Холодная война

Тишина может быть оружием. Зеррин поняла это на третий день полного молчания между ней и Демиром. Слова, не произнесенные вслух, повисали в воздухе особняка тяжелыми, невидимыми облаками. Даже Фериде ходила на цыпочках, словно боясь потревожить эту звенящую пустоту, образовавшуюся между хозяином дома и его... Зеррин предпочитала последнее определение. Враг — это просто и понятно. Никакой двусмысленности, никаких смущающих чувств. Только чистая, кристальная неприязнь. Утром она специально просыпалась раньше, чтобы избежать совместного завтрака. Фериде, вздыхая, приносила ей чай и тосты в комнату. Весь день Зеррин проводила либо в саду, либо в маленькой библиотеке на втором этаже — местах, которые Демир обычно не посещал. А когда случайные встречи все же происходили в коридорах или гостиной, она проходила мимо него, как мимо предмета мебели — не удостаивая ни взглядом, ни словом. Эта тактика, как ни странно, действовала на Демира сильнее, чем все предыдущие колкости и сарказм. Зеррин замечала, как его скулы напрягаются, когда она проходит мимо, не отвечая на приветствие. Как сжимаются его пальцы, когда она демонстративно покидает комнату при его появлении. Как темнеют его глаза, когда она обращается с вопросом к Фериде, хотя он стоит рядом. Это была маленькая, мелочная месть, но она приносила удовлетворение. По крайней мере, так Зеррин убеждала себя. В своей комнате, перед зеркалом, расчесывая длинные темные волосы, она часто вела воображаемые диалоги с Демиром. Говорила ему все, что накопилось на душе — о его манипуляциях, о несправедливости, о том, как он использовал ее. Иногда эти монологи заканчивались слезами, иногда — яростным стуком расчески по туалетному столику. Но чаще всего — странным, щемящим чувством в груди, которое она отказывалась называть. Демир, в свою очередь, переживал молчание Зеррин иначе. Внешне он сохранял невозмутимость, лишь изредка выдавая раздражение резким движением или слишком сильным ударом кулака по столу. Но внутри него бушевала настоящая буря. Он привык к ее колкостям, к постоянным словесным перепалкам, к искрам, летящим от каждого их столкновения. Это вошло в его жизнь так естественно, что теперь, когда Зеррин замолчала, он чувствовал себя странно обделенным, словно у него отняли что-то важное. В кабинете, среди документов и деловых звонков, он часто ловил себя на мысли, что прислушивается — не раздадутся ли легкие шаги Зеррин в коридоре? Не донесется ли ее голос из сада? Это его злило и озадачивало одновременно. Почему ее молчание так действовало на него? Почему ее отсутствие ощущалось физически, как пустота в собственном доме? Фериде, наблюдая за этой странной холодной войной, только качала головой. Один раз она осмелилась заметить: — Может, стоит первым сделать шаг к примирению? Девочка страдает. Демир тогда посмотрел на нее так, что пожилая женщина невольно отступила. — Она упрямая и инфантильная, — процедил он. — Если хочет играть в молчанку, пусть играет. Меня это не касается. Но его задевало. Сильнее, чем он готов был признать В один из дней Демир сидел в своем кабинете, уставившись в экран ноутбука, где курсор уже пятнадцать минут мигал в одном и том же месте незаконченного письма. Он прочитал одну и ту же строчку раз десять, но смысл упорно ускользал. Черт. Он откинулся в кресле, потирая виски. Что с ним происходит? Демир, человек, способный проводить переговоры на миллионы, не теряя концентрации даже под дулом пистолета, не может сосредоточиться на простом деловом письме. И все из-за чего? Из-за того, что какая-то девчонка решила поиграть в молчанку? —Ей все равно. Мне тоже все равно. Это просто... непривычно. Он встал, прошелся по кабинету. Остановился у окна, глядя в сад. Обычно в это время Зеррин сидела там с книгой, поджав ноги на садовой скамейке. Иногда она засыпала, и ветер играл ее волосами, а солнечные блики... Демир резко отвернулся от окна и со всей силы ударил кулаком по столу. Стакан с ручками подпрыгнул и опрокинулся, рассыпая содержимое по полированной поверхности. — Прекрасно. Просто прекрасно, — пробормотал он, собирая ручки. Проблема была в тишине. Да, именно в этом. Он просто привык к звукам — к ее шагам по лестнице (она всегда пропускала третью ступеньку снизу), к звяканью чашек на кухне (она пила чай в немыслимых количествах). "Демир, кто вообще расставляет книги по размеру, а не по алфавиту?" "Нормальные люди, которые ценят эстетику." "Эстетику? Это обсессивно-компульсивное расстройство!" Он поймал себя на том, что улыбается воспоминанию, и тут же нахмурился. Это просто... мышечная память. Да. Лицевые мышцы привыкли к определенным реакциям. Телефон зазвонил, вырывая из размышлений. — Байбарс слушает. — Демир, ты сегодня придешь? — голос Октая, его тренера по боксу. — Ты пропустил две тренировки. Бокс. Да, именно это ему сейчас нужно. Что-то, по чему можно бить, не опасаясь последствий. — Буду через полчаса. Поднимаясь наверх переодеться, Демир прошел мимо комнаты Зеррин. Дверь была приоткрыта, и он невольно замедлил шаг. Она сидела у окна, уткнувшись в телефон. Наверное, переписывалась с ним. С Каей. Что-то кольнуло в груди. Несварение, решил Демир. Не стоило есть острое на обед. В своей комнате он переоделся в черную рубашку (Зеррин как-то сказала, что черный делает его похожим на гробовщика, и с тех пор он носил черное назло) и попытался причесаться. Волосы, как обычно, не слушались. Еще одна вещь, над которой она смеялась. "У тебя что, личная война с расческой?" "У меня личная война со всем миром, если ты не заметила." "О, я заметила. Но начинать с собственных волос — это мелковато даже для тебя." Демир швырнул расческу в ящик. К черту. Пусть торчат как хотят. Спускаясь вниз, он услышал звук льющейся воды на кухне. Зеррин готовила чай. Раньше она всегда спрашивала из вежливости, не хочет ли он тоже. Он всегда отказывался (предпочитал кофе), но ей это не мешало спрашивать снова и снова. Сегодня она не спросила. И отлично. Меньше лишних разговоров. Он прошел мимо кухни, стараясь ступать громче обычного. Краем глаза заметил, как она обернулась, но тут же отвернулась обратно. У входной двери Демир остановился, поправляя манжеты. Может, стоит... Что стоит? Попрощаться? "Пока, дорогая, не скучай, вернусь к полуночи"? Не смеши себя,Демир. Он вышел, хлопнув дверью чуть сильнее необходимого. В машине, ожидая, пока прогреется двигатель, Демир достал телефон. Открыл чат с Зеррин. Последнее сообщение датировалось позавчерашним днем. Пальцы зависли над клавиатурой. Что написать? "Уехал буду поздно"? Звучит так, будто он отчитывается. "Не жди к ужину"? Слишком... семейно. В итоге он просто бросил телефон на пассажирское сиденье и выехал со двора. Всю дорогу до дома Демир поглядывал в зеркало заднего вида пытаясь привести мысли в порядок,сфокусироваться. Он резко затормозил на светофоре, едва не врезавшись в машину впереди. Сосредоточься, идиот. В спортзале было душно, пахло потом и кожей. Октай уже готовил ринг, проверяя канаты. Старый боксер с разбитым носом и руками, похожими на молотки, был единственным человеком, который мог говорить с Демиром прямо, не опасаясь последствий. — Наконец-то явился, — буркнул Октай, бросая ему перчатки. — Думал, ты совсем размяк в своем особняке. Демир поймал перчатки, стараясь сосредоточиться на привычных движениях. Размотать бинты, обмотать кисти, надеть перчатки. Ритуал, который обычно успокаивал. — Давай без разговоров, — бросил он, поднимаясь на ринг. — О, кто-то не в духе, — Октай надел лапы. — Что, жена достала? Демир нанес первый удар, вкладывая в него всю накопившуюся злость. — Я сказал — без