, поежившись от холодного камня. — О чем думаешь? — О том, как все изменилось, — ответил он после паузы. — Месяц назад мы были врагами. А сейчас... — А сейчас мы друзья, — закончила за него Зеррин. — Друзья, — повторил он, и в его голосе слышалась горечь. — Зеррин, я должен тебе кое-что сказать. — Не надо, — быстро сказала она. — Пожалуйста. Не сегодня. Давай просто... посидим здесь. Демир посмотрел на нее долгим взглядом, потом кивнул. И неожиданно улыбнулся. — Хорошо. Но сначала... — он снял пиджак и накинул ей на плечи. — Не хочу, чтобы мой друг заболел. Пиджак был теплым от его тела и пах его парфюмом. Зеррин закуталась в него, чувствуя себя странно защищенной. — Спасибо, — сказала она тихо. — За все. За жасмин. За то, что подвез. За... дружбу. — Всегда пожалуйста, — ответил он так же тихо. Они сидели рядом, глядя на фонтан, где лунный свет играл в струях воды. И хотя между ними оставалось расстояние — физическое, эмоциональное — Зеррин чувствовала связь. Тонкую, но крепнущую с каждым днем. — Знаешь, что я понял? — вдруг сказал Демир. — Что? — Что Руми был прав. Про барьеры. Я строил их так долго, что забыл, каково это — жить без них. — И каково это? — Страшно, — признался он. — Но одновременно... освобождающе. Как будто дышать стало легче. Зеррин повернулась к нему, изучая его профиль в лунном свете. — Я рада, — сказала она искренне. — Рада, что ты позволяешь себе быть... собой. — Это благодаря тебе. — Нет, — она покачала головой. — Это твоя заслуга. Твой выбор. Я просто... рядом. — Будь рядом и дальше? — в его голосе звучала почти мольба. — Буду, — пообещала Зеррин, и сама удивилась, насколько легко далось это обещание. Они сидели еще долго, молча, каждый погруженный в свои мысли. Потом Зеррин зевнула, и Демир мягко коснулся ее плеча. — Пойдем. Тебе нужно спать. Они встали, и Зеррин начала снимать пиджак, но он остановил ее. — Оставь. Они шли по саду рядом, и Зеррин думала о том, как странно переплелись их судьбы. Как из-за мести и манипуляций родилось что-то настоящее. Хрупкое пока, неопределенное, но настоящее. У дверей дома Демир остановился. — Зеррин? — Да? — Спасибо, что пришла. Мне... было нужно это. — Что ж друзья для этого и существуют, — ответила она с легкой улыбкой. Он смотрел на нее с таким выражением, что у нее перехватило дыхание. Потом наклонился и поцеловал в лоб — легко, почти невесомо. — Спокойной ночи, мой друг, — сказал он тихо. — Спокойной ночи, — ответила Зеррин, и пошла в дом, все еще чувствуя тепло его губ на своей коже. Уже в постели, все еще закутанная в его пиджак (она так и не смогла заставить себя снять его), Зеррин думала о прошедшем дне. О том, как "враг" может стать "другом". О том, как "друг" может стать... Следующие дни текли в неожиданно спокойном ритме. Зеррин посещала занятия, Демир работал, но теперь они завтракали вместе, и эти утренние разговоры стали чем-то, чего Зеррин ждала каждый день. Демир продолжал быть прекрасным компаньоном и собеседником. За его холодной деловой маской скрывался человек, много читавший, много путешествовавший, имевший мнение по самым разным вопросам — от классической литературы до современного искусства. Он умел слушать — по-настоящему слушать, не просто вежливо кивая, а задавая вопросы, показывающие, что ему действительно интересно, что она думает. — Ты всегда хотела изучать литературу? — спросил он однажды за завтраком, намазывая тост джемом с такой методичностью, что это почти заставило Зеррин улыбнуться. — Не всегда, — ответила она, отпивая чай. — В детстве я хотела быть то балериной, то астронавтом, то ветеринаром. Но книги всегда были моим убежищем. Когда реальность становилась слишком... сложной, я уходила в них. — И какой была твоя любимая книга в детстве? — Демир поднял глаза, и Зеррин снова поразилась, как они меняются, когда он по-настоящему увлечен разговором — из серой стали превращаются в живое, теплое серебро. — «Маленький принц», — ответила она, улыбаясь воспоминаниям. — Я зачитала свою копию до дыр. А потом Шахин подарил мне новое издание с цветными иллюстрациями на мой двенадцатый день рождения. — «Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь», — процитировал Демир, и Зеррин удивленно посмотрела на него. — Ты читал? — Конечно, — он пожал плечами, словно это было самоочевидно. — Это же классика. Хотя, должен признать, по-настоящему понял ее только будучи взрослым. — А какая была твоя любимая книга? — спросила Зеррин, наклоняясь чуть ближе, действительно заинтересованная. — «Старик и море», — ответил Демир после небольшой паузы. — Хемингуэй. История о человеке, который борется не столько с рыбой, сколько с самим собой. С судьбой. С неизбежностью поражения. — Но в итоге он проигрывает, — заметила Зеррин. — Остаются только кости рыбы. — Дело не в победе или поражении, — покачал головой Демир. — А в самой борьбе. В том, что он не сдался, даже когда всё было против него. «Человека можно уничтожить, но его нельзя победить». В его голосе звучало что-то личное, что-то глубоко прочувствованное, и Зеррин вдруг поняла, что видит в нём не просто собеседника, а родственную душу. Человека, для которого книги тоже были не просто развлечением, а чем-то, что формировало взгляд на мир, на жизнь, на самого себя. Это открытие заставило её сердце биться чуть быстрее. Вечера они часто проводили в библиотеке — Зеррин с учебниками, Демир с рабочими документами. Тихое сосуществование, нарушаемое только шелестом страниц, постукиванием клавиш ноутбука Демира и потрескиванием поленьев в камине. Иногда они разговаривали — о книгах, о музыке, о фильмах. О всём и ни о чём конкретном. Зеррин обнаружила, что Демир, несмотря на свой образ сурового бизнесмена, обладал неожиданно тонким чувством юмора — сухим, ироничным, но никогда не злым. Однажды вечером, когда они сидели у камина с чашками травяного чая, который Фериде считала лучшим средством от осенней хандры, Демир неожиданно спросил: — Ты счастлива, Зеррин? Она подняла глаза от книги, удивленная вопросом. — Сейчас? В целом? — И то, и другое, — Демир смотрел на нее серьезно, и в его глазах было что-то похожее на уязвимость — такое непривычное для него выражение, что Зеррин на мгновение растерялась. — Сейчас — да, — ответила она, решив быть полностью честной. — В этот момент, в этой комнате, с этой книгой и этим чаем... да, я счастлива. Она помолчала, собираясь с мыслями. — В целом... наверное, я всё ещё учусь быть счастливой. Понимать, что это такое. Для меня. Демир кивнул, словно именно такого ответа и ожидал. — Знаешь, — сказал он задумчиво, глядя на огонь, — когда мне было двадцать, я думал, что счастье — это успех. Деньги. Власть. Теперь я понимаю, что ошибался. — А что такое счастье для тебя сейчас? — спросила Зеррин, откладывая книгу. Демир повернулся к ней, и что-то в его взгляде заставило ее сердце пропустить удар. — Момент, когда не хочешь быть нигде в другом месте, — сказал он тихо. — С кем-то другим. Они смотрели друг на друга через пространство между креслами, и Зеррин чувствовала, как что-то натягивается между ними — невидимая нить, тонкая, но прочная. Соединяющая их сильнее, чем любые слова или прикосновения. Затем Демир моргнул, словно выходя из транса, и момент был нарушен. Но нить осталась — Зеррин чувствовала её даже когда они разошлись по своим комнатам, даже когда она лежала в постели, глядя в потолок и думая о том, как изменилась её жизнь за последние дни. — Я заеду за тобой после занятий, — сказал Демир утром, когда они завтракали. — У меня встреча неподалеку от твоего университета, закончу как раз к тому времени. — Не обязательно, — Зеррин намазывала тост джемом, стараясь не показать, как ей приятно это предложение. — Я могу вернуться с Ахметом. Ахмет был водителем, которого Демир обычно посылал за ней. — Я знаю, — кивнул Демир, отпивая кофе. — Но мне хочется. Если ты не против. Он говорил так просто, так открыто, что Зеррин не могла не улыбнуться. Какая ирония — когда-то она воспринимала любое его слово как приказ, как проявление контроля. Теперь она видела в них то, чем они были на самом деле — заботу, внимание, желание быть рядом. — Не против, — ответила она, и что-то теплое промелькнуло между ними — как солнечный зайчик, как отблеск огня в зеркале. Занятия в университете прошли как в тумане. Зеррин пыталась сосредоточиться на лекциях, на семинарах, но мысли постоянно возвращались к Демиру, к их утренним разговорам, к вечерам в библиотеке. К тому, как менялось выражение его глаз, когда он смотрел на неё — из холодного, отстраненного в теплое, живое, почти нежное. Что происходило между ними? Этот вопрос крутился в её голове, как заевшая пластинка. Она не была наивной девочкой — понимала, что их отношения выходят за рамки простой дружбы. Что-то большее, более глубокое, более опасное зарождалось между ними. И самое удивительное — она не боялась этого. Наоборот, ждала, с трепетом и волнением, что будет дальше. После занятий Зеррин вышла на крыльцо университета и сразу увидела Демира — он стоял, прислонившись к своей машине, в безупречном тёмном костюме, с телефоном в руке. Увидев её, он убрал телефон и улыбнулся — той редкой, настоящей улыбкой, которая делала его моложе, человечнее. Зеррин направилась к нему, чувствуя, как внутри разливается тепло при виде этой улыбки. Но не успела сделать и нескольких шагов, как путь ей преградил Кая. Он выглядел ужасно — осунувшийся, с красными глазами, с всё ещё заметными следами побоев на лице. Но хуже всего было выражение его глаз — дикое, почти безумное, с расширенными зрачками, которые словно поглощали весь цвет радужки. — Наконец-то я тебя поймал, — процедил он, загораживая ей дорогу. — Всё время под конвоем, как ценный груз. Неужели твой хозяин даже в туалет тебя водит за ручку? Зеррин отступила на шаг, чувствуя, как сердце начинает колотиться от страха и отвращения. От Каи исходил странный запах — смесь пота, перегара и чего-то химического, резкого. — Пропусти меня, Кая, — сказала она твердо, выпрямляя спину. — Нам не о чем говорить. — Не о чем? — он издал звук, похожий на лающий смех, от которого волосы на затылке Зеррин встали дыбом. — После всего, что между нами было? После всех обещаний? После всего, что я для тебя сделал? — Ты чуть не задушил меня, — напомнила Зеррин, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё сжималось от страха. — Любые обещания, любые отношения закончились в тот момент. — Это был несчастный случай, — его голос внезапно стал медоточивым, умоляющим, а глаза наполнились фальшивыми слезами. — Я был не в себе, ты же знаешь. Я бы никогда намеренно не причинил тебе боль. Это всё он, — Кая резко изменил тон, — он промыл тебе мозги, заставил видеть во мне монстра. Типичная тактика абьюзера — изолировать жертву от тех, кто по-настоящему любит её. Зеррин почувствовала, как от этих слов к горлу подступает тошнота. Эта мгновенная смена от агрессии к жалости и обратно, эти манипуляции... Как она могла не видеть этого раньше? Кая оглянулся и увидел Демира, который уже заметил их и направлялся к ним быстрым, решительным шагом. — А, вот и твой хозяин, — презрительно бросил Кая, его лицо снова исказилось от ненависти. — Спешит проверить свою собственность. Знаешь, все в университете говорят о том, как быстро ты из гордой независимой девушки превратилась в покорную шлюху богатого извращенца. Каково это, Зеррин, — он наклонился ближе, и его голос стал почти шипящим, — продать своё тело и душу человеку, который использует тебя как вещь? Интересно, что он заставляет тебя делать в спальне? Заставляет изображать его мертвую подружку? Зеррин отшатнулась, словно он ударил её. Слова Каи, полные яда и злобы, были настолько далеки от того Каи, которого она знала — или думала, что знала — что на мгновение она усомнилась в реальности происходящего. — Убирайся, — прошипела она, чувствуя, как внутри поднимается волна гнева, вытесняя страх. — Немедленно. — А то что? — Кая наклонился ещё ближе, его глаза сузились до щелей. — Натравишь на меня своего любовника? Ты ведь для него ничто, Зеррин. Игрушка, которую он выбросит, как только наиграется. А я — я единственный, кто по-настоящему любит тебя. Кто видит тебя настоящую. Кто готов простить тебя даже после того, как ты предала нашу любовь. Скажи, Зеррин, — его голос стал интимным, почти мурлыкающим, — он хорош в постели? Стоит твоей репутации? Твоей чести? Твоей души? Или ты закрываешь глаза и представляешь меня, пока он использует твое тело? Демир был уже в нескольких шагах от них, его лицо стало жестким, как высеченное из камня. Но прежде чем он успел вмешаться, Зеррин сделала шаг вперед, глядя прямо в глаза Кае. — Да, представь себе, очень хорош, — сказала она с ледяным спокойствием, чувствуя, как каждое слово наполняет её силой. — Я сплю с ним каждую ночь, и знаешь что? Мне нравится. Я мерзну, а он теплый, мягкий, одеялком укрывает. А в отличие от некоторых, не пытается задушить меня во сне или убедить, что я ничего не стою без него. Не манипулирует, не унижает, не заставляет сомневаться в каждом своем решении. Кая застыл с открытым ртом, явно не ожидая такого ответа. А Демир, который как раз подошел достаточно близко, чтобы услышать последнюю фразу, издал странный звук — что-то среднее между кашлем и сдавленным смехом. — Что-то еще хочешь спросить о нашей интимной жизни? — продолжила Зеррин, чувствуя странное освобождение от того, что наконец говорит всё, что думает. — Может, какие позы предпочитаем? Или места? Могу просветить, раз тебя так интересует. Лицо Каи исказилось от ярости. Его губы дрожали, глаза наполнились такой ненавистью, что Зеррин инстинктивно отступила на шаг. — Ты... ты... — он задыхался от гнева, не находя слов. — Ты грязная, неблагодарная шлюха. Я дал тебе всё — свою любовь, своё время, свою заботу. Думаешь, он видит в тебе что-то особенное? Ты для него просто очередная дырка, которую он купил! — Осторожнее с выбором следующего слова, — негромко произнес Демир, становясь рядом с Зеррин. Его голос звучал спокойно, но в нём была такая сталь, что даже Зеррин почувствовала холодок по спине. Кая перевел взгляд с Зеррин на Демира, и что-то в глазах старшего мужчины, видимо, заставило его передумать говорить то, что собирался. — Вы оба отвратительны, — выплюнул он вместо этого. — Ты и твоя шлюха. Думаешь, она с тобой из-за твоей личности? Из-за твоей доброты? — он издал смешок. — Когда ты надоешь ей или перестанешь быть полезным, она найдет следующего богатого папика. Такие, как она, всегда... Это был последний звук, который издал Кая, прежде чем кулак Демира врезался ему в челюсть. Удар был молниеносным, точным и такой силы, что Кая отлетел на несколько шагов назад и рухнул на землю. — Я предупреждал тебя, — сказал Демир, нависая над ним. — Держаться подальше от неё. Никогда больше не приближаться. Никогда не произносить её имя. Кая попытался подняться, но Демир наступил ему на грудь, удерживая на земле. Вокруг начали собираться студенты, привлеченные шумом и зрелищем. — В следующий раз, — продолжил Демир тихо, так, что только Кая и стоящая рядом Зеррин могли слышать, — ты не отделаешься синяком. Я сломаю тебе каждую кость в теле, если ты снова подойдешь к ней. Это понятно? Кая смотрел на него с ненавистью, но в его глазах читался страх. Настоящий страх. — Да пошел ты, — выплюнул он, но голос дрожал. Демир сильнее надавил ногой, и Кая поморщился от боли. — Я спрашиваю, это понятно? — повторил Демир, и его голос стал еще тише, еще опаснее. — Да, — наконец выдавил Кая. — Понятно. Демир убрал ногу и выпрямился, поправляя пиджак, словно ничего не произошло. Затем повернулся к Зеррин, и его лицо смягчилось. — Пойдем, — сказал он, протягивая руку. — Здесь больше не на что смотреть. Зеррин вложила свою ладонь в его, чувствуя странное спокойствие. Никакого страха, никакого стыда, никакого сожаления. Только облегчение — словно наконец закрылась дверь в прошлое, которое она хотела забыть. Они пошли к машине, оставив Каю лежать на земле в окружении шепчущихся студентов. И только когда они сели в машину и Демир завел двигатель, Зеррин заметила, что он сдерживает улыбку. — Что? — спросила она, нахмурившись. — Ничего, — Демир покачал головой, но уголки его губ всё равно поднимались. — Просто... «теплый, мягкий, одеялком укрывает»? Серьезно? Зеррин почувствовала, как краска приливает к щекам, но не от смущения, а от внезапного приступа смеха. — Первое, что пришло в голову, — пожала она плечами, давясь от смеха. — Надо было видеть его лицо! — О, я видел, — Демир уже не сдерживался, его плечи тряслись от беззвучного смеха. — Бесценное зрелище. Думаю, это эффективнее любого удара. Они посмотрели друг на друга и вдруг разразились хохотом — настоящим, искренним, освобождающим. Демир смеялся так, что пришлось остановить машину на обочине — плечи тряслись, глаза слезились. Зеррин никогда не видела его таким — расслабленным, почти мальчишеским, с этой широкой улыбкой, с этим заразительным смехом. — Боже, — выдохнул он наконец, вытирая глаза. — Я не помню, когда в последний раз так смеялся. — Я тоже, — призналась Зеррин, всё ещё хихикая. — Хотя, наверное, не стоило так реагировать. Это было не очень... зрело. — К черту зрелость, — отмахнулся Демир. — Иногда самый лучший ответ — это тот, который ставит человека в тупик. И ты определенно справилась с этим. Он посмотрел на неё с таким теплом, с таким восхищением, что Зеррин почувствовала, как что-то внутри неё тает, словно лед под весенним солнцем. — Ты удивительная, — сказал он тихо, и в его голосе не было ни тени насмешки или иронии. Только искреннее восхищение. Его слова, сказанные с такой простой искренностью, заставили сердце Зеррин сжаться от странного, почти болезненного чувства. Никогда раньше никто не защищал её так — без сомнений, без колебаний, без ожидания благодарности или награды. Просто потому, что считал это правильным. — Спасибо, — сказала она тихо. — Не за удар. За то, что был рядом. Демир бросил на нее быстрый взгляд, в котором читалось что-то глубокое, почти интимное. — Я всегда буду рядом, — сказал он просто. — Всегда, когда ты захочешь. И в этот момент Зеррин поняла, что верит ему. Полностью, безоговорочно. Впервые с тех пор, как переступила порог его дома. Вечер прошел в странном, наэлектризованном спокойствии. Они ужинали вместе, разговаривали о книгах, о музыке, обходя стороной тему Каи, словно по негласному соглашению. Но Зеррин чувствовала, что что-то изменилось между ними — словно рухнула последняя стена, и теперь они видели друг друга по-настоящему, без масок, без притворства. Позже, уже в своей комнате, готовясь ко сну, Зеррин никак не могла выбросить из головы события дня. Образ Демира, защищающего ее, его слова, его смех... всё это крутилось в её мыслях, не давая уснуть. И где-то в глубине сознания зрела безумная, абсурдная, восхитительно дерзкая идея. «Это безумие», — говорила себе Зеррин, расхаживая по комнате. «Он подумает, что я сошла с ума. Или что я... что я хочу чего-то другого». Но идея не отпускала, становясь всё более заманчивой. В конце концов, почему нет? После всего, что случилось сегодня, после всех слов, произнесенных и не произнесенных, после всех взглядов, украдкой брошенных и пойманных... почему не сделать что-то безумное, непредсказуемое, честное? Решившись, Зеррин схватила плед со своей кровати, завернулась в него как в кокон и вышла из комнаты. Коридор был тих и темен, только слабый свет луны из окон освещал путь. Она остановилась перед дверью Демира, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. «Ещё не поздно вернуться», — шептал голос разума. Но другой голос, более громкий, более настойчивый, подталкивал её вперед. Голос смелости, честности, желания узнать, что будет дальше. Зеррин глубоко вздохнула и постучала. Тишина. Затем звук шагов, и дверь открылась. Демир стоял перед ней в простых темных брюках и белой футболке — так непохоже на его обычные безупречные костюмы. Волосы слегка растрепаны, словно он только что провел по ним рукой. Глаза широко распахнуты от удивления. — Зеррин? — его голос был хриплым, словно он не использовал его какое-то время. — Что-то случилось? Она стояла перед ним, завернутая в плед, и вдруг вся ее храбрость, вся решимость испарились. Но отступать было поздно. — Можно войти? — спросила она, удивляясь, как спокойно звучит ее голос, когда внутри всё дрожит. Демир молча отступил, пропуская ее в комнату. Она никогда раньше не была в его спальне — большой, элегантной, с минималистичным дизайном. Огромная кровать, книжные полки, письменный стол у окна. Никаких лишних деталей, никаких личных вещей на виду. Как и сам Демир — всё существенное, ничего показного. — Что происходит? — спросил он, закрывая дверь. — Ты в порядке? Зеррин повернулась к нему, крепче укутываясь в плед. — Помнишь, что я сказала Кае сегодня? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Про то, что мы спим вместе? Демир медленно кивнул, его лицо было непроницаемым, но в глазах читалось напряжение. — Ну вот, — Зеррин сделала глубокий вдох. — Я подумала, что раз уж меня всё равно обвиняют в том, что я сплю с тобой, то я должна быть виновной. Брови Демира взлетели вверх, глаза расширились. Он открыл рот, закрыл, снова открыл — впервые на памяти Зеррин он выглядел полностью сбитым с толку. — Что? — выдавил он наконец. — Ты губу закатай, — быстро сказала Зеррин, чувствуя, как сердце колотится так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. — Я приставать не буду. Просто... двигайся к стеночке. Демир смотрел на неё так, словно она внезапно заговорила на инопланетном языке. Затем понимание медленно начало проступать на его лице, сменяясь чем-то похожим на веселое изумление. — Ты хочешь... просто спать? — спросил он, и в его голосе слышалась странная смесь облегчения и... разочарования? — Да, — кивнула Зеррин, чувствуя, как щеки горят от смущения. — Просто спать. Как я и сказала Кае — ты теплый, а я мёрзну. И... и я … Последние слова вырвались сами собой, не запланировано, но абсолютно честно. После сегодняшней встречи с Каей, после всех его злобных слов, после всего страха и гнева... она не хотела оставаться одна со своими мыслями. Лицо Демира смягчилось, и он медленно кивнул. — Хорошо, — сказал он просто. — Двигаюсь к стеночке. Он подошел к кровати и лёг на дальнюю сторону, оставляя достаточно места для неё. Зеррин на мгновение замерла, не веря, что он действительно согласился на ее безумную идею. Затем, прежде чем храбрость покинула её окончательно, она подошла к кровати и легла рядом с ним, всё ещё завернутая в плед. Они лежали на спине, глядя в потолок, не касаясь друг друга, но Зеррин чувствовала тепло его тела рядом, слышала его дыхание, ощущала его присутствие всеми клеточками своего существа. — Знаешь, — сказал Демир после долгой паузы, и в его голосе слышалась улыбка, — когда я представлял, как женщина впервые окажется в моей постели, я не думал, что она будет завернута в плед как буррито. Зеррин не выдержала и фыркнула от смеха. — Буррито? — переспросила она, поворачивая голову к нему. — Серьезно? Демир тоже повернулся, и теперь они лежали лицом к лицу, так близко, что она могла видеть золотистые крапинки в его серых глазах. В тусклом свете луны, проникающем сквозь занавески, его лицо казалось высеченным из мрамора — сильная линия челюсти, прямой нос, тень щетины на щеках. — Ну а как ещё