разговоров. — Ага, значит, достала, — невозмутимо продолжил тренер, легко принимая удары. — Левой работай, левой! Что с тобой сегодня? Зеррин бы сказала, что я всегда бью правой, потому что не умею признавать, что бываю не прав. Мысль выбила его из ритма, и Октай тут же это заметил. — Голова не там! — рявкнул он. — Ты что, влюбился? — Молчи, — Демир усилил натиск, но удары выходили неточными, злыми. — Ох, попал в точку! — Октай ухмыльнулся. — Демир Байбарс,не может справиться с одной женщиной. Демир промахнулся, чуть не потеряв равновесие. — Она не... Это не то, что ты думаешь. Мы... это брак по расчету. — Конечно-конечно, — Октай показал комбинацию. — Давай, отрабатывай. И рассказывай, что там у вас. — Нечего рассказывать, — Демир выполнил серию ударов. — Она просто... молчит. — Молчит? — тренер присвистнул. — Это серьезно. Моя жена как-то молчала три дня. Худшие три дня в моей жизни. — И что ты сделал? — Купил ей серьги и извинился. Даже не помню, за что. — Я не буду извиняться, — Демир нанес особенно сильный удар. — Я ничего не сделал. — Ага, и моя стена дома тоже ничего не сделала, но жена на нее дуется, когда на меня злится. Несмотря на раздражение, Демир фыркнул. Октай всегда умел разрядить обстановку своими идиотскими сравнениями. — Знаешь, что самое странное? — он остановился, тяжело дыша. — Я привык к ее язвительности.А теперь... — А теперь тихо, и ты не знаешь, что делать, — закончил Октай. — Классика. Ты привык воевать, а она сменила тактику. — Это не война, — возразил Демир, стягивая перчатки. — Нет? А что тогда? Хороший вопрос. — Сделка, — наконец ответил он. — Просто деловая сделка. Октай смотрел на него с таким скептицизмом, что Демир отвел взгляд. — Деловая сделка, из-за которой ты лупишь по груше так, будто она тебе деньги должна? — Отстань. — Знаешь, что твоя проблема? — Октай сел на край ринга. — Ты думаешь, что все можно контролировать.Но женщины... они как вода. Чем сильнее сжимаешь, тем быстрее утекают сквозь пальцы. — Спасибо за урок философии, — Демир направился к раздевалке. — Эй, Демир! — окликнул его Октай. — Когда моя молчала, знаешь, что я понял? Что тишина ее была громче любых криков. Потому что когда женщина кричит — она еще борется. А когда молчит... — Что? — Значит, она приняла решение. Слова ударили сильнее любого удара на ринге. Демир застыл на мгновение, потом решительно тряхнул головой. — Ты не знаешь Зеррин. — Может быть, — пожал плечами Октай. — Но я знаю тебя. И вижу, что ты не просто злишься. Ты паникуешь. В раздевалке Демир долго стоял под душем, позволяя горячей воде смывать пот и напряжение. Паникует? Он? Абсурд. Но почему тогда ты проверяешь телефон каждые пять минут? Он действительно достал телефон, едва вытершись. Никаких сообщений. В соседнем ряду шкафчиков кто-то громко разговаривал по телефону: — ...говорю же, купи ей те духи, которые она хотела! Какая разница, сколько стоят? Жена же! Демир поморщился. Вот уж точно не его метод. Зеррин швырнула бы ему в лицо любой подарок, купленный из чувства вины. А может, дело не в вине? Может, ты просто хочешь увидеть, как она улыбнется? Он так резко захлопнул шкафчик, что несколько человек обернулись. Выходя из спортзала, Демир заметил цветочный магазин через дорогу. В витрине стояли белые розы — точно такие же, как в ее комнате в первый день. Нет. Это было бы... неправильно понято. Но ноги сами понесли его через дорогу. Колокольчик над дверью звякнул, и пожилая продавщица подняла голову. — Добрый вечер! Что-то особенное ищете? — Нет, — быстро ответил Демир. — То есть, да. Может быть. Женщина улыбнулась понимающе. — Для жены? Он кивнул, чувствуя себя идиотом. — Поссорились? — Нет. То есть... Это сложно. — Милый, за тридцать лет в этом магазине я видела все виды "сложно". Давайте подберем что-нибудь, что скажет то, что вы сказать не можете. Демир хотел возразить, что ему нечего говорить, что это просто... жест вежливости. Но вместо этого услышал собственный голос: — Она любит жасмин. И еще... смеется над тем, что я слишком серьезный. — О, тогда я знаю, что вам нужно. Пять минут спустя он выходил из магазина с букетом, чувствуя себя полным идиотом. Жасмин, белые розы и — к его изумлению — несколько ярко-желтых герберов. — Для баланса, — объяснила продавщица. — Чтобы показать, что вы можете быть не только серьезным. Зеррин умрет со смеху. Но вместо того чтобы выбросить букет в ближайшую урну, он осторожно положил его на заднее сиденье машины. В машине он включил радио, потом выключил. Тишина давила на барабанные перепонки. Он открыл окно, впуская ночной воздух. Город жил своей жизнью — огни, звуки, движение. А он чувствовал себя отрезанным от всего этого, словно смотрел фильм с выключенным звуком. Это абсурд. Я не могу скучать по человеку, который раздражает меня самим фактом своего существования. Но проблема была в том, что Зеррин не просто раздражала. Она... будоражила. Заставляла чувствовать. Злость, раздражение, веселье — неважно. Главное, что он чувствовал. А последние дни... Последние дни он чувствовал себя роботом. Встать, работать, есть, спать. Повторить. Подъезжая к дому, Демир заметил свет в окне гостиной. Она не спала. Почему-то от этой мысли стало легче. Он взял букет с заднего сиденья, на секунду замер. Может, оставить в машине? Нет, тогда цветы завянут. Может, выбросить? Тоже глупо. Просто отдай ей чертовы цветы и не делай из этого драму. Он тихо вошел в дом, пряча букет за спиной как провинившийся школьник. Из гостиной доносились приглушенные звуки телевизора. Демир остановился в дверях. Зеррин свернулась на диване, укутавшись в плед. На экране шел какой-то фильм. Судя по драматической музыке и слезам героини — мелодрама. Он терпеть не мог мелодрамы. Зеррин потянулась за кружкой на журнальном столике и замерла, заметив его. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Скажи что-нибудь, — приказал себе Демир. — Что угодно. "Почему не спишь?" "Что смотришь?" "Я принес тебе цветы, потому что веду себя как идиот?" Букет за спиной вдруг показался тяжелым, как гиря. Герберы, наверное, уже помялись от его железной хватки. Но Зеррин уже отвернулась обратно к экрану, подтянув плед повыше. Момент был упущен. Демир прошел на кухню, все еще сжимая букет. На столе стояла ваза — простая, стеклянная. Он машинально наполнил ее водой и поставил цветы, расправляя помятые лепестки. Завтра утром она их увидит. И наверняка скажет что-нибудь язвительное. Эта мысль почему-то его успокоила. Он отступил от вазы, рассматривая свою работу. Желтые герберы действительно выглядели нелепо. Слишком яркие, слишком жизнерадостные для его кухни из стали и стекла. Как и она сама в этом доме. Мысль была неожиданной и какой-то... правильной. Зеррин была как эти герберы — яркое пятно в его монохромном мире. Шейда любила лилии. Воспоминание пришло внезапно, но впервые за долгое время — без привычной боли. Просто факт из прошлого. Шейда любила лилии, а Зеррин — жасмин. И игнорирующая тебя Зеррин, живая и злая, почему-то была важнее всех воспоминаний. Черт. Он скучал по ней. По их перепалкам, по ее язвительным комментариям, по тому, как она закатывала глаза, когда он говорил что-то, что считала глупым. Это просто привычка, — в последний раз попытался убедить себя Демир. — Человек привыкает ко всему. Даже к раздражителям. Демир тяжело вздохнул и направился к лестнице. Завтра. Завтра он что-нибудь придумает. Спровоцирует ссору, скажет что-то особенно язвительное — что угодно, лишь бы вернуть их привычную динамику. Потому что ее молчание было хуже любых оскорблений. Поднимаясь по лестнице, он услышал, как выключился телевизор. Мягкие шаги направились к