назвать человека, полностью завернутого в одеяло? — спросил он с притворной серьезностью. — Энчилада? Шаурма? — Прекрати, — Зеррин легонько толкнула его в плечо, смеясь. — Я просто... не хотела, чтобы ты подумал... — Что ты пришла соблазнять меня? — закончил за неё Демир, и его глаза смеялись, хотя лицо оставалось серьезным. — Не волнуйся, я понял. Просто спать. Никаких поползновений. — Именно, — кивнула Зеррин, чувствуя, как напряжение медленно отпускает её. — Просто сон. Рядом с тобой. — Рядом со мной, — повторил Демир тихо, и что-то в его голосе заставило сердце Зеррин снова забиться чаще. — Мне нравится, как это звучит. Они смотрели друг на друга в полумраке комнаты, и Зеррин чувствовала, как между ними снова натягивается та невидимая нить — тонкая, но прочная, связывающая их крепче, чем любые слова или обещания. Время словно замедлилось. Зеррин видела, как поднимается и опускается грудь Демира с каждым вдохом, как едва заметно пульсирует жилка на его шее, как его взгляд на мгновение опускается к её губам, а затем снова возвращается к глазам, словно спрашивая разрешения. Она сама не поняла, кто из них сделал первое движение. Может быть, она подалась вперед. Может быть, он наклонился ближе. А может, они оба одновременно преодолели те несколько сантиметров, что разделяли их. Его губы коснулись её — осторожно, почти невесомо, словно он давал ей возможность отстраниться. Но вместо этого Зеррин подалась навстречу, закрывая глаза, погружаясь в ощущения. Его губы были теплыми, мягкими, с легким привкусом мяты от зубной пасты. Поцелуй начался нежно, почти целомудренно — простое прикосновение губ к губам, знакомство, узнавание. Затем Демир слегка изменил угол, и что-то внутри Зеррин задрожало, откликаясь на это движение. Его рука осторожно легла на ее щеку, большой палец нежно погладил скулу. Она почувствовала, как тепло разливается по всему телу, как сердце колотится где-то в горле, как каждый нерв становится живым, отзывчивым. Поцелуй углубился. Зеррин почувствовала, как его язык осторожно очертил контур её губ, прося доступа, и она приоткрыла рот, позволяя ему исследовать, пробовать, узнавать. Её рука, словно обретя собственную волю, выпуталась из пледа и легла на его плечо, чувствуя крепкие мышцы под тонкой тканью футболки. Время перестало существовать. Был только этот момент, этот поцелуй, это нарастающее внутри тепло. Демир целовал её так, словно у них было всё время мира — медленно, вдумчиво, с полной концентрацией, словно открывая в ней новые грани с каждым прикосновением губ, с каждым движением языка. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба дышали тяжело. Зеррин чувствовала, как пылают ее щеки, как покалывают губы, как всё тело наполнено странной, сладкой тяжестью. Демир смотрел на неё так, словно видел впервые — с изумлением, с благоговением, с чем-то глубоким и первобытным, что заставляло ее дрожать. — Я не планировал этого, — прошептал он, не отрывая от нее взгляда. — Но я не жалею. — Я тоже, — ответила Зеррин, удивляясь, как спокойно звучит ее голос, когда внутри все перевернуто, всё изменено этим поцелуем. Демир осторожно коснулся ее губ кончиками пальцев, словно не веря, что только что целовал их. — Что это значит? — спросил он тихо. Зеррин покачала головой, не зная ответа. — Я не знаю, — честно ответила она. — Я знаю только, что... что я не хочу, чтобы это был последний раз. — Хорошо, — сказал он просто. — Потому что я тоже не хочу, чтобы это был последний раз. Он снова наклонился к ней, но на этот раз поцеловал не в губы, а в лоб — нежно, почти благоговейно. — Спокойной ночи, Зеррин, — прошептал он, и его голос был хриплым, глубоким, полным сдерживаемых эмоций. — Спокойной ночи, Демир, — ответила она, чувствуя, как внутри разливается странное, теплое спокойствие. Он притянул её ближе, обнимая поверх пледа, и она прильнула к нему, чувствуя, как их тела находят идеальное положение друг относительно друга, словно две части одного целого. Ее голова легла ему на плечо, его подбородок уютно устроился на её макушке. Сон пришел удивительно легко — глубокий, безмятежный, без кошмаров и тревожных пробуждений. Потому что рядом с ним она чувствовала себя в безопасности. Защищенной. Дома. Утро субботы ворвалось в комнату тонкими лучами солнца, проникающими сквозь неплотно задернутые шторы. Зеррин проснулась медленно, постепенно выплывая из объятий сна. Первым, что она осознала, было тепло — непривычное, живое тепло чужого тела рядом. Вторым — ощущение руки, обнимающей ее за талию, тяжелой и в то же время уютной, словно всегда там была. Она открыла глаза и столкнулась взглядом с серыми глазами Демира. Он уже не спал, лежал на боку, подперев голову рукой, и просто смотрел на нее с выражением, от которого что-то сжималось внутри — мягким, теплым, почти благоговейным. — Доброе утро, — сказал он тихо, голос еще хриплый ото сна. — Доброе, — ответила Зеррин, внезапно осознавая, насколько интимной была ситуация. Она в его постели, волосы наверняка растрепаны, лицо помятое после сна, а он смотрит на нее так, словно видит что-то драгоценное. — Давно не спишь? — Недолго, — Демир провел рукой по ее спине, легко, почти невесомо. — Не хотел тебя будить. — Почему? — она подавила зевок, машинально потянувшись, как кошка. — Ты так мирно спала, — он улыбнулся, и эта улыбка, редкая, настоящая, осветила его лицо. — И, возможно, я наслаждался видом. Зеррин почувствовала, как краска приливает к щекам. Воспоминания о вчерашнем поцелуе — точнее, поцелуях — вернулись с новой силой. Его губы на ее губах, его руки в ее волосах, ощущение головокружительной близости... — Я выгляжу ужасно, — пробормотала она, пытаясь пригладить спутанные волосы. Демир перехватил ее руку, поднес к губам и нежно поцеловал запястье, там, где бился пульс. — Ты выглядишь прекрасно, — сказал он с такой искренностью, что Зеррин на мгновение потеряла дар речи. — Особенно сейчас, в моей постели, с этим румянцем на щеках. Упоминание румянца только усилило его, и Зеррин почувствовала, как жар распространяется по шее и груди. Слова, которые раньше показались бы ей собственническими, высокомерными, сейчас звучали как комплимент, как признание в чем-то большем, чем просто физическое влечение. — Ты всегда так разговариваешь с женщинами по утрам? — спросила она, пытаясь скрыть смущение за подколкой. — Только с теми, которые приходят ко мне завернутые в плед как буррито, — парировал Демир, его глаза смеялись. — Это очень узкая категория. Зеррин не выдержала и рассмеялась, чувствуя, как напряжение отпускает ее. Это было так... нормально. Так естественно. Просыпаться вместе, шутить, видеть, как смягчаются его черты, когда он смотрит на нее. — Какие планы на сегодня? — спросила она, приподнимаясь на локте. — Работа? Встречи? Тайные миссии мести? Последнее вырвалось случайно, и Зеррин тут же пожалела о своих словах. Но Демир не обиделся, только покачал головой с легкой улыбкой. — Никаких тайных миссий, — сказал он. — Сегодня суббота. Я подумал, мы могли бы просто... побыть дома. Вместе. Если ты не против. В его голосе слышалась неуверенность, почти застенчивость, которая казалась такой неожиданной в этом уверенном, властном мужчине. Словно он давно не просто проводил с кем-то время и не был уверен, как это делается. — Мне нравится эта идея, — сказала Зеррин, и была удивлена тем, насколько искренне это прозвучало. — Что именно ты предлагаешь? — Завтрак для начала, — Демир сел на кровати, проведя рукой по волосам, взъерошивая их еще больше. В этой простой футболке, с легкой утренней щетиной на щеках, с растрепанными волосами он выглядел совершенно иначе, чем при их первой встрече. — Я могу приготовить блинчики. — Ты? — удивленно переспросила Зеррин. — Умеешь готовить? — Не делай такое шокированное лицо, — усмехнулся Демир. — Я не всегда был человеком с личным поваром. Было время, когда я сам заботился о себе. — Прости, — Зеррин села рядом с ним, подтянув колени к груди. — Просто сложно представить тебя на кухне, у плиты, в фартуке... — Фартук необязателен, — Демир поднялся с кровати одним плавным движением. — Но если хочешь, я могу надеть. Он обернулся у двери, протягивая ей руку: — Идем? Или предпочитаешь завтрак в постель? Зеррин закатила глаза, но не смогла сдержать улыбку: — Идем. Хочу увидеть, как знаменитый Демир Байбарс жонглирует сковородками. Демир действительно умел готовить. И не просто умел — делал это с уверенностью человека, для которого кухня была знакомой территорией. Он двигался между холодильником, столешницей и плитой с грацией, которую Зеррин раньше замечала только в его деловых движениях. Руки, привыкшие подписывать важные контракты, ловко разбивали яйца, отмеряли муку, переворачивали блинчики на сковороде. Зеррин сидела на высоком стуле у кухонного острова, подперев подбородок рукой, и наблюдала за ним с возрастающим интересом. — Где ты научился готовить? — спросила она, когда Демир поставил перед ней тарелку с идеальными золотистыми блинчиками. — Изначально — от мамы, — ответил он, наливая им обоим кофе. — Она считала, что мужчина должен уметь позаботиться о себе. По воскресеньям у нас была традиция — я помогал ей готовить семейный завтрак. Она стояла рядом и направляла мои неуклюжие детские руки, рассказывая семейные рецепты, передававшиеся из поколения в поколение. Он помешал кофе, задумчиво глядя в чашку. — Эти блинчики — её рецепт. Она добавляла каплю розовой воды в тесто. Говорила, что это "секретный ингредиент любви". — Он усмехнулся, словно смущаясь этого признания. Он сел напротив неё, наблюдая, как она пробует первый кусочек. Блинчики были идеальными — легкие, воздушные, с едва уловимым ароматом, который она не могла точно определить. — Ммм, — Зеррин не смогла сдержать довольный стон. — Они восхитительны. Я чувствую что-то... особенное? — Розовая вода, — подтвердил Демир с теплой улыбкой. — Рад, что тебе нравится. Мой брат всегда говорил, что у меня талант к сладкому. Это было первое упоминание о его брате не в контексте трагедии, и Зеррин осторожно подхватила нить: — Он тоже готовил? — Нет, — Демир покачал головой, но в его глазах не было привычной боли при упоминании брата, только легкая ностальгия. — Он был абсолютно бесполезен на кухне. Однажды он попытался сварить яйца и умудрился устроить небольшой пожар. Он рассмеялся, вспоминая, и Зеррин поймала себя на мысли, что никогда раньше не слышала, чтобы он говорил о брате с такой легкостью, с такой... любовью. — Он был старше или младше? — спросила она, подливая себе кофе. — Младше на три года, — Демир отрезал кусочек блинчика, но не спешил есть. — Он был полной моей противоположностью — открытый, дружелюбный, всегда окруженный людьми. Я иногда думаю, что если бы он был жив, все могло бы сложиться иначе. Зеррин молчала, чувствуя, что сейчас лучше не перебивать. Демир редко открывался так, и она не хотела спугнуть этот момент. — Он был бы рад, что ты здесь, — неожиданно сказал Демир, поднимая на нее взгляд. — Джемаль всегда говорил, что мне нужен кто-то, кто не побоится поставить меня на место. Зеррин улыбнулась, тронутая его словами: — Он звучит как очень мудрый человек. — Он был, — кивнул Демир. Затем, словно осознав, что атмосфера стала слишком серьезной, он подтолкнул к ней тарелку с нарезанными фруктами. — Ешь, пока не остыло. Как говорил Оскар Уайльд, "После хорошего обеда можно простить кого угодно, даже своих родственников". Хотя, в нашем случае это завтрак. Зеррин рассмеялась, оценив литературную отсылку. Этот Демир — с цитатами классиков и семейными рецептами — был полон сюрпризов. После завтрака они переместились в библиотеку — огромную комнату с высокими потолками и стенами, полностью заставленными книжными шкафами. Солнечный свет лился через большие окна, создавая теплые золотистые пятна на паркетном полу. Демир устроился в одном из глубоких кожаных кресел с книгой, а Зеррин бродила вдоль полок, изучая коллекцию. Здесь были и редкие издания классиков, и современная литература, и научные труды, и даже комиксы — неожиданное открытие, которое заставило ее улыбнуться. — Не знала, что ты любишь комиксы, — сказала она, доставая томик "Бэтмена". Демир поднял глаза от своей книги — сборника эссе Умберто Эко: — Виновен. Особенно серию Фрэнка Миллера. — Темный рыцарь возвращается? — Зеррин присела на подлокотник его кресла, листая комикс. — Хороший выбор. Мрачно, драматично, с сильным главным героем, который сражается со своими внутренними демонами не меньше, чем с внешними врагами. — Думаешь, поэтому он мне нравится? — спросил Демир с легкой улыбкой. — Нахожу что-то общее? — Может быть, — Зеррин посмотрела на него с лукавой улыбкой. — Хотя, насколько я помню, у Бэтмена не было такой шикарной библиотеки. — Зато у него был дворецкий, — парировал Демир. — А у меня только Фериде, которая постоянно спорит со мной по поводу и без и постоянно критикует мой выбор галстуков. — Как и следует, — засмеялась Зеррин. — Кстати о книгах, твоя коллекция впечатляет. От Достоевского до научных журналов по физике. Ты действительно читал все это? — Большую часть, — кивнул Демир. — Как говорил Борхес, "Я всегда воображал рай чем-то вроде библиотеки". В детстве книги были моим убежищем. Когда реальность становилась слишком... сложной, я мог всегда нырнуть в другой мир. — И какой мир был твоим любимым? — Зеррин провела пальцами по корешкам книг. Демир задумался на мгновение: — Сложно сказать. В разные периоды жизни — разные. В подростковом возрасте я был одержим антиутопиями — Оруэлл, Хаксли, Замятин. Когда учился — философами экзистенциалистами. Сейчас меня больше привлекает научная литература и... — он взял с стола тонкую книгу, — поэзия Хафиза. Зеррин подняла брови: — Суфийская поэзия? Интересный выбор. — "В каждом из нас есть больше, чем мы знаем. Если мы можем быть тихими достаточно долго, мы можем услышать песню, которая поется в глубине нашего сердца," — процитировал Демир, перелистывая страницы. — Мне нравится мысль, что самые важные ответы уже есть внутри нас. Мы просто не всегда умеем их услышать. Зеррин рассмеялась, и Демир поднял глаза: — Что? — Просто никогда бы не подумала, что услышу от тебя цитаты суфийских поэтов, — она подошла ближе. — Ты полон сюрпризов. — Надеюсь, приятных, — он отложил книгу и протянул руку, приглашая ее сесть рядом. Зеррин смеясь упала в кресло, устраиваясь рядом с Демиром, прижавшись к его боку. — А ты? — спросил он, обнимая ее за плечи. — Какие книги формировали тебя? — О, у меня менее изысканный вкус, — призналась Зеррин. — В детстве я зачитывалась приключенческими романами, мечтая о дальних странах и опасных экспедициях. Потом была фаза увлечения магическим реализмом — Маркес, Кортасар. — "Сто лет одиночества"? — поинтересовался Демир. — И "Игра в классики", — кивнула Зеррин. — Мне нравится идея, что реальность не так линейна, как мы привыкли думать. — Говоря о нелинейности, — Демир потянулся к столику и взял другую книгу, — читала "Бесконечную шутку" Уоллеса? — Пыталась дважды, — засмеялась Зеррин. — Сдалась на странице 200. — Попробуй в третий, — он протянул ей увесистый том. — Как говорил сам Уоллес: "Все, что я когда-либо хотел — это чтобы моя любовь к миру и моя боль от того, каков этот мир, мирно сосуществовали во мне". Думаю, в этом есть что-то, с чем многие могут соотнестись. Зеррин взяла книгу, их пальцы на мгновение соприкоснулись. — Я попробую. Но предупреждаю, если я засну на странице пятидесятой, это будет на твоей совести. Он рассмеялся, и этот звук, отражаясь от высоких потолков библиотеки, создавал странную, почти музыкальную гармонию. — Знаешь, — сказала Зеррин, когда смех утих, — я никогда бы не подумала, что мы сможем вот так... просто быть вместе. Без напряжения, без игр, просто... разговаривать о книгах и жизни. — Я тоже, — признался Демир, его глаза стали серьезными. — Но мне нравится это. Очень. Его рука нашла ее руку, пальцы переплелись в таком простом, но таком значимом жесте. Зеррин посмотрела на их соединенные руки — его большая, с легкими мозолями на ладони (возможно, от работы в саду?), ее маленькая, с чернильным пятном на указательном пальце от вчерашних конспектов. — Мне тоже, — сказала она тихо, сжимая его руку. Они сидели так некоторое время, просто наслаждаясь присутствием друг друга, солнечным светом, тишиной, нарушаемой только шелестом страниц и их дыханием. Зеррин положила голову ему на грудь, слушая ровное биение его сердца. Так они и провели большую часть утра — читая, обсуждая прочитанное, делясь мыслями и воспоминаниями. Это было так просто и в то же время так значимо — эта тихая, домашняя интимность, которую Зеррин никогда раньше не испытывала. Даже с Каей, с которым она встречалась несколько месяцев, такие моменты всегда казались наигранными, неестественными, словно они оба играли роли из романтического фильма. С Демиром все было иначе. Настоящее. Искреннее. Как будто они наконец нашли тот ритм, ту частоту, на которой могли существовать в идеальной гармонии. Позже они вышли в сад — яркий осенний день был слишком прекрасен, чтобы проводить его в четырех стенах. Солнце согревало воздух, но легкий ветерок напоминал, что лето уже уступило место осени. Деревья начинали менять цвет, некоторые листья уже окрасились в золотистые и багряные оттенки. Они шли по гравийным дорожкам, рука об руку, иногда останавливаясь, чтобы рассмотреть особенно красивый цветок или необычное растение. Демир, как оказалось, много знал о садоводстве — еще одно неожиданное открытие, которое Зеррин сделала о нем. — Сад всегда был моим убежищем, — объяснил он, когда Зеррин выразила удивление его знаниями. — В нем есть что-то исцеляющее. Как писал Вольтер в "Кандиде": "Надо возделывать свой сад". — Ты воспринимаешь это буквально, — улыбнулась Зеррин, наблюдая, как он бережно поправляет ветку куста. — Иногда наиболее глубокие истины скрываются в самых простых действиях, — ответил он, затем добавил с улыбкой: — Или я просто люблю копаться в земле. Это помогает мне думать. Он остановился у розового куста, осторожно коснулся нежного бутона: — Чайные розы. У них самый сложный и интересный аромат, как у хорошей книги или глубокого разговора. Зеррин наблюдала за его лицом, когда он говорил — мягкое, открытое, с каким-то внутренним спокойствием, которое она редко видела в нем раньше. — Ты кажешься другим здесь, — заметила она. — Более... расслабленным. Настоящим. Демир посмотрел на нее: — Может быть, потому что здесь я могу быть собой. Без масок, без ожиданий. Просто... Демиром. — Мне нравится этот Демир, — Зеррин подошла ближе, вдыхая аромат роз. — Он интересный. Сложный. Настоящий. — А мне нравится, что тебе нравится этот Демир, — он смотрел на нее с теплотой в глазах. — Не многие видели эту сторону меня. — Почему? — спросила Зеррин, действительно заинтересованная. Демир задумался: — Наверное, потому что не многие хотели видеть. Проще воспринимать людей как одномерных персонажей. Это... предсказуемо. Комфортно. — Но скучно, — закончила за него Зеррин. — Но скучно, — согласился он с улыбкой. — Знаешь, что сказал бы Шекспир? — Что? — "В одном человеке много людей, и все они подлинны", — Демир провел рукой по листьям розы. — Мне нравится эта мысль. Что мы все — сложные, многогранные существа. И каждая грань — настоящая. — Спасибо, что показал мне свои грани, — сказала Зеррин тихо. — Свой мир. Демир на мгновение замер, словно не ожидал этих слов. Затем повернулся к ней, его глаза потемнели от эмоций, которые Зеррин не могла полностью расшифровать — нежность, желание, что-то еще, более глубокое, почти пугающее своей интенсивностью. — Спасибо, что пришла в него, — сказал он тихо, наклоняясь, чтобы поцеловать ее. Поцелуй был медленным, неторопливым, словно у них было все время мира. Его губы двигались на ее губах с такой нежностью, что у Зеррин перехватило дыхание. Его руки обвились вокруг ее талии, притягивая ближе, и она обняла его за шею, зарываясь пальцами в его волосы. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба дышали тяжело. Демир прислонился лбом к ее лбу, его глаза были закрыты, словно он пытался запомнить это мгновение всеми чувствами. — Мы должны вернуться в дом, — сказал он наконец, открывая глаза. — Если продолжим в том же духе, я не отвечаю за последствия. Зеррин почувствовала, как краска приливает к щекам, но не от смущения, а от возбуждения, которое его слова вызвали внутри нее. — А что, если я хочу этих последствий? — спросила она смело. Демир отстранился, чтобы лучше видеть ее лицо: — Ты уверена? Зеррин кивнула, не отводя взгляда: — Абсолютно. Его глаза потемнели еще больше, став почти черными. Он взял ее за руку и повел обратно к дому быстрым, решительным шагом. Зеррин едва поспевала за ним, чувствуя, как внутри все дрожит от предвкушения. Они не дошли до спальни. Как только дверь дома закрылась за ними, воздух между ними наэлектризовался, заряженный невысказанным желанием. Зеррин почувствовала, как Демир замер на мгновение, его потемневший взгляд медленно скользил по её лицу, задерживаясь на приоткрытых губах. Время словно застыло в этом мгновении ожидания — в тяжелом дыхании, в невысказанном обещании. А затем он двинулся — одним плавным, почти хищным движением. Его сильные руки обхватили ее лицо, большие пальцы нежно погладили скулы, посылая волны мурашек по её коже. Зеррин подалась вперед, и Демир прижал её к стене. Его губы нашли её в голодном, требовательном поцелуе, совсем не похожем на нежную ласку в саду. Этот поцелуй был первобытным, необузданным — выражением всего того желания, которое они оба сдерживали так долго. Его горячий язык уверенно скользнул между её губ, исследуя, завоевывая, обещая. Зеррин застонала ему в рот, ощущая, как каждая клеточка её тела отзывается на его прикосновение, как внизу живота разливается жидкий огонь. Её руки нетерпеливо скользнули под его футболку, исследуя гладкую кожу и твердые мышцы спины. Она чувствовала, как перекатываются мускулы под её пальцами, как жар его тела проникает через этот простой контакт. Демир низко застонал ей в губы, и этот гортанный звук отозвался новой волной жара внутри неё. Его руки были повсюду — зарывались в её волосы, ласкали изгиб шеи, скользили по плечам, сжимали талию. Сильные, уверенные, но в то же время бесконечно нежные. Он ласкал её так, словно она была драгоценностью, и одновременно с такой страстью, что колени Зеррин подгибались. Его губы оторвались от ее рта, чтобы проложить дорожку горячих, влажных поцелуев вдоль линии челюсти, спускаясь к шее. Зеррин запрокинула голову, упираясь затылком в стену, давая ему лучший доступ. Её пальцы запутались в его густых волосах, направляя его движения. — Демир, — выдохнула она, когда его губы нашли особенно чувствительную точку под ухом. Место, где пульсировала ее кровь, где её кожа, казалось, была создана специально для его губ. — Пожалуйста... Он слегка прикусил эту точку, затем успокоил легким движением языка, и Зеррин вздрогнула всем телом от пронзившего её удовольствия. Демир оторвался от нее, его глаза были темными, почти черными, зрачки расширены настолько, что почти полностью поглотили серую радужку. — Что, Зеррин? — спросил он, его голос был хриплым, глубоким, вибрирующим. — Чего ты хочешь? Она чувствовала его горячее дыхание на своих губах, видела, как пульсирует жилка на его шее, ощущала, как его сердце колотится о её грудь через слои