лестнице. Демир ускорил шаг, не желая еще одной неловкой встречи. В своей комнате он долго стоял у окна, глядя в темноту. Внизу в саду качались тени деревьев. Завтра он прикажет садовнику подстричь кусты. А еще завтра она найдет цветы на кухне. И наверняка скажет что-то вроде: "Герберы? Серьезно? Ты что, в детский сад собрался?" Демир криво усмехнулся, представляя ее возмущенное лицо. Завтра. Завтра все вернется на круги своя. Обязательно вернется. А если нет? Он отогнал эту мысль. Зеррин Албора была многим — упрямой, язвительной, невыносимой. Но она не была злопамятной. По крайней мере, он на это надеялся. На четвертый день молчаливого противостояния Зеррин решила, что простого игнорирования недостаточно. Демир слишком быстро адаптировался к ситуации, вернувшись к своему обычному распорядку. А она хотела, чтобы он мучился. Чтобы помнил, с кем имеет дело. План созрел, когда она наблюдала из окна библиотеки, как Демир выходит из дома с чашкой кофе — утренний ритуал, который он соблюдал неукоснительно. Он садился в кресло на террасе, разворачивал газету (в век цифровых технологий он упрямо предпочитал бумажную прессу) и медленно, со вкусом, пил свой черный кофе, крепкий, без сахара. Зеррин улыбнулась. Идеальная возможность. На следующее утро она встала еще раньше обычного. Кухня была пуста — Фериде еще не спустилась, а другие слуги занимались своими делами в других частях дома. Зеррин знала, что у нее есть примерно десять минут до того, как появится пожилая домоправительница. Кофеварка уже была подготовлена — Фериде всегда заправляла ее с вечера, чтобы утром просто нажать кнопку. Зеррин осторожно открыла контейнер с молотым кофе. Темные ароматные зерна пахли терпко и соблазнительно. Она на мгновение заколебалась — план казался детским и глупым. Может, это ниже ее достоинства? Но затем вспомнила высокомерный взгляд Демира, его холодное "ты для меня всегда была лишь инструментом", и решимость вернулась. Она достала из кармана маленький пакетик, который приготовила заранее, и осторожно высыпала его содержимое в кофе, быстро перемешав ложкой. Соль. Детская шалость, но эффективная. Демир обожал свой утренний кофе, и порча этого маленького удовольствия казалась идеальной местью. Зеррин быстро вернула все на место и покинула кухню так же тихо, как вошла. Она поднялась в библиотеку, откуда открывался прекрасный вид на террасу, и приготовилась наблюдать. Ровно в семь Демир появился на террасе с чашкой дымящегося кофе. Одетый в простую белую рубашку и темные брюки, с влажными после душа волосами, он выглядел свежим и собранным. Зеррин поймала себя на мысли, что даже в такой простой одежде он умудрялся выглядеть элегантно. Она тут же отругала себя за это предательское наблюдение. Демир сел в кресло, развернул газету и сделал первый глоток кофе. Реакция была мгновенной и восхитительной. Его лицо исказилось, он поперхнулся и выплюнул кофе, расплескав темную жидкость на белоснежную рубашку. Газета выпала из рук, и он вскочил, отбрасывая чашку, которая с грохотом упала на каменный пол террасы, разбиваясь на осколки. Зеррин зажала рот рукой, чтобы не рассмеяться вслух. Выражение лица Демира — смесь шока, отвращения и гнева — было бесценным. — Фериде! — его голос, полный ярости, разнесся по всему дому. — ФЕРИДЕ! Пожилая домоправительница выбежала на террасу, испуганно оглядываясь. — Что случилось, господин? — Кто приготовил этот кофе? — прорычал Демир, указывая на разбитую чашку. — Это... это несносно! Там соль вместо сахара! — Но вы всегда пьете кофе без сахара, господин, — растерянно ответила Фериде. — Я знаю! — Демир пытался оттереть пятно с рубашки, делая только хуже. — Кто-то специально испортил кофе! Его взгляд внезапно метнулся вверх, к окну библиотеки, и Зеррин едва успела отступить в тень. Сердце колотилось от адреналина и странного, почти детского возбуждения. Она чувствовала себя школьницей, подложившей кнопку на стул строгого учителя. — Зеррин, — прошипел Демир, и даже на расстоянии она могла видеть, как побелели его костяшки от сжатых кулаков. — Это ее рук дело. Фериде благоразумно промолчала, но ее взгляд был красноречивее слов. "Взрослые люди, а ведете себя как дети", — говорил этот взгляд. Фериде благоразумно промолчала, но ее взгляд был красноречивее слов. "Взрослые люди, а ведете себя как дети", — говорил этот взгляд. Демир, все еще бормоча проклятия, скрылся в доме, и Зеррин позволила себе тихо рассмеяться. Маленькая победа в большой войне. Ее радость была недолгой. Вечером того же дня, вернувшись в свою комнату после долгой прогулки по саду, Зеррин обнаружила, что все ее косметические средства — шампуни, кремы, лосьоны — оказались перемешаны. Крем для лица был в бутылке с шампунем, шампунь — в баночке для крема, а ее любимые духи, кажется, вообще исчезли. Она стояла посреди ванной, окруженная перепутанными бутылочками, и чувствовала, как закипает гнев. Это была уже не детская шалость, а настоящий акт вандализма. Ее косметика стоила немало, а некоторые средства были из лимитированных коллекций, которые больше не выпускались. — Демир! — прошипела она, сжимая в руке бутылку с шампунем, из которой сочился дорогой крем для лица. — Ты... ты... Слова не могли выразить ее возмущения. Она выскочила из комнаты и помчалась по коридору к кабинету Демира, забыв о своем обете молчания. Дверь кабинета была закрыта, но Зеррин, не задумываясь, распахнула ее без стука. Демир сидел за столом, просматривая какие-то документы. При ее появлении он поднял голову, и на его губах появилась легкая, самодовольная улыбка. — А, Зеррин, — произнес он спокойно, словно они расстались пять минут назад после приятной беседы. — Чем обязан такому... эмоциональному визиту? Она подлетела к столу и швырнула бутылку с шампунем прямо перед ним. Крем вытек на полированную поверхность, образуя белую лужицу. — Ты! — выдохнула Зеррин, дрожа от гнева. — Ты испортил все мои вещи! Демир невозмутимо достал платок и аккуратно промокнул крем со стола. — Не понимаю, о чем ты, — сказал он с фальшивым недоумением. — Разве мы не игнорируем друг друга? Или правила игры внезапно изменились? — Не притворяйся! — Зеррин сверкала глазами. — Я знаю, что это твоих рук дело. Кто еще мог... — Кто еще мог подсыпать соль в мой кофе? — перебил Демир, и его голос стал жестче. — Кто еще мог испортить мое утро и мою любимую рубашку? Они смотрели друг на друга через стол, и воздух между ними, казалось, вибрировал от напряжения. — Это была просто шутка, — наконец произнесла Зеррин, скрестив руки на груди. — А ты уничтожил мои вещи, которые стоят сотни... — Я возмещу ущерб, — небрежно махнул рукой Демир. — В отличие от некоторых, я могу себе это позволить. Этот намек на ее финансовую зависимость задел Зеррин за живое. — Не нужны мне твои деньги! — выпалила она. — Мне нужно, чтобы ты держался подальше от моих вещей. И от меня! — С удовольствием, — Демир откинулся на спинку кресла, изучая ее с нескрываемым интересом. — Как только ты прекратишь свои детские выходки и начнешь вести себя как взрослая. — Это я веду себя как ребенок? — возмутилась Зеррин. — А кто только что перемешал всю мою косметику из мести за чашку кофе? — Я просто ответил на твой уровне, — пожал плечами Демир. — Ты начала эту войну, Зеррин. Не жалуйся на последствия. Она задохнулась от возмущения. — Ты... ты невыносим! — А ты инфантильна, — парировал Демир. — И, к слову, нарушила свой обет молчания. Так что, я выиграл? Зеррин осознала, что он прав — она проиграла в этой игре. Не выдержала первой, сорвалась, пришла к нему с претензиями, нарушив свою клятву игнорировать его существование. — Это ничего не меняет, — упрямо