одежды. И в этот момент она не могла притворяться. — Тебя, — ответила она просто, глядя прямо в его глаза. Что-то дикое, первобытное промелькнуло в его взгляде. С рычанием, которое больше напоминало звук дикого зверя, чем человека, Демир подхватил её на руки, словно она ничего не весила. Зеррин инстинктивно обвила ноги вокруг его талии, её руки сцепились за его шеей. Она чувствовала его силу, его жар, его твердое желание даже через слои ткани. Он нес ее через дом, не переставая целовать. Его губы были требовательными, почти грубыми, но Зеррин отвечала с равной страстью. Её язык сплетался с его, её зубы слегка прикусывали его нижнюю губу, вызывая новые стоны, новые волны дрожи. Они оказались на кухне. Демир усадил её на холодную мраморную столешницу, и контраст между прохладой камня и жаром её кожи заставил Зеррин вздрогнуть. Он устроился между её раздвинутых ног, его руки скользнули по ее бедрам к талии, затем выше, пробираясь под футболку. Его пальцы оставляли следы огня на её коже. Они поднимались всё выше, медленно, мучительно медленно, дразня, обещая. Когда они достигли нижнего края её бюстгальтера, Демир остановился, его глаза встретились с её глазами. — Можно? — спросил он, его голос был хриплым от желания, но в нём всё ещё звучала забота, уважение к её воле. Это нежное внимание к её комфорту посреди такой страсти тронуло Зеррин до глубины души. Она кивнула, не доверяя своему голосу, и Демир медленно, почти благоговейно стянул с неё футболку, отбросив её в сторону. Его взгляд скользнул по её телу — по изящным плечам с тонкими ключицами, по груди, приподнятой простым хлопковым бюстгальтером, по гладкому животу с крошечной родинкой чуть выше пупка. Он смотрел на неё так, словно перед ним было произведение искусства, нечто священное. — Ты прекрасна, — произнес он с таким благоговением, что Зеррин почувствовала, как внутри разливается тепло. — Так прекрасна, что это почти больно смотреть. Его руки скользнули по её спине, чувственно лаская каждый сантиметр кожи. Пальцы нашли застежку бюстгальтера и одним ловким движением освободили ее от него. Тонкая ткань соскользнула с её плеч, обнажая грудь. Теперь Зеррин была обнажена по пояс, и прохладный воздух кухни заставил её соски напрячься. Или, может быть, это был взгляд Демира — жаркий, голодный, обжигающий, скользящий по ее телу с таким откровенным желанием, что она чувствовала его почти физически. — Не смотри так, — прошептала она, внезапно ощутив странную уязвимость. — Как? — спросил он, не отрывая взгляда от её груди. — Как будто ты хочешь... съесть меня, — Зеррин почувствовала, как краска приливает к щекам. Демир усмехнулся, и в его глазах промелькнуло что-то хищное, почти опасное. — А что, если я хочу? — спросил он низким голосом, наклоняясь ближе. — Что, если я хочу попробовать каждый сантиметр твоей кожи, узнать, какая ты на вкус? Его слова, произнесенные этим глубоким, бархатным голосом, послали новую волну жара между её ног. Зеррин почувствовала, как внутри нее нарастает желание, острое, почти болезненное в своей интенсивности. — Тогда, — выдохнула она, встречая его взгляд, — я бы сказала, что ты слишком много говоришь и слишком мало делаешь. Его глаза расширились на мгновение, а затем он рассмеялся — низким, глубоким смехом, который отдавался вибрацией в её груди. — Как скажете, госпожа, — пробормотал он, наклоняясь, чтобы захватить ее губы в новом, еще более страстном поцелуе. Но Зеррин не была готова так легко сдаться. Она отстранилась, её глаза сверкали вызовом: — Твоя очередь, — сказала она, потянувшись к его футболке. Демир не возражал. Он помог ей одним плавным движением стянуть футболку через голову, отбросив её в сторону. Теперь Зеррин могла видеть его обнаженный торс, и это зрелище заставило её сердце биться еще быстрее. Широкие плечи, сильная грудь, покрытая темными волосками, плоский живот с четко очерченными мышцами и дорожкой волос, исчезающей за поясом брюк. Но что привлекло её внимание, так это несколько шрамов — на груди, на боку, на плече. Старых, давно зажитых, но все еще заметных. Она коснулась одного из них, длинного, тонкого, на левом боку. — Откуда это? — спросила она, ее пальцы нежно скользнули по белесому рубцу. — Дурацкая драка, — ответил Демир, его дыхание сбилось, когда её пальцы скользнули по его коже— Парень с ножом думал, что я смотрел на его девушку. — А ты смотрел? — спросила Зеррин, наклоняясь, чтобы поцеловать шрам. Её губы мягко коснулись рубца, и она почувствовала, как Демир вздрогнул от этого нежного прикосновения. — Нет, — выдохнул он, его руки запутались в её волосах, прижимая ближе к своей коже. — Я даже не помню, как она выглядела. Зеррин улыбнулась и медленно, чувственно провела языком по всей длине шрама. Демир издал звук, похожий на сдавленное рычание, его пальцы сжались в её волосах почти до боли. Его реакция воодушевила её, и она продолжила своё исследование — губами, языком, иногда легко царапая зубами особенно чувствительные места. Его руки скользнули по её спине, опустились на бедра, притягивая ближе к краю столешницы, так, что теперь они были прижаты друг к другу, кожа к коже. Зеррин обвила его талию ногами, прижимая еще ближе, чувствуя его возбуждение сквозь ткань брюк. Ощущение его обнаженной груди против ее обнаженной груди было электрическим. Жар его кожи, легкая щекотка волосков на груди, твердость мышц под ее руками — все это сливалось в водоворот ощущений, заставляющий её голову кружиться. Зеррин почувствовала, как волна жара прокатывается по её телу, концентрируясь внизу живота, между ног. Она инстинктивно выгнулась, прижимаясь к нему теснее, ища больше контакта, больше трения. Демир наклонился, его губы нашли ее губы в поцелуе, который был одновременно нежным и требовательным. Его язык проник в её рот, исследуя, дразня, имитируя более интимный акт. Его руки скользнули вверх по её бокам, к груди, и когда его пальцы нежно обхватили её соски, слегка сжимая, Зеррин не смогла сдержать стон. Звук, вырвавшийся из её горла, был низким, гортанным, почти животным. Она никогда раньше не издавала таких звуков, не знала, что способна на такую откровенную демонстрацию удовольствия. Но с Демиром все было иначе. С ним она чувствовала себя свободной, раскрепощенной, способной выражать свои желания без стыда. — Тебе нравится это? — прошептал Демир ей в губы, его пальцы продолжали свою нежную пытку, кружа вокруг сосков, слегка сжимая, потирая. — Да, — выдохнула она, её голова откинулась назад, глаза закрылись от удовольствия. Его руки продолжали своё нежное исследование её тела, находя всё новые и новые чувствительные места, о существовании которых она даже не подозревала. Его губы проложили дорожку поцелуев от ее рта к шее, ключицам и, наконец, к груди. Когда его горячие губы сомкнулись вокруг ее соска, Зеррин вскрикнула от удовольствия, её спина выгнулась дугой, руки сжались в его волосах, удерживая его голову. Он ласкал её грудь с тщательностью художника, создающего шедевр — нежно, терпеливо, с полной самоотдачей. Его язык кружил вокруг соска, затем проходил по нему, слегка надавливая, возвращаясь к круговым движениям. Иногда он легко прикусывал чувствительную плоть, сразу же успокаивая. Демир продолжал свои ласки, чередуя легкие прикосновения языка с более настойчивыми, переключаясь с одной груди на другую, не оставляя без внимания ни сантиметр её кожи. Зеррин не могла больше контролировать свои реакции — она извивалась под ним, её бедра инстинктивно двигались, ища больше контакта, больше трения, стремясь утолить растущее внутри неё желание. Его руки скользнули к пуговице её джинсов, пальцы замерли, ожидая разрешения: — Можно? — спросил он, его голос был настолько низким, хриплым, что едва узнаваем. — Да, — Зеррин почти всхлипывала от желания, её собственный голос звучал странно в её ушах — выше, более отчаянно. Демир расстегнул пуговицу одним быстрым движением, затем медленно, мучительно медленно, потянул вниз молнию. Каждый зубчик издавал тихий звук, который в тишине кухни казался оглушительным. Его пальцы скользнули под край её джинсов, нежно поглаживая кожу бедер, но не двигаясь дальше, продолжая эту сладкую пытку, доводя её до края только намеком на то, что могло бы быть. — Демир, — выдохнула Зеррин, её голос был почти мольбой. — Пожалуйста... Его глаза, темные от желания, встретились с её взглядом. Она видела в них отражение своего собственного голода — необузданного, первобытного. Но также там было что-то еще — желание доставить ей удовольствие, сделать этот момент незабываемым. Она могла бы смутиться, могла бы отвести взгляд, могла бы спрятаться за скромностью. Но не с ним. Не сейчас. Не когда каждая клеточка её тела кричала о желании, о нужде, о голоде, который мог утолить только он. — Хочу чувствовать твои руки, — сказала она, глядя прямо в его глаза, ее дыхание сбивалось с каждым словом. Его зрачки расширились еще больше при её словах, дыхание сбилось. По его телу пробежала дрожь, и Зеррин ощутила власть, которую имели над ним её слова. Он наклонился, захватывая её губы в голодном, почти болезненном поцелуе, одновременно его руки двинулись к краю ее джинсов. — Подними бедра, — сказал он тихо, и в его голосе звучала властность, от которой внутри Зеррин всё сжалось в сладком предвкушении. Она подчинилась, опираясь руками о столешницу, выгибая спину так, что её грудь оказалась прямо перед его лицом. Демир не упустил этот момент — его губы захватили один из ее сосков, язык кружил вокруг чувствительной вершины, пока его руки медленно, чувственно стягивали джинсы вниз по её ногам. Двойная атака ощущений заставила Зеррин застонать, ее голова откинулась назад, глаза закрылись от интенсивности переживаемого. Его пальцы следовали за тканью, оставляя огненные следы на её коже. Когда джинсы наконец упали на пол, он отступил на шаг, его взгляд скользнул по её телу — по длинным стройным ногам, по изгибу бедер, по простым хлопковым трусикам, единственному оставшемуся на ней предмету одежды. — Ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видел, — сказал Демир, и в его голосе звучало такое благоговение, такое искреннее восхищение, что Зеррин не могла не поверить ему. Он опустился на колени перед ней, его лицо теперь было на уровне ее бедер. Зеррин затаила дыхание, глядя на него сверху вниз. Его волосы были растрепаны от её пальцев, его плечи — напряжены, на шее пульсировала вена. Он выглядел диким, необузданным, и от этого зрелища внутри Зеррин всё сжималось от желания. — Что ты делаешь? — прошептала она, хотя уже знала ответ. Демир не ответил словами. Вместо этого он наклонился вперед, его губы прижались к внутренней стороне её бедра, и он начал прокладывать дорожку медленных, влажных поцелуев вверх. Его язык оставлял горячие следы на её коже, иногда он слегка прикусывал особенно чувствительные места. Зеррин задрожала, её руки сжались в его волосах, удерживая его голову, не зная, хочет ли она оттолкнуть его или притянуть ближе. Его поцелуи приближались к краю её трусиков, и она чувствовала его дыхание через тонкую ткань. Когда его губы коснулись её через хлопок, она вздрогнула всем телом. — Демир, — выдохнула она, не узнавая собственный голос — настолько он был пропитан желанием. Он поднял взгляд, его глаза встретились с её глазами, и в них было столько желания, столько голода, что у Зеррин перехватило дыхание. — Я хочу попробовать тебя на вкус, — сказал он, его голос был глубоким, хриплым. — Зеррин могла только кивнуть, не доверяя своему голосу. Демир улыбнулся, эта улыбка была хищной, почти опасной. Его пальцы зацепились за края её трусиков, и он медленно стянул их вниз, его глаза не отрывались от ее глаз, следя