произнесла она. — Я все равно не хочу иметь с тобой ничего общего. — Как скажешь, — Демир вернулся к своим документам, словно потеряв к ней интерес. — Только, будь добра, закрой дверь с той стороны. У некоторых из нас есть работа. Зеррин едва сдержалась, чтобы не хлопнуть дверью. Вместо этого она закрыла ее с преувеличенной осторожностью, что каким-то образом казалось еще более вызывающим. Вернувшись в свою комнату, она начала приводить в порядок косметику, спасая то, что еще можно было спасти. Работы было много, и это помогало отвлечься от кипящего внутри гнева. Как он смел? Как посмел ответить на ее невинную шутку таким... таким вандализмом? Однако где-то в глубине души Зеррин понимала, что сама спровоцировала этот конфликт. И что, как ни странно, она впервые за несколько дней почувствовала себя по-настоящему живой — в те минуты, когда кричала на Демира в его кабинете. Словно электрический разряд пробежал по ее телу, возвращая к жизни онемевшие от тоски и одиночества чувства. Эта мысль была неудобной, и она поспешила отогнать ее. Вместо этого Зеррин начала обдумывать свой следующий шаг в этой странной войне. Потому что одно она знала точно: последнее слово должно остаться за ней. Утро следующего дня выдалось дождливым. Серые тучи низко висели над садом, и капли барабанили по крыше с монотонной настойчивостью. Зеррин проснулась рано, разбуженная громом. Она лежала в постели, слушая шум дождя и думая о том, что делать дальше. Ответный удар Демира был чувствительным, но она не собиралась сдаваться. В конце концов, ей нечего терять — в отличие от него, с его идеальными костюмами, расписанными по минутам днями и педантичными привычками. "Педантичными привычками", — эта мысль зацепилась в ее сознании, разворачиваясь в целый план. Демир был невероятно организованным человеком. Его книги стояли в алфавитном порядке, его одежда была разложена по цветам, его документы всегда находились в идеальном порядке. Даже его зубная щетка, как заметила Зеррин, всегда лежала ровно параллельно краю раковины. Этот порядок можно было нарушить. И не просто нарушить — превратить в хаос. Решение пришло мгновенно. Зеррин быстро оделась и выскользнула из комнаты. Дом был тих — в такую погоду все предпочитали подольше оставаться в постели. Она проскользнула в кабинет Демира, который, она знала, сейчас был на утренней пробежке (даже дождь не мог нарушить его расписание). Кабинет встретил ее идеальным порядком. Документы аккуратно сложены на столе, книги выстроены на полках как солдаты на параде, даже карандаши в подставке выстроены по размеру. Зеррин огляделась, решая, с чего начать. Она не хотела ничего портить или ломать — это было бы слишком. Нет, она просто... перераспределит вещи. Изменит порядок. Внесет хаос в его идеально организованный мир. Она начала с книг. Вытаскивала их с полок и возвращала в совершенно другом порядке — вверх ногами, корешками внутрь, художественную литературу вперемешку с деловыми справочниками. Затем переместилась к столу. Поменяла местами ящики, перевернула бумаги, переставила все предметы. Работа заняла почти час, но результат стоил усилий. Кабинет выглядел так, словно через него прошел очень аккуратный, но настойчивый ураган. Все было на месте, но все было не так. Для обычного человека разница могла быть незаметной, но для такого перфекциониста, как Демир... Зеррин представила его лицо, когда он войдет и увидит этот творческий беспорядок, и не смогла сдержать улыбку. Это будет лучше, чем соленый кофе. Это будет настоящая пытка. Она уже собиралась уходить, когда ее взгляд упал на небольшую деревянную шкатулку, стоящую на боковом столике. Зеррин никогда не видела ее раньше — возможно, Демир обычно держал ее в сейфе или ящике. Любопытство взяло верх, и она осторожно открыла крышку. Внутри лежало кольцо. Старинное, с крупным рубином в центре и маленькими бриллиантами по ободку. Оно выглядело дорогим и каким-то особенным, не похожим на обычное ювелирное украшение. "Кольцо Шейды?" — пронеслось в голове Зеррин. То самое, о котором кричал Исмаил на приеме? Она осторожно взяла его в руки, рассматривая. На внутренней стороне ободка была гравировка — какие-то буквы, но не на языке, который она знала. Звук открывающейся входной двери заставил ее вздрогнуть. Демир вернулся с пробежки! Зеррин поспешно положила кольцо обратно в шкатулку, закрыла ее и бросилась к двери кабинета. Выглянув в коридор и убедившись, что путь свободен, она быстро проскользнула в сторону лестницы и поднялась в свою комнату. Сердце колотилось от адреналина и возбуждения. Она сделала это! Устроила Демиру настоящий сюрприз, который он не скоро забудет. И, что еще интереснее, обнаружила кольцо, которое могло быть ключом к загадке Шейды. Реакция Демира не заставила себя ждать. Через двадцать минут весь дом сотрясся от его рева: — ЗЕРРИН! Она сидела у себя в комнате, притворяясь увлеченной книгой, когда дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Демир, с мокрыми от дождя волосами, в спортивном костюме, с лицом, искаженным от ярости. — Ты, — процедил он, указывая на нее дрожащим от гнева пальцем. — Ты была в моем кабинете. Зеррин подняла глаза от книги с выражением полной невинности. — Прости? — произнесла она, словно не понимая, о чем речь. — Не играй со мной, — Демир сделал шаг в комнату, и вода с его волос капала на пол. — Ты перевернула все с ног на голову! Мои книги, документы, все! — О чем ты? — Зеррин закрыла книгу и положила ее на колени. — Я весь день была здесь, читала. — Лжешь, — его голос был низким, угрожающим. — Только ты могла устроить такой... такой... — Такой что? — невинно моргнула Зеррин. — Я действительно не понимаю, о чем ты. Демир смотрел на нее, и в его глазах бушевала настоящая буря. Зеррин почти физически ощущала его гнев, и это было... волнующе. Видеть, как трескается его обычная ледяная маска, как проступают настоящие, живые эмоции — это стоило риска быть пойманной. — Ты думаешь, это смешно? — спросил он, подходя ближе. — Превращать мой кабинет в хаос? Нарушать порядок вещей, к которым нельзя прикасаться? — Я не прикасалась ни к чему, — твердо сказала Зеррин, хотя внутри все сжалось. Он заметил, что она трогала шкатулку? — Но даже если бы и так, разве это не справедливая месть за мою косметику? Демир сжал кулаки, и на мгновение Зеррин подумала, что он действительно может ударить — не ее, конечно, но что-то рядом. Стену, дверь. Его ярость была почти осязаемой. Но затем, к ее удивлению, его лицо внезапно изменилось. Гнев не исчез, но к нему добавилось что-то еще... усталость? Разочарование? — Знаешь что, Зеррин? — тихо сказал он. — Я устал от этих игр. Ты хочешь войны? Получай. Но не удивляйся последствиям. С этими словами он развернулся и вышел, аккуратно закрыв за собой дверь — что почему-то пугало больше, чем если бы он хлопнул ею. Зеррин сидела, застыв, ее сердце колотилось как сумасшедшее. Что он имел в виду? Какие "последствия"? И почему, черт возьми, вместо торжества она чувствовала странное беспокойство? День прошел в напряженном ожидании. Зеррин постоянно оглядывалась, ожидая подвоха, но ничего не происходило. Демир, казалось, исчез из дома — его машина уехала вскоре после их утреннего столкновения, и он не вернулся к ужину. Фериде, которая принесла ей поднос с едой в комнату (Зеррин все еще избегала общих трапез), выглядела обеспокоенной. — Что случилось между вами? — спросила пожилая женщина, когда Зеррин поблагодарила за ужин. — Господин уехал в таком состоянии... Я давно не видела его таким разгневанным. — Мы... поспорили, — уклончиво ответила Зеррин. — Ничего серьезного. Фериде покачала головой. — Я