за каждой эмоцией, каждой реакцией. Когда последний предмет одежды был снят, Демир на мгновение просто смотрел на неё — полностью обнаженную, уязвимую, открытую для него. Зеррин чувствовала его взгляд почти физически, как прикосновение, скользящее по её телу. — Прекрасна, — прошептал он, его голос был полон благоговения. — Совершенна. Он снова приблизился, его руки скользнули по её ногам, нежно раздвигая их шире. Зеррин чувствовала себя невероятно открытой, уязвимой, но в его глазах не было ничего, кроме восхищения и желания, и это придавало ей смелости. Его пальцы двинулись вверх по внутренней стороне её бедер, медленно, дразняще, приближаясь к центру ее желания, но не касаясь. Зеррин невольно выгнулась ему навстречу, ища больше контакта, больше трения, больше всего. — Терпение, — улыбнулся Демир, но его собственное дыхание было тяжелым, выдавая его возбуждение. — Я хочу насладиться каждым моментом. Его пальцы наконец коснулись её там, где она больше всего этого хотела, и Зеррин вздрогнула от этого прикосновения. Она была уже настолько влажной, настолько готовой для него, что даже этого легкого касания было достаточно, чтобы послать волны удовольствия по всему её телу. Демир издал одобрительный звук, глубокий, гортанный, почти рычание: — Ты так прекрасно реагируешь на меня, — сказал он, его пальцы начали нежно исследовать её складки, изучая, запоминая, находя те места, которые заставляли её дрожать и стонать. Его пальцы двигались умело, уверенно, находя именно те ритмы и движения, которые заставляли ее задыхаться от удовольствия. Когда он коснулся её клитора, легко кружа вокруг него, Зеррин издала звук, который никогда раньше не слышала от себя — нечто среднее между стоном и всхлипом. — Да, вот так, — прошептал Демир, его глаза потемнели еще больше, наблюдая за её реакцией. — Хочу слышать каждый твой звук. Хочу знать, что тебе нравится. Он наклонился ближе, и внезапно Зеррин почувствовала его горячее дыхание там, где только что были его пальцы. Она замерла, предвкушение сжимало её внутренности в тугой узел. — Могу я? — спросил он, его голос был почти мольбой, и от этого желание внутри Зеррин только усилилось. — Да, — выдохнула она, её голос был едва слышен даже для неё самой. — Пожалуйста. Демир не заставил её ждать. Его язык заменил пальцы, горячий, влажный, настойчивый. Он двигался медленно, исследуя, находя те места, которые заставляли её дрожать и стонать его имя. Когда его язык коснулся её клитора, Зеррин вскрикнула, ее бедра невольно дернулись навстречу его рту. Его руки крепко держали её бедра, удерживая на месте, пока его язык продолжал свою сладкую пытку. Он менял ритм и давление, наблюдая за её реакциями, находя именно те движения, которые доводили её до края, а затем отступая, продлевая удовольствие. Одновременно с этим его пальцы снова начали исследовать её, скользя по влажным складкам, дразня вход. Когда один из его пальцев медленно скользнул внутрь, Зеррин почувствовала, как её тело сжимается вокруг него, требуя большего. — Ещё, — выдохнула она, ее голос был хриплым от желания. — Пожалуйста, Демир. Он послушался, добавляя второй палец, растягивая её, заполняя, создавая ощущения, от которых у неё перехватывало дыхание. Его пальцы двигались в идеальном ритме с его языком, создавая симфонию ощущений, которая заставляла ее приближаться к краю с головокружительной скоростью. Зеррин чувствовала, как напряжение нарастает внутри неё, как каждый мускул её тела напрягается в предвкушении разрядки. Она была так близко, так невероятно близко... Демир, кажется, почувствовал это. Его движения стали более настойчивыми, более целенаправленными. Его пальцы изогнулись внутри неё, находя ту самую точку, которая заставила Зеррин вскрикнуть от удовольствия. Его язык ускорился, кружа вокруг её клитора в идеальном ритме, который точно совпадал с движениями его пальцев. — Демир, — выдохнула она, чувствуя, как мир начинает расплываться по краям, как она приближается к пику. Он не остановился, не замедлился. Вместо этого он продолжил растягивая её еще больше, заполняя так полно, что Зеррин чувствовала, как каждый нерв в ее теле кричит от удовольствия. Оргазм накрыл ее волной такой силы, что на мгновение мир исчез. Осталось только ее тело, сотрясающееся от удовольствия, и Демир, продлевающий это удовольствие, не прекращающий свои движения, пока последняя судорога не прошла сквозь ее тело. Когда Зеррин наконец смогла открыть глаза, она увидела Демира, поднимающегося с колен. Его лицо было влажным от неё, его глаза — почти черными от желания. Демир шагнул между её раздвинутых ног, его руки скользнули по ее бедрам, поднимаясь к талии. Он поцеловал её — медленно, глубоко, позволяя ей почувствовать свой собственный вкус на его губах. Этот поцелуй был не столько о страсти, сколько о связи, о чем-то более глубоком, более значимом, чем просто физическое желание. — Я хочу тебя, — сказал он, его голос был хриплым, напряженным. Зеррин чувствовала его возбуждение, твердое, настойчивое, прижимающееся к её бедру. Она опустила руку, обхватывая его через ткань брюк, наслаждаясь его резким вдохом, его закрывшимися от удовольствия глазами. — Тогда возьми меня, — сказала она, её голос был низким, соблазнительным. Не нужно было повторять дважды. Демир отстранился только для того, чтобы избавиться от оставшейся одежды, его движения были быстрыми, нетерпеливыми. Когда он снова оказался между ее ног, уже полностью обнаженный, Зеррин не могла оторвать от него глаз. Его тело было великолепно — сильное, мускулистое, с широкими плечами и узкими бедрами. Но что действительно привлекло её внимание, так это его возбуждение — впечатляющее, очевидное, готовое для неё. Она протянула руку, обхватывая его, наслаждаясь его резким вдохом, его дрожью от её прикосновения. — Если ты продолжишь так, — выдохнул Демир, его голос был напряженным, — я не смогу сдержаться долго. — А кто сказал, что я хочу, чтобы ты сдерживался? — улыбнулась Зеррин, её рука начала двигаться, исследуя, изучая, находя ритм, который заставлял его дыхание сбиваться. Демир закрыл глаза, его голова откинулась назад, шея напряглась. Он выглядел так великолепно в своём удовольствии, что Зеррин не могла оторвать глаз. Она никогда не думала, что вид мужчины, теряющего контроль от её прикосновений, может быть таким возбуждающим. Его рука накрыла её руку, останавливая движения: — Достаточно, — сказал он, его голос был хриплым. Зеррин кивнула, её сердце колотилось так сильно, что она была уверена — он может слышать его стук. Демир потянулся к карману своих брюк лежащих на земле, достал маленький пакетик. Она наблюдала, как он разрывает упаковку слегка дрожащими пальцами, как надевает защиту. Затем он снова оказался между её ног, его руки скользнули по ее бедрам, поднимаясь к талии, притягивая ее ближе к краю столешницы. Она чувствовала его жар, его твердость против своего входа, и это ощущение заставляло её дыхание сбиваться, сердце — колотиться еще быстрее. — Ты уверена? — спросил он еще раз, его глаза искали подтверждение в её глазах. — Абсолютно уверена? — Да, — Зеррин обвила его шею руками, притягивая для поцелуя. — Я никогда не была так уверена ни в чем в своей жизни. Демир поцеловал её глубоко, страстно, и одновременно начал медленно, очень медленно входить в неё. Зеррин вздрогнула от внезапного ощущения растяжения, заполненности, её ногти впились в его плечи от смеси удовольствия и легкого дискомфорта. — Ты в порядке? — прошептал он, замирая на полпути, давая ей время привыкнуть. — Да, — выдохнула она, её тело постепенно расслаблялось, приспосабливаясь к его размеру. Он продолжил движение, медленно, осторожно, пока не оказался полностью внутри неё. Они оба замерли на мгновение, привыкая к новым ощущениям, к этому невероятному чувству единения. — Ты такая тесная, — выдохнул Демир, его голос был хриплым от удовольствия. — Такая горячая. Такая совершенная. Зеррин не могла говорить. Ощущение его внутри неё было слишком интенсивным, слишком всепоглощающим. Она могла только кивнуть, её глаза встретились с его глазами, пытаясь передать без слов то, что она чувствовала. Каждое его движение посылало волны удовольствия по её телу, и вскоре Зеррин начала двигаться навстречу, ее бедра подстраивались под его ритм, её тело требовало большего. Они нашли общий темп, их тела двигались в идеальной синхронности, словно танцуя танец старый как мир. Демир продолжал целовать её — губы, шею, плечи, грудь, шепча её имя, как молитву, как заклинание. Его руки были везде — на её бедрах, направляя движения, на ее груди, лаская, на её лице, удерживая её взгляд, заставляя смотреть ему в глаза, делясь этим моментом, этой связью, этим единением. Зеррин чувствовала, как напряжение внутри неё снова нарастает, как она приближается к новому пику с каждым толчком, с каждым движением. Её тело горело, каждый нерв, каждая клеточка пела от удовольствия. Демир, кажется, чувствовал это тоже, потому что его движения стали более настойчивыми, более глубокими, более ритмичными. Его рука скользнула между их телами, находя её клитор, и когда его пальцы начали двигаться в такт с его толчками, Зеррин не смогла сдержать крик. — Демир, — выдохнула она, чувствуя, как мир вокруг начинает расплываться, как удовольствие нарастает до почти невыносимого уровня. — Я почти... я сейчас... — Я знаю, — прошептал он ей в губы, его собственное дыхание было тяжелым, прерывистым. — Я с тобой. Эти слова, произнесенные с такой искренностью, с таким чувством, в сочетании с его ласками, толкнули её через край. Зеррин выкрикнула его имя, её тело содрогнулось от волн удовольствия, таких интенсивных, таких всепоглощающих, что на мгновение она потеряла связь с реальностью. Всё исчезло — кухня, дом, весь мир — остались только она и Демир, соединенные этим моментом, этим опытом, этим чувством. Демир продолжал двигаться, продлевая её наслаждение, наблюдая за её лицом с выражением чистого восторга. Но вскоре его собственный контроль начал ослабевать. Его движения стали более быстрыми, более хаотичными, его дыхание — более тяжелым. С глухим стоном, в котором Зеррин услышала своё имя, он достиг пика, его тело напряглось, а затем расслабилось. Они остались так на несколько минут — Зеррин сидела на столешнице, её ноги всё ещё обвивали его талию, его лоб прижимался к её лбу, их дыхание смешивалось, их сердца бились в унисон. Они не говорили, не двигались, просто существовали в этом моменте, в этом пространстве, где не было ни прошлого, ни будущего, только настоящее, только они двое. — Это было... — начала Зеррин, когда способность говорить вернулась к ней, но слова подвели её. — Да, — согласился Демир, понимая без слов, как он всегда, казалось, понимал ее. — Это было. Он мягко поцеловал её, его руки нежно поглаживали её спину, плечи, волосы, словно он не мог насытиться прикосновением к ней, словно каждый сантиметр ее кожи был драгоценностью, которую он хотел запомнить кончиками пальцев. Затем он осторожно отстранился, помогая ей спрыгнуть со столешницы. Её ноги были немного неустойчивы, словно она забыла, как стоять, как двигаться отдельно от него, и Демир поддержал её, обнимая за талию. — Ты в порядке? — спросил он с беспокойством, изучая её лицо в поисках признаков дискомфорта или сожаления. — Более чем, — улыбнулась Зеррин, прижимаясь к его груди, чувствуя, как его сердце постепенно возвращается к нормальному ритму. — Просто... ноги как желе. И я не уверена, что смогу ходить нормально в ближайшее время. Демир усмехнулся, его глаза были полны тепла, нежности и чего-то еще, что Зеррин не решалась назвать, но что заставляло ее сердце биться быстрее, что заставляло что-то внутри неё