знаю господина с детства, — сказала она тихо. — И поверь мне, когда он так спокоен в гневе — это опаснее всего. Будь осторожна, девочка. С этими словами она вышла, оставив Зеррин наедине с тревожными мыслями. Что задумал Демир? И почему предупреждение Фериде вызвало у нее не страх, а странное, почти болезненное любопытство? Ночь прошла беспокойно. Зеррин просыпалась от каждого шороха, ожидая какого-то подвоха. Но ничего не происходило. Демир так и не вернулся домой, по крайней мере, она не слышала звука его машины. Утро принесло неожиданный сюрприз. Когда Зеррин спустилась на кухню за чашкой чая (слишком рано даже для Фериде), она обнаружила на столе большую коробку, перевязанную лентой. К ней была прикреплена записка с ее именем, написанным твердым, угловатым почерком Демира. Зеррин осторожно приблизилась, словно коробка могла взорваться. Что это? Ловушка? Очередная месть? Она не представляла, чего ожидать от Демира в его нынешнем состоянии. После минутного колебания любопытство победило. Зеррин развязала ленту и открыла коробку. Внутри лежал полный комплект косметики — те же бренды, те же продукты, что были у нее, но все новое, нетронутое. И не только то, что было испорчено Демиром, но и многое другое — средства, о которых она мечтала, но не могла себе позволить. Духи, о которых она как-то вскользь упомянула, что они ей нравятся. Сыворотки, кремы, маски — все самое лучшее. В самом низу коробки лежал конверт. Зеррин открыла его с трепетом, не зная, чего ожидать. Внутри была короткая записка: "Извини за твою косметику. Надеюсь, это компенсирует ущерб. P.S. Это не означает перемирия. Д." Зеррин смотрела на записку, не веря своим глазам. Извинение? От Демира? Это было так... не в его стиле. И в то же время, типично для него — извиниться таким образом, через жест, а не напрямую, лицом к лицу. Она не знала, как реагировать. С одной стороны, подарок был щедрым, явно стоил намного больше, чем ее испорченная косметика. С другой — принять его означало бы своего рода капитуляцию в их холодной войне. Зеррин закрыла коробку и решительно задвинула ее обратно на то же место где она и была. Нет, она не примет это подношение. Не позволит ему думать, что все так просто — испортить ее вещи, а потом откупиться дорогими подарками. Словно она какая-то куртизанка, чье расположение можно купить за красивые флаконы и баночки. Однако маленький голосок внутри настойчиво напоминал, как прекрасно пахли те духи, как идеально подошел бы ей тот оттенок помады... Зеррин решительно заглушила этот голос. Принципы важнее косметики, даже самой дорогой. За завтраком она делала вид, что никакой коробки не было. Пила чай, читала книгу, полностью игнорируя вошедшего Демира. Он замер на пороге столовой, явно ожидая какой-то реакции, но Зеррин не удостоила его даже взглядом. — Доброе утро, — произнес он наконец, нарушая тишину. Зеррин перевернула страницу, не поднимая глаз. — Я вижу, ты получила мой подарок, — продолжил Демир, наливая себе кофе. — Надеюсь, он соответствует твоим... высоким стандартам. Тишина. Зеррин словно превратилась в статую, только пальцы, переворачивающие страницу, показывали, что она жива. — Значит, мы продолжаем игру в молчанку? — В голосе Демира промелькнуло раздражение. — Как по-детски. Зеррин наконец подняла глаза — холодные, отстраненные. — Прости, ты что-то сказал? — произнесла она с фальшивым удивлением. — Я не заметила, что здесь кто-то есть. Демир усмехнулся, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на обиду. — Значит, ты не приняла подарок. — Какой подарок? — Зеррин пожала плечами с деланным равнодушием. — Не помню, чтобы мне что-то дарили. Разве что мою собственную косметику испортили, но это вряд ли можно назвать подарком. — Я пытался извиниться, — процедил Демир, его пальцы сжались на ручке чашки. — Извинения принимают форму слов, а не дорогих подачек, — парировала Зеррин. — Но для этого нужно иметь мужество произнести "прости" глядя в глаза, а не прятаться. Демир смотрел на нее долго, оценивающе, словно видел впервые. — Знаешь, — наконец произнес он, — я начинаю думать, что в тебе больше гордости, чем здравого смысла. — А я начинаю думать, — ответила Зеррин, вставая из-за стола, — что в тебе больше самомнения, чем способности к искреннему раскаянию. Она направилась к двери, но голос Демира остановил ее: — Ты возвращаешь мой подарок? Зеррин обернулась, на ее губах играла холодная улыбка. — Какой подарок? — И с этими словами она вышла, оставив Демира наедине с его недопитым кофе и раздражением. Следующие дни превратились в настоящее поле битвы. Зеррин обнаружила, что все ее левые туфли таинственным образом исчезли, оставив только правые. Она ответила, перепрограммировав будильник Демира так, чтобы он срабатывал каждые полчаса среди ночи, играя детскую песенку "Братец Якоб". Демир заменил соль в солонке на сахар, и когда Зеррин посолила свой суп за обедом, ей пришлось сдерживать гримасу отвращения под его торжествующим взглядом. На следующий день она подложила ему на стул подушку-пердушку, и звук, раздавшийся, когда он сел за стол в присутствии Фериде, заставил пожилую домоправительницу поперхнуться чаем. — Прости, — невинно сказала Зеррин, пока Демир сверлил ее убийственным взглядом. — Наверное, это чечевичный суп вчера так подействовал? — О, я уверен, это нечто гораздо более незрелое, — процедил Демир, обнаруживая подушку. — Как и тот, кто меняет соль на сахар, — парировала Зеррин. — Это даже в детском саду считается устаревшей шуткой. — А подушка-пердушка, конечно, верх изысканного юмора, — фыркнул Демир. — По крайней мере, она соответствует уровню твоего поведения, — сладко улыбнулась Зеррин. — Незрелого, как ты сам заметил. Фериде только качала головой, наблюдая за их перепалкой. "Дети", — бормотала она, убирая со стола. "Два взрослых человека, а ведут себя как пятилетние". Но за внешней инфантильностью их войны скрывалось нечто более глубокое. В каждом язвительном комментарии, в каждой шутке и розыгрыше было странное, электрическое напряжение. Иногда их глаза встречались над столом, и на мгновение в воздухе повисало что-то невысказанное, что-то опасное и волнующее одновременно. Зеррин ловила себя на том, что с нетерпением ждет их столкновений. Что придумывает новые способы вывести Демира из себя не столько из мести, сколько чтобы увидеть, как рушится его холодная маска, как в глазах вспыхивает настоящий огонь. Это давало ей странное, почти физическое удовлетворение — знать, что она может заставить этого контролирующего все и вся человека потерять самообладание. Демир, в свою очередь, казалось, тоже находил в их противостоянии какое-то извращенное удовольствие. Его глаза следили за каждым ее движением, его губы изгибались в легкой усмешке, когда она огрызалась на его замечания. Иногда Зеррин ловила на себе его взгляд — оценивающий, задумчивый, словно он пытался разгадать сложную головоломку. Они кружили друг вокруг друга, как два хищника — настороженные, выжидающие, но странным образом завороженные этим танцем взаимной неприязни. Все изменилось одним дождливым вечером. Зеррин сидела в библиотеке, завернувшись в плед, с книгой греческих мифов на коленях. История Персефоны, украденной Аидом и вынужденной проводить часть года в подземном царстве, странным образом резонировала с ее собственным положением. "Разве я не как Персефона?" — думала Зеррин, глядя на дождь за окном. "Пленница в доме человека, который забрал меня силой? Только вместо зерен граната меня здесь держит благополучие брата". Ее размышления прервал стук в дверь библиотеки. Зеррин вздохнула, ожидая увидеть Фериде с вечерним чаем. — Войдите, — сказала она, не отрываясь от книги. Дверь открылась, но вместо пожилой домоправительницы на пороге стоял Кая. Промокший, с растрепанными волосами, но с решительным выражением лица. Зеррин вскочила, не веря своим глазам. — Кая? Что ты здесь делаешь? Как ты вошел? — Через сад, — ответил он, делая шаг к ней. — Охрана занята на главных воротах — там какая-то проблема с сигнализацией. — Ты с ума сошел, — прошептала Зеррин, оглядываясь на дверь. — Если Дем... если хозяин дома тебя найдет... — Пусть найдет, — решительно сказал Кая. — Я пришел забрать тебя отсюда, Зеррин. Сейчас. Она смотрела на него, не зная, что сказать. Кая выглядел как герой из романтического фильма — решительный, готовый сражаться за свою любовь. И часть ее, та часть, что все еще помнила их общее прошлое, хотела броситься в его объятия, позволить ему унести ее из этого дома, от этой странной, выматывающей войны с Демиром. Но другая часть, та, что просыпалась каждое утро с мыслью о новом способе досадить Демиру, та, что ловила его взгляды через стол и чувствовала странное тепло внутри... эта часть знала, что она не может уйти. — Я не могу, Кая, — тихо сказала Зеррин. — Ты знаешь, почему. — Из-за твоего брата? — Кая подошел ближе, его глаза горели. — Мы найдем способ помочь ему. Вместе. Но ты не можешь оставаться здесь, в этом золотом плену, с человеком, который использует тебя в своих играх. "Использует в своих играх", — эти слова неожиданно задели Зеррин. Потому что за последние дни она все чаще задавалась вопросом — кто кого использует в этой странной игре между ней и Демиром? — Это сложнее, чем ты думаешь, — сказала она, отступая на шаг. — Я дала слово. И я не могу его нарушить. — Слово, данное под принуждением, ничего не стоит, — возразил Кая. — Зеррин, посмотри на меня. Ты любишь меня? Она встретила его взгляд, такой искренний, такой открытый. Когда-то она была уверена, что любит его. Теперь... теперь все было запутано. Словно ее сердце оказалось в лабиринте, и она больше не знала, где выход. — Я... — начала Зеррин, но в этот момент дверь библиотеки распахнулась, и на пороге появился Демир. Он замер, оценивая ситуацию. Его глаза переместились с Каи на Зеррин, и в них не было удивления — только холодная ярость. — Опять ты, — произнес он тихо, но в его голосе звучала такая угроза, что Зеррин невольно вздрогнула. — Кажется, в прошлый раз я не достаточно ясно объяснил, что тебе здесь не рады. — Я пришел за Зеррин, — Кая выпрямился, готовый к конфронтации. — Она уходит со мной. — Правда? — Демир перевел взгляд на Зеррин, и в его глазах она увидела не только гнев, но и что-то еще... боль? Разочарование? — Ты решила уйти с ним, Зеррин? Она стояла между двумя мужчинами, чувствуя себя как персонаж греческой трагедии, вынужденный сделать невозможный выбор. — Нет, — наконец сказала она, глядя прямо на Кая. — Я не могу уйти. — Из-за Шахина? — В голосе Каи звучало отчаяние. — Или из-за него? — Он кивнул в сторону Демира. — Из-за данного слова, — твердо ответила Зеррин. — Я не нарушаю обещаний, Кая. Даже если они даны... при сложных обстоятельствах. Демир наблюдал за этим обменом с непроницаемым выражением лица, но Зеррин заметила, как расслабились его плечи при ее словах. — Ты слышал ее, — сказал он Кае. — Теперь уходи. Прежде чем я вызову полицию за незаконное проникновение. — Это не конец, — упрямо сказал Кая, глядя на Зеррин. — Я вернусь за тобой. И однажды ты поймешь, что некоторые обещания можно и нужно нарушать. С этими словами он быстро вышел, прежде чем Демир успел что-то ответить. Когда шаги Каи стихли, в библиотеке повисла тяжелая тишина. Зеррин и Демир смотрели друг на друга через комнату, и в воздухе между ними было столько невысказанных слов, что казалось, ими можно было подавиться. — Почему ты не ушла с ним? — наконец спросил Демир, и в его голосе не было обычной холодности. — Это был твой шанс. — Я же сказала — из-за данного слова, — ответила Зеррин, отводя взгляд. — Я не такая, как ты. Я не нарушаю обещаний. — Как я? — В голосе Демира промелькнула обида. — Когда я нарушил обещание? Зеррин пожала плечами, не желая развивать эту тему. — Неважно. Главное, что я осталась. Можешь не беспокоиться о своих планах мести или о чем там еще. Демир сделал шаг к ней, и его лицо в тусклом свете библиотечных ламп казалось высеченным из камня. — Ты действительно думаешь, что я держу тебя здесь только из-за... — он запнулся, словно не желая произносить это вслух. — Только из-за нашей первоначальной договоренности? — А разве нет? — Зеррин подняла на него глаза, и в них было столько неприкрытой боли, что Демир невольно отступил. — Разве я для тебя не просто средство достижения цели? Разменная монета в игре с моей семьей? — Все сложнее, — тихо сказал Демир. — Намного сложнее, чем ты думаешь. — Тогда объясни, — потребовала Зеррин. — Потому что я устала гадать. Устала от этих игр, от недомолвок, от постоянного напряжения между нами. Демир долго смотрел на нее, словно взвешивая что-то в уме. Затем тяжело вздохнул. — Не сейчас, — сказал он наконец. — Не так. Когда придет время, ты узнаешь всю правду. Обещаю. — Еще одно обещание, которое ты не сдержишь, — горько усмехнулась Зеррин. — Я всегда держу слово, — твердо сказал Демир. — Всегда. Запомни это, Зеррин. Он уже повернулся, чтобы уйти, когда Зеррин неожиданно для себя спросила: — Откуда ты узнал, что Кая здесь? Демир остановился, не оборачиваясь. Его плечи напряглись, словно он взвешивал, сколько правды стоит ей открыть. — У меня свои методы, — ответил он наконец, холодно и отстраненно. — Этот дом полон глаз и ушей. Ничто не происходит без моего ведома. — Значит, ты следишь за мной? — В голосе Зеррин прозвучала горечь. — Камеры? Прослушка? Демир обернулся, и его глаза были непроницаемыми, как серое зимнее небо. — Я обеспечиваю безопасность своего дома и тех, кто в нем находится, — сказал он тоном, не допускающим возражений. — Если тебя это беспокоит, помни — у тебя всегда был выбор. Ты только что снова его сделала. С этими словами он вышел, оставив Зеррин наедине с тяжелыми мыслями и ощущением, что ее жизнь превратилась в клетку с прозрачными стенами — она может видеть свободу, но не может ее достичь. Через несколько дней, за завтраком, Демир неожиданно нарушил их негласное соглашение о минимальном общении. — Ты говорила, что хотела продолжить учебу, — сказал он, не поднимая глаз от газеты. — Я связался с университетом. Ты можешь вернуться к занятиям со следующей недели. Зеррин замерла с чашкой у губ, не веря своим ушам. — Правда? — спросила она, не в силах скрыть надежду в голосе. Университет был ее страстью, ее маленьким кусочком свободы, который она потеряла после... всего этого. — Я обещал, — просто ответил Демир. — И я всегда держу свои обещания. "Не всегда", — подумала Зеррин, но вслух сказала: — Спасибо. Это... много для меня значит. Демир кивнул, словно это было самой обыденной вещью в мире. — Машина будет отвозить тебя и забирать. В целях безопасности. "В целях контроля", — перевела про себя Зеррин, но спорить не стала. Возможность вернуться в университет, увидеть друзей, погрузиться в учебу — это стоило компромисса. — Я могу ехать на автобусе, — все же попыталась она. — Как раньше. — Нет, — отрезал Демир, и его тон не оставлял места для дискуссии. — Машина или никакого университета. Зеррин сжала губы, подавляя вспышку раздражения. Всегда должен быть контроль, всегда должны быть условия. Ничего просто так, ничего без поводка. — Как скажешь, — процедила она. — Спасибо за щедрость. Демир поднял глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на усталость. — Это не о щедрости, Зеррин. Это о твоей