расцветать, раскрываться, как цветок под лучами солнца. — Тогда позволь мне помочь, — сказал он, подхватывая её на руки одним плавным движением. Зеррин вскрикнула от неожиданности, ее руки автоматически обвились вокруг его шеи, цепляясь за него. — Куда ты меня несешь? — спросила она, прижимаясь к его груди, чувствуя его силу, его тепло, его защиту. — В спальню, — ответил Демир, направляясь к лестнице уверенным шагом. — Если ты не возражаешь, конечно. Мне кажется, мы заслужили более комфортную поверхность, чем кухонная столешница. И, кроме того, я еще не закончил с тобой. Последние слова были произнесены с такой смесью желания и нежности, с таким обещанием новых открытий, новых ощущений, что Зеррин почувствовала, как внутри неё снова зарождается желание, несмотря на только что пережитое. — Не возражаю, — улыбнулась она, прижимаясь губами к его шее, чувствуя, как учащается его пульс от этого простого прикосновения. — Но только если ты останешься со мной. Не только сегодня. Не только сейчас. Всегда. Демир остановился на полпути к лестнице, его глаза встретились с её глазами, и в них было столько эмоций, столько чувств, что у Зеррин перехватило дыхание. Надежда, желание, нежность, забота, защита, обещание, и что-то еще, что она всё еще боялась назвать, но что заставляло ее сердце петь, её душу — раскрываться, её тело — стремиться к нему. — Я никуда не собираюсь уходить, — сказал он тихо, его голос был полон такой искренности, такой уверенности, что Зеррин не могла не поверить ему. — Никогда. И Зеррин поверила ему. Полностью, безоговорочно. Впервые с тех пор, как она переступила порог этого дома, она чувствовала, что нашла своё место. Свой дом. Своего человека. В объятиях Демира, в его глазах, в его прикосновениях она нашла то, что даже не знала, что искала — понимание, принятие, страсть. И что-то еще, что они оба пока не решались назвать вслух, но что росло с каждым днем, с каждым разговором, с каждым взглядом. С каждым вдохом и выдохом. С каждым общим ударом сердца. Воскресное утро встретило их золотистыми лучами, пробивающимися сквозь неплотно задвинутые шторы, рисуя на стенах спальни причудливые узоры. Зеррин проснулась первой, чувствуя тяжесть руки Демира на своей талии. Его пальцы во сне слегка подрагивали, словно даже в царстве сновидений он боялся отпустить её. Она лежала, боясь пошевелиться, боясь даже дышать слишком глубоко, чтобы не нарушить этот хрупкий момент совершенного покоя. Его дыхание, ровное и глубокое, легким теплом касалось её затылка, завитки волос чуть колыхались от каждого выдоха, создавая ощущение защищенности, которого она раньше не испытывала. Прошедшая ночь оставила в её теле приятную усталость и чувство удовлетворения, но еще больше — странное, непривычное чувство правильности происходящего. Словно все события её жизни вели именно к этому моменту, к этому человеку, к этим объятиям. Зеррин осторожно повернулась в кольце его рук, стараясь не разбудить. Матрас тихонько скрипнул под ней, и она замерла, затаив дыхание, но Демир лишь сонно вздохнул, притянув её еще ближе к своей груди. В утреннем свете он выглядел моложе, почти уязвимым — черты лица смягчились во сне, вечная складка между бровями разгладилась, губы слегка приоткрылись. Она позволила себе рассматривать его — длинные ресницы, которыми могла бы гордиться любая женщина, отбрасывали тени на скулы; чуть заметная щетина, проступившая за ночь, придавала ему особый шарм; выразительные брови, обычно сдвинутые в суровом выражении, сейчас расслабленно изогнуты; мягкий изгиб губ, которые еще несколько часов назад исследовали каждый сантиметр её тела с таким благоговением. Зеррин не удержалась и легонько коснулась кончиком пальца маленького шрама у его виска, о происхождении которого она еще не успела спросить. От этого невесомого прикосновения Демир слегка поморщил нос, как ребенок, и это было настолько неожиданно мило, что Зеррин почувствовала, как сердце сжимается от нежности. Демир пошевелился, его ресницы дрогнули, и он медленно открыл глаза, встречая ее взгляд. Несколько секунд он просто смотрел на неё, моргая сонно и растерянно, словно пытаясь убедиться, что она не сон, не плод его воображения. В его взгляде читалось столько недоверчивого счастья, что у Зеррин перехватило дыхание. Затем на его губах появилась улыбка — сонная, расслабленная, совершенно не похожая на его обычные сдержанные улыбки. Словно летний рассвет после долгой зимы. — Доброе утро, — произнес он, его голос был хриплым от сна и еще чего-то, что заставило её щеки покрыться румянцем. — Доброе, — ответила Зеррин, не в силах сдержать ответную улыбку, которая, казалось, родилась где-то глубоко в сердце и поднялась к губам помимо её воли. — Хорошо спалось? — Лучше, чем когда-либо, — Демир протянул руку, заправляя непослушную прядь волос ей за ухо. Его пальцы задержались у её щеки, чуть поглаживая, словно он не мог поверить в реальность ее кожи под своими пальцами. В его глазах промелькнул озорной огонек, и Зеррин почувствовала, как краска приливает к щекам от воспоминаний о том, чем они занимались вместо сна. Она опустила глаза, внезапно смущенная, и заметила на шее Демира небольшой красноватый след — метку, оставленную ею в порыве страсти. Смущение только усилилось, но вместе с тем она ощутила странную гордость — этот мужчина, такой сильный и сдержанный, позволил ей пометить себя, открылся перед ней, стал уязвимым в её руках. — Ты не жалеешь об этом? — спросила она, внезапно ощутив укол неуверенности. Ей показалось, что она видит в его глазах собственное отражение — такое же уязвимое, такое же неуверенное. Демир нахмурился, его пальцы нежно коснулись ее подбородка, заставляя посмотреть ему в глаза.. — О чем именно? — его голос стал мягче, интимнее. — О том, что проснулся рядом с самой красивой женщиной, которую когда-либо встречал? — он наклонился, его губы почти касаясь ее губ, его дыхание смешивалось с её дыханием. — Нет, Зеррин. Я не жалею ни об одной секунде. Он поцеловал её — нежно, неторопливо, без требовательности прошлой ночи, но с не меньшей глубиной чувств. Его губы были теплыми, чуть шершавыми, они двигались на её губах с такой бережностью, словно она была чем-то драгоценным, хрупким. Зеррин ответила на поцелуй, её рука скользнула по его груди, чувствуя, как сердце под её ладонью начинает биться быстрее. Стук его сердца под её пальцами казался самой интимной из мелодий — уязвимый, честный, настоящий. Когда они наконец оторвались друг от друга, лицо Демира осветилось улыбкой, которую Зеррин раньше не видела — открытой, почти мальчишеской. — У тебя ямочки, — заметила она с удивлением, дотрагиваясь до его щеки. — Я никогда раньше не видела, чтобы ты так улыбался. Демир на мгновение смутился, и это было настолько очаровательно, что Зеррин не удержалась и снова поцеловала его, просто потому что могла, потому что имела право. — Можно задать вопрос? — прошептала она, когда они наконец оторвались друг от друга, их лбы всё еще соприкасались, создавая маленький уютный мирок из двух человек. — Все, что угодно, — ответил Демир, его пальцы лениво перебирали её волосы, и от этого простого жеста по коже Зеррин бежали мурашки. — Я весь внимание. Зеррин сделала глубокий вдох, внезапно чувствуя себя уязвимой. В дневном свете вопрос, который казался таким простым в её голове, вдруг стал казаться слишком значимым, слишком серьезным. — Могу я... могу я теперь спать здесь? С тобой? — она опустила глаза, не решаясь встретить его взгляд, ее пальцы нервно теребили край простыни. — Мне нравится засыпать в твоих объятиях. И просыпаться рядом с тобой. Чувствовать твое дыхание. Слушать, как бьется твое сердце. Её слова повисли в воздухе, и на мгновение Зеррин пожалела о своей смелости. Возможно, она слишком торопила события? Возможно, Демир предпочитал иметь личное пространство? Возможно... Но затем Демир приподнял её подбородок, заставляя посмотреть на него, и все "возможно" растаяли под теплом его взгляда. В его глазах было столько тепла, столько нежности, что у неё перехватило дыхание. Там не было ни тени сомнения, только чистая, неприкрытая радость. — Я бы очень этого хотел, — сказал он серьезно, почти торжественно, как будто давал клятву. Затем его голос смягчился, стал более уязвимым. — На самом деле, я собирался просить тебя о том же. Я... — он запнулся, словно подбирая слова, и на его щеках появился слабый румянец. — Я лучше сплю, когда ты рядом. Словно твое присутствие отгоняет кошмары. Зеррин почувствовала, как что-то сжимается в груди от этого признания. Она знала, что Демира часто мучили кошмары — эхо его прошлого, его потерь. Мысль о том, что она могла дать ему хоть немного покоя, наполняла её неожиданным счастьем, таким чистым и ярким, что на глаза навернулись слезы. — Эй, что такое? — Демир нежно стер большим пальцем слезинку, скатившуюся по её щеке. — Я сказал что-то не то? Зеррин покачала головой, сглатывая комок в горле: — Нет, наоборот. Я просто... — она не знала, как объяснить эмоции, переполнявшие её. — Я просто счастлива, что могу быть для тебя... безопасным местом. Как ты для меня. Глаза Демира потемнели от эмоций, его руки обхватили её лицо с такой нежностью, словно она была самым драгоценным сокровищем в мире: — Ты намного больше, чем безопасное место, Зеррин, — сказал он тихо, его голос дрогнул на её имени. — Ты мой дом. Эти три простых слова, произнесенные с такой искренностью, заставили что-то внутри Зеррин растаять окончательно. Она не знала, что ответить, как выразить все чувства, бушующие внутри, поэтому просто прижалась к нему, обнимая так крепко, как только могла. — Тогда решено, — сказала она наконец, улыбаясь сквозь непролитые слезы. — Я переселяюсь к тебе. В смысле, переношу свои вещи. В твою комнату. Нашу комнату. Она запуталась в словах, внезапно смутившись, и Демир засмеялся — тихо, нежно, без малейшего намека на насмешку. — Звучит как идеальный план, — он притянул её ближе, целуя в макушку, вдыхая аромат её волос. — И первым пунктом этого плана будет... оставаться в постели как можно дольше. Его руки скользнули по её спине, притягивая ближе, их тела соприкоснулись по всей длине, создавая восхитительное ощущение тепла и близости. Она чувствовала его сердцебиение напротив своей груди, ритмичное, сильное, успокаивающее. Зеррин чувствовала, как внутри снова просыпается желание, несмотря на усталость после ночи. — Разве ты не должен вставать рано даже в воскресенье? — спросила она, пытаясь сохранить ясность мысли, пока его губы прокладывали дорожку нежных поцелуев вдоль её шеи. Ее пальцы запутались в его волосах, таких мягких, таких шелковистых под ее прикосновением. — Ммм, обычно да, — пробормотал Демир между поцелуями, его голос стал ниже, глубже. — Но сегодня... особенный случай. Его ладонь скользнула вверх по её руке, оставляя за собой дорожку мурашек, затем мягко обхватила её запястье. Он поднес её руку к губам, целуя внутреннюю сторону запястья там, где бился пульс. Этот жест, такой простой и в то же время такой интимный, заставил Зеррин задохнуться от нежности. Его руки уже начали исследовать контуры её тела, когда громкий стук в дверь заставил их обоих вздрогнуть. — Господин Демир? — послышался голос Фериде из-за двери, сопровождаемый деликатным, но настойчивым стуком. — Уже почти девять. Вы не заболели? Зеррин застыла, словно пойманный в луче света олень, её глаза расширились от внезапной паники. Румянец мгновенно покинул её щеки, сменяясь бледностью, а затем — ярким багрянцем. Демир с изумлением наблюдал, как она, секунду назад расслабленно лежавшая в его объятиях, преобразилась в воплощение чистого ужаса. С проворством, которого он от неё совершенно