безопасности. — Конечно, — саркастически ответила она. — Потому что мир полон опасностей для бедной маленькой меня. Или потому что ты боишься, что я сбегу при первой возможности? — После того, как ты отказалась уйти с Каей? — Демир усмехнулся, но без веселья. — Вряд ли. Но есть и другие... соображения. — Какие например? — Зеррин скрестила руки на груди, ожидая очередной уклончивый ответ. Но Демир только покачал головой. — Не сейчас, — сказал он тихо. — Однажды ты поймешь. А пока... просто прими это как необходимость. Их разговор прервал звонок его телефона. Демир посмотрел на экран, нахмурился и вышел из комнаты, оставив Зеррин с горьким привкусом недосказанности и новой информацией к размышлению. Первый день в университете был похож на глоток свежего воздуха после долгого пребывания в душной комнате. Зеррин жадно впитывала каждую деталь — знакомые коридоры, лица друзей, шум кафетерия, даже запах старых книг в библиотеке. Все это возвращало ее к жизни, которая была до Демира, до сделки. Но даже здесь тень ее нынешнего положения преследовала ее. Темный автомобиль с тонированными стеклами, ожидающий у входа. Водитель, вежливый, но неумолимый в своем присутствии. И взгляды — любопытные, оценивающие, иногда завистливые — тех, кто знал о ее внезапном браке с влиятельным бизнесменом. — Зеррин! — окликнул ее знакомый голос, когда она выходила из аудитории после лекции. Она обернулась и увидела Каю, прислонившегося к стене с таким видом, словно он имел полное право здесь находиться. Сердце пропустило удар — от неожиданности, от странной смеси радости и тревоги. — Кая, — выдохнула она, оглядываясь. Водителя Демира нигде не было видно, он ждал у главного входа. — Что ты здесь делаешь? — Жду тебя, — просто ответил он. — Я знал, что ты вернешься к учебе. Знал, что он не сможет держать тебя взаперти вечно. Зеррин поморщилась от его тона. Словно Демир был каким-то тюремщиком, а она — беспомощной жертвой. — Никто не держит меня взаперти, — возразила она. — Я сама приняла решение. — Решение? — Кая горько усмехнулся. — Под дулом пистолета, направленного на твоего брата? Какой прекрасный выбор. Зеррин огляделась. Студенты проходили мимо, некоторые с любопытством поглядывали на них. — Давай не здесь, — сказала она тихо. — Люди смотрят. — Пусть смотрят, — пожал плечами Кая. — Пусть видят, как я пытаюсь спасти женщину, которую люблю, от чудовища, которое купило ее. Его слова ударили больнее, чем он мог представить. Не потому, что они были правдой, а потому что в них было зерно истины, искаженное до неузнаваемости. — Никто меня не покупал, — процедила Зеррин. — И я не нуждаюсь в спасении. Я сделала выбор, и я буду жить с его последствиями. — Какой выбор, Зеррин? — Кая схватил ее за руку, его глаза горели тем особым огнем, который она когда-то считала страстью, а теперь видела иначе. — Ты выбрала жить с человеком, который использует тебя? Который запирает тебя в своем доме? Который следит за каждым твоим шагом? Зеррин высвободила руку, чувствуя, как внутри нарастает гнев. — Ты ничего не знаешь, — сказала она тихо. — Ничего. Так что не делай вид, будто понимаешь мою ситуацию. — Я знаю, что ты несчастна, — настаивал Кая. — Вижу это в твоих глазах. Ты как птица в клетке, Зеррин. И я хочу открыть дверцу. "Птица в клетке", — эта метафора была слишком близка к ее собственным мыслям, и это разозлило Зеррин еще больше. — Если я и в клетке, то сама выбрала эту клетку, — сказала она с нажимом. — И я не нуждаюсь в рыцаре на белом коне, который придет спасать меня. Кая смотрел на нее долго, изучающе, и в его взгляде постепенно менялось что-то. Мягкость исчезала, уступая место чему-то более холодному, расчетливому. — Знаешь, что я думаю? — сказал он наконец, и его голос стал низким, почти шипящим. — Я думаю, тебе нравится быть в клетке. Нравится быть игрушкой этого человека. Может, даже нравится его постель. Зеррин отшатнулась, словно он ударил ее. Его слова были как ядовитые стрелы, пропитанные презрением и обидой. — Как ты смеешь, — прошептала она, чувствуя, как к глазам подступают слезы. — Ты ничего не знаешь о моей жизни. — Я знаю, что ты предала нашу любовь, — продолжал Кая, его лицо исказилось от гнева. — Знаю, что променяла меня на деньги и власть. Выбрала комфорт вместо чувств. Каждое слово било, как хлыст, оставляя невидимые, но болезненные раны. Зеррин чувствовала, как внутри что-то сжимается, ломается под тяжестью его обвинений. — Это не так, — пыталась она защититься. — Ты не понимаешь... — Что я должен понять, Зеррин? — Кая наклонился ближе, его дыхание обжигало ее лицо. — Что ты спишь с человеком, который ненавидит твою семью? Что продалась за обещание защитить брата? Или что тебе просто понравилось быть госпожой в большом доме? Студенты вокруг начали останавливаться, привлеченные нарастающим конфликтом. Зеррин чувствовала их взгляды, слышала шепот, и это усиливало ее унижение. — Прекрати, — попросила она тихо. — Пожалуйста, Кая. Не здесь. — А где? — он схватил ее за плечи, встряхнул. — Когда? Ты думаешь, я буду вечно ждать, пока ты наиграешься в жену? Пока он не наскучит тобой и не выбросит, как использованную вещь? Зеррин не могла больше сдерживать слезы. Они текли по ее щекам, горячие и соленые, символ ее беспомощности перед этим потоком обвинений. — Я любил тебя, — продолжал Кая, и в его голосе теперь была не только злость, но и боль. — Отдал бы за тебя все. А ты... ты просто перешагнула через наши чувства, через все, что было между нами. Ради чего? — Ради брата, — прошептала Зеррин. — Только ради него. — Лжешь, — Кая отпустил ее плечи, но его взгляд все еще держал ее крепче любой физической хватки. — Если бы дело было только в брате, ты бы приняла мою помощь. Мы бы нашли способ вместе. Но ты выбрала его. Выбрала легкий путь. Каждое слово било точно в цель, находя те сомнения и страхи, которые Зеррин пыталась похоронить глубоко внутри. Действительно ли она сделала все возможное, чтобы избежать этого брака? Действительно ли не было другого выхода? Или часть ее, тайная, скрытая часть, была очарована Демиром, с самого начала? — Надеюсь, оно того стоит, — сказал Кая, делая шаг назад. — Надеюсь, его деньги согреют тебя ночью. Потому что любовь... настоящую любовь... ты потеряла. С этими словами он развернулся и ушел, оставив Зеррин посреди коридора, окруженную любопытными взглядами и шепотом. Она стояла, застывшая, с мокрыми от слез щеками, чувствуя, как внутри все рушится, как песочный замок под волной. Неверными шагами она направилась к ближайшему туалету, заперлась в кабинке и дала волю рыданиям. Слова Каи звенели в ушах, отравляя каждую мысль, подрывая каждую уверенность. "Променяла на деньги и власть"... "Выбрала комфорт вместо чувств"... "Спишь с человеком, который ненавидит твою семью"... Каждая фраза была как удар ножа, вскрывающий те сомнения и страхи, которые она пыталась отрицать. Что, если в его словах есть доля правды? Что, если она действительно могла сделать другой выбор? Что, если, где-то глубоко внутри, она хотела этого брака, этой жизни? Зеррин плакала, пока не кончились слезы, пока глаза не опухли, а горло не пересохло. Она чувствовала себя грязной, использованной, преданной — не Каей, а самой собой. Своими решениями, своей слабостью. Когда она наконец вышла из туалета, занятия уже закончились. Водитель Демира ждал у главного входа, его лицо не выражало ничего, кроме профессиональной вежливости. Словно он не заметил ее опухших глаз, дрожащих рук. Обратная дорога прошла в тишине. Зеррин смотрела в окно, но не видела проплывающий мимо город. В ее голове все еще звучали слова Каи, смешиваясь с собственными