не ожидал, Зеррин вскочила с кровати одним стремительным движением, прихватив простыню, которая эффектно развевалась за ней, как плащ сказочной принцессы, спасающейся от дракона. Она метнулась через комнату, едва не сбив прикроватную лампу, и исчезла за большим платяным шкафом. По пути она зацепилась ногой за край персидского ковра, слегка споткнулась, и едва не растянулась на полу, с трудом восстановив равновесие в последний момент. Этот панический маневр, напоминающий кадры из комедийного фильма, заставил Демира прикусить щеку изнутри, чтобы не расхохотаться в голос. Он приподнялся на локтях, простыня соскользнула до талии, обнажая грудь. Его глаза, обычно серьезные, сейчас искрились плохо скрываемым весельем, а уголки губ предательски подрагивали. — Зеррин? — прошептал он, пытаясь контролировать дрожь в голосе, вызванную подступающим смехом. — Что ты делаешь? Из-за шкафа донеслось приглушенное шипение, похожее на рассерженное "Тсс!" и какой-то подозрительный шорох, словно она пыталась найти более удобное положение в своем импровизированном укрытии. Демир отчетливо услышал, как ее локоть ударился о стену, за чем последовало еле слышное "Ай!" и еще один шорох. — Господин Демир? — снова позвала Фериде, её голос звучал уже более обеспокоенно. — С вами всё в порядке? Вы там? Демир откашлялся, стараясь придать своему голосу обычный деловой тон, и не выдать того, что на его лице расплывалась широкая улыбка: — Да, Фериде, я здесь, — ответил он, не отрывая взгляда от шкафа, за которым скрывалась Зеррин. Через щель между шкафом и стеной он мог видеть кончики её пальцев на ногах, которые подергивались от напряжения. — Я... я просто проспал. Всё в полном порядке. Он прикусил щеку еще сильнее, когда заметил, как эти пальцы исчезли, словно Зеррин поняла, что они могут выдать её местоположение, и поспешно поджала ноги. — Хорошо, — в голосе Фериде слышалось облегчение. — Завтрак будет готов через полчаса. Может быть, принести его сюда, наверх? — Нет, спасибо, я спущусь, — поспешно ответил Демир, борясь с желанием рассмеяться, когда увидел, как из-за шкафа показались и тут же снова спрятались кончики пальцев Зеррин, теперь уже рук. Они дернулись, словно в отчаянной попытке спрятаться еще глубже в явно недостаточно глубокое пространство. — Не беспокойтесь. — Как скажете, господин, — ответила Фериде с профессиональной невозмутимостью. Затем, после короткой паузы, она добавила: — Госпожа Зеррин тоже еще не спускалась. Мне проверить, всё ли с ней в порядке? Вопрос повис в воздухе, наполняя комнату внезапным напряжением. Демир увидел, как пальцы за шкафом замерли, словно Зеррин перестала дышать. А затем, к его величайшему изумлению и безграничному внутреннему веселью, послышался приглушенный чих — такой тихий, что его вряд ли можно было услышать за дверью, но в тишине спальни он прозвучал отчетливо, как выстрел. Вслед за этим раздался еще один шорох и тихое, полное отчаяния "Ой!" — видимо, Зеррин поспешно прикрыла рот руками, осознав свою оплошность. Демир крепко закусил губу, его плечи заметно тряслись от беззвучного смеха. Он прижал ладонь ко рту, пытаясь сохранить хоть какое-то подобие серьезности. — Нет-нет, совершенно нет необходимости, — поспешно ответил он, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и невозмутимо, что стоило ему неимоверных усилий. — Она... эмм... она говорила вчера, что хочет поспать подольше сегодня. Не стоит её беспокоить. Последовала короткая пауза, и Демир мог поклясться, что слышал в этой тишине понимающую улыбку Фериде. — Понятно, — в голосе экономки промелькнула едва уловимая нотка, которая заставила Демира всерьез задуматься, не догадывается ли она о реальном положении дел. В конце концов, Фериде служила в этом доме много лет и наверняка видела все его секреты. — Тогда до завтрака, господин Демир. Не буду больше вас... беспокоить. В последнем слове Демиру почудился легкий оттенок веселья, но он был слишком занят сдерживанием собственного смеха, чтобы размышлять об этом. Послышались удаляющиеся шаги, которые становились все тише, пока совсем не стихли. Только тогда Зеррин осторожно, словно опасаясь, что Фериде все еще может скрываться за дверью, выглянула из-за шкафа. Сначала показалась только её голова — растрепанные волосы, в которых запутался небольшой пушистый комочек пыли, напоминающий крошечное перекати-поле; затем появились плечи, все еще завернутые в простыню, которую она прижимала к груди как последний оплот достоинства. Её вид был поистине комичным — волосы торчали во все стороны, на левой щеке отчетливо виднелся отпечаток от пыли, лицо пылало таким ярким румянцем, что, казалось, еще немного — и от него можно будет прикуривать, а в глазах читалась странная смесь смущения, облегчения и осознания собственной нелепости. — Что это было? — спросил Демир, уже не в силах сдерживать смех, который наконец вырвался из его груди громким, раскатистым звуком. — Боже мой, Зеррин, ты едва не выдала себя с этим чихом! Что дальше? Он откинулся на подушки, все еще смеясь, и этот звук — открытый, искренний, совершенно не свойственный обычно сдержанному Демиру — заполнил комнату, делая атмосферу еще более уютной и интимной. — Я запаниковала! — воскликнула Зеррин, делая несколько неуверенных шагов обратно к кровати, всё ещё крепко прижимая к себе простыню. Её лицо выражало странную смесь смущения, возмущения и зарождающегося понимания комичности ситуации. — Там ужасно пыльно, между прочим! И я... я просто не хотела, чтобы она застала нас... ну, ты понимаешь. Она сделала неопределенный жест рукой, который, видимо, должен был охватить все события прошлой ночи, и вдруг, словно только сейчас осознав свою наготу под тонкой простыней, опустила глаза. Её щеки, казалось, стали еще краснее, что было поистине удивительным достижением, учитывая их предыдущий оттенок. Этот внезапный приступ скромности был особенно забавным, учитывая всё, что они делали прошлой ночью. Демир перестал смеяться, но улыбка не покидала его лица. Он приподнял бровь, наблюдая за её смущением с нежным весельем и нескрываемым обожанием: — Зеррин, — сказал он медленно, словно объясняя что-то очевидное маленькому ребенку, но в его голосе не было ни капли снисходительности, только искреннее тепло и веселье. — Позволь напомнить тебе один небольшой, но весьма существенный факт: мы женаты. Зеррин замерла, её глаза расширились, словно эта мысль только сейчас пришла ей в голову. На её лице отразилась целая гамма эмоций: сначала недоумение, затем осознание, затем чистое, неприкрытое смущение, и наконец — облегчение и веселье. — Женаты, — повторила она, словно пробуя слово на вкус. — Мы женаты. — Да, — кивнул Демир, его улыбка стала шире. — У нас даже есть официальный документ, подтверждающий этот факт. С печатями и подписями. — Мы муж и жена, — продолжила Зеррин, словно эта мысль только сейчас начала по-настоящему доходить до неё. — И мы спим в одной постели. — Обычно именно так и поступают супружеские пары, — подтвердил Демир, его глаза искрились весельем. — И никто, включая Фериде, не будет шокирован, обнаружив нас вместе. Фактически, я уверен, что она была бы гораздо больше возмущена если бы мы продолжали спать в разных комнатах. Зеррин издала стон, в котором смешались смущение и смех, и закрыла лицо руками, выпуская простыню, которая соскользнула до талии, обнажая её грудь. Она, казалось, даже не заметила этого, слишком поглощенная осознанием собственной глупости. — О боже, я совсем забыла! Я действительно забыла, что мы женаты! — она опустилась на край кровати, её плечи тряслись от смеха. Демир подвинулся ближе, мягко убирая её руки от лица: — Эй, посмотри на меня, — сказал он, и когда она подняла глаза, в его взгляде было столько нежности, что у Зеррин перехватило дыхание. — Ничего странного. Всё это еще ново для нас. Зеррин подняла взгляд, и её смех постепенно затих, сменяясь чем-то более мягким, более уязвимым, более искренним. — Я просто... это всё еще кажется нереальным, знаешь? — призналась она тихо. — Ты и я, вместе. По-настоящему вместе. Её голос слегка дрогнул на последних словах, и Демир почувствовал, как что-то сжимается в его груди от этой неприкрытой искренности. Он протянул руку, мягко привлекая её к себе, и Зеррин не сопротивлялась, позволяя уложить себя рядом с ним на подушки. Демир притянул её ближе, обнимая за плечи, и она уткнулась лицом в изгиб его шеи, вдыхая его запах — теплый, мужской, с нотками сандала и чего-то, что было только его собственным ароматом. Аромат, который уже стал для неё синонимом дома, безопасности и принятия. — Должен признать, мне тоже иногда приходится напоминать себе об этом, — сказал он, целуя её в висок, его голос был мягким, с неожиданной ноткой уязвимости, которую он обычно тщательно скрывал от всего мира. — Что эта удивительная, умная, смелая женщина действительно моя жена, а не просто сон, который рассеется с первыми лучами солнца. Он отстранился, заправляя прядь волос ей за ухо, его пальцы задержались на ее щеке: — У тебя пыль, — сказал он с улыбкой, смахивая крошечное пылинки с её щеки. — И кое-что в волосах. Он осторожно извлек пушинку из её волос, показывая ей: — Думаю, мне нужно почаще убираться за шкафом, если это теперь твоё любимое место для пряток. Зеррин фыркнула, шутливо толкая его в плечо: — Очень смешно, — сказала она, но её глаза тоже смеялись. — Я просто... я не привыкла еще ко всему этому. Кажется, мне нужно время, чтобы осознать, что я действительно имею право быть здесь. Демир взял её руку, переплетая их пальцы: — У нас есть всё время мира, — сказал он тихо. — И я буду каждый день напоминать тебе, что ты имеешь на это право. Что ты принадлежишь этому месту. Мне. Последнее слово он произнес с особой нежностью, и Зеррин почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она подняла взгляд, в её глазах светилась нежность, смешанная с игривым вызовом: — А ты мне? — спросила она, наклоняя голову. — Всегда, — ответил Демир без тени колебания, его глаза встретились с её глазами в молчаливом обещании. — С первой встречи, хотя я не сразу это осознал. Зеррин улыбнулась, её сердце наполнялось тем чувством, которому она пока не решалась дать имя, но которое становилось всё сильнее с каждым мгновением, проведенным с этим человеком. Они снова поцеловались, но на этот раз поцелуй был легким, игривым, полным обещания дня, который они проведут вместе. Дня, который будет первым из многих. Первым днем их настоящей, общей жизни. И это была самая прекрасная мысль, которую Зеррин могла только вообразить. — Итак, — сказал Демир, отстраняясь, — у нас есть полчаса до завтрака. Чем бы нам заняться? Его тон был невинным, но глаза выдавали его мысли. Зеррин игриво шлепнула его по руке: — Нет, Демир . Если мы начнем сейчас, то точно не спустимся к завтраку, и Фериде действительно придет проверять, всё ли с нами в порядке, — она встала, натягивая на себя его футболку, которая доходила ей почти до середины бедра. — Кроме того, я должна вернуться в свою комнату и переодеться. Не могу же я спуститься в таком виде. Демир откинулся на подушки, наблюдая, как она собирает свою одежду, разбросанную по комнате: — Жаль, — сказал он с притворным разочарованием. — Тебе очень идет моя футболка. Зеррин улыбнулась ему через плечо: — Возможно, я буду заимствовать их чаще, раз тебе нравится, — она наклонилась, чтобы поцеловать его в щеку. — Увидимся за завтраком. — Увидимся, — ответил Демир, наблюдая, как она ускользает за дверь. Оставшись один, он упал обратно на подушки, улыбаясь потолку. Никогда еще его спальня не казалась такой теплой, такой наполненной жизнью. Никогда еще он сам не чувствовал себя таким... счастливым.