сомнениями, создавая токсичный коктейль, отравляющий душу. Когда машина подъехала к особняку, уже смеркалось. Демир ждал в холле, его лицо было обычной непроницаемой маской. — Как прошел первый день? — спросил он, и в его голосе Зеррин услышала что-то похожее на заботу. Или ей только показалось? — Нормально, — коротко ответила она, не глядя на него. — Я устала. Пойду к себе. Но Демир преградил ей путь. — Что случилось? — спросил он, внимательно изучая ее лицо. — Ты плакала. — Не твое дело, — огрызнулась Зеррин, пытаясь обойти его. Но Демир не двигался с места, его глаза сузились. — Кто-то обидел тебя? — В его голосе появились стальные нотки. — Кто? — Какая разница? — Зеррин наконец посмотрела на него, и весь накопившийся гнев, вся боль от слов Каи нашли новую цель. — Тебе ведь все равно. Я просто вещь для тебя, не так ли? Инструмент для твоей мести. Кукла для показа на публике. Демир отступил на шаг, словно ее слова физически ударили его. — Это не так, — сказал он тихо. — Ты знаешь, что это не так. — Правда? — Зеррин рассмеялась, и ее смех был пропитан горечью. — А что это тогда? Что я для тебя, Демир? Игрушка? Трофей? Заложница? — Ты моя... — он запнулся, словно не мог подобрать правильное слово. — Ты живешь в моем доме, под моей защитой. И если кто-то причинил тебе боль... — Твоя что? — перебила Зеррин, подходя ближе, ее глаза горели яростью и болью. — Твоя собственность? Твоя пленница? Скажи это, Демир. Скажи правду хоть раз! Демир смотрел на нее, и в его глазах было что-то похожее на боль. — Я никогда не считал тебя собственностью, — сказал он тихо. — Никогда. — Лжешь! — выкрикнула Зеррин, и все плотины рухнули. — Ты купил меня! Купил моей любовью к брату! Заставил жить в этом доме, играть роль, которую ты написал! Ты контролируешь каждый мой шаг, каждый вздох! — Для твоей безопасности, — начал Демир, но Зеррин не дала ему закончить. — Для твоего контроля! — она почти кричала теперь, и слезы снова текли по ее щекам. — Ты чудовище, Демир. Ты разрушил мою жизнь, отнял у меня все — любовь, свободу, достоинство. И ради чего? Ради мести, которая не вернет тебе то, что ты потерял? Лицо Демира стало жестким, как камень. — Ты не знаешь, о чем говоришь, — сказал он тихо, но в его голосе звучала такая боль, что Зеррин на мгновение замолчала. — Не знаешь, через что я прошел. — Тогда расскажи мне! — потребовала она. — Объясни, почему я должна расплачиваться за грехи других! Демир долго смотрел на нее, и в его глазах была такая буря эмоций, что Зеррин почти физически ощущала их тяжесть. Затем он покачал головой. — Не сейчас, — сказал он тихо. — Не так. Когда ты успокоишься... — Успокоюсь? — Зеррин рассмеялась, и ее смех был полон боли. — Ты думаешь, я могу быть спокойной, живя с человеком, который превратил меня в вещь? Который разрушил все, что было мне дорого? — Я не хотел этого, — голос Демира стал почти умоляющим. — Не хотел причинять тебе боль. — Но причинил, — отрезала Зеррин. — И продолжаешь причинять каждый день. Каждый раз, когда я просыпаюсь в этом доме, каждый раз, когда вижу твое лицо и вспоминаю, что я здесь не по своей воле. Она сделала шаг к нему, глаза горели лихорадочным блеском. — Знаешь, что самое страшное? — ее голос дрожал от подавляемых слез. — Я начала забывать, кем была раньше. Как будто настоящая Зеррин умирает с каждым днем, проведенным здесь, а на ее месте появляется... призрак. Тень, которая ходит по твоим коридорам, ест за твоим столом, улыбается, когда нужно улыбаться, и молчит, когда нужно молчать. Демир сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки пальцев. — Я никогда не просил тебя быть кем-то другим, — процедил он сквозь зубы. — Никогда не требовал, чтобы ты менялась. — Не просил? — Зеррин горько усмехнулась. — А как насчет "будь моей женой перед всеми"? Как насчет "улыбайся на приеме, пока я обсуждаю бизнес"? Как насчет "не вздумай сказать никому правду о нашем браке"? Она ткнула пальцем ему в грудь, словно пытаясь физически пробиться через его защиту. — Ты превратил меня в актрису в спектакле, который написал сам! Я уже не знаю, где заканчивается роль и начинаюсь я! Демир схватил ее за запястье, останавливая эти болезненные тычки. Его глаза сверкали опасным огнем. — Это был твой выбор, — напомнил он, голос стал низким, почти рычащим. — Ты согласилась на все условия. Ради брата, помнишь? — Конечно, помню! — выкрикнула Зеррин, вырывая руку. — Как я могу забыть, когда ты напоминаешь мне об этом каждый раз, когда я пытаюсь вырваться из этой клетки? "Твой брат, Зеррин. Подумай о Шахине, Зеррин". Ты используешь мою любовь к нему как поводок, на котором держишь меня! Она отступила на шаг, лицо искажено от ярости и боли. — Но знаешь что? Может, оно того не стоит. Может, даже свобода Шахина не стоит этого... этого медленного уничтожения моей души! Слова повисли в воздухе, тяжелые, непоправимые. Демир замер, его лицо стало белым как мел. — Ты не это имеешь в виду, — сказал он тихо, словно пытаясь убедить себя. — Ты любишь брата. Ты не бросишь его. — Я не знаю, что я имею в виду! — закричала Зеррин, схватившись за голову. — Я ничего не знаю больше! Кая прав — ты сломал меня! Превратил в кого-то, кого я сама не узнаю! Упоминание имени Каи подействовало на Демира как спусковой крючок. Его глаза сузились, челюсть напряглась. — Кая, — повторил он с таким холодом, что Зеррин невольно вздрогнула. — Всегда Кая. Твой прекрасный, благородный Кая, который знает все ответы. Который так идеально понимает тебя. Он сделал шаг к ней, и на этот раз отступила Зеррин. — А ты никогда не задумывалась, почему он так настойчиво пытается увести тебя? Почему появляется снова и снова, несмотря на все отказы? Почему говорит именно те слова, которые разрушают тебя изнутри? — Потому что он любит меня! — выпалила Зеррин. — Потому что видит, что я несчастна! — Или потому что им движет что-то совсем другое, — тихо произнес Демир, его голос стал опасно мягким. — Что-то, чего ты не замечаешь в своей обиде на меня. Зеррин покачала головой, чувствуя, как внутри поднимается новая волна гнева. — Не смей! — прошипела она. — Не смей очернять единственного человека, который действительно заботится обо мне! Который видит меня настоящую, а не куклу, которую ты пытаешься создать! — Куклу? — теперь пришла очередь Демира смеяться, и его смех звучал страшно, почти безумно. — Ты думаешь, я хочу куклу? Послушную, тихую, покорную? Он приблизился к ней вплотную, нависая, как грозовая туча.Зеррин отступила еще на шаг, пораженная яростью в его глазах. — Если ты кукла, — продолжал Демир, наступая, — то почему ты здесь, кричишь на меня? Почему не сидишь тихо в углу, опустив глаза, как подобает марионетке? Почему не боишься меня, как должна бояться пленница своего тюремщика? — Я боюсь тебя, — прошептала Зеррин, но голос предательски дрогнул. — Лжешь, — отрезал Демир. — Ты не боялась меня с первого дня. Даже когда должна была. Даже когда любой разумный человек боялся бы. Он был так близко, что Зеррин чувствовала жар его тела, видела каждую золотистую крапинку в его серых глазах. — Ты единственная, кто видит меня насквозь, — голос Демира стал тише, интимнее. — Кто не боится сказать мне правду. И ты думаешь, я хочу сломать это? Превратить тебя в безвольную марионетку? Эти слова, произнесенные с такой неожиданной искренностью, на мгновение выбили почву из-под ног Зеррин. Она почувствовала, как гнев отступает, сменяясь замешательством. — Тогда чего ты хочешь? — спросила она, почти умоляюще. — Скажи мне правду, хоть раз. Чего ты хочешь от меня? Демир смотрел на нее долго, так долго, что Зеррин начала думать, что он не ответит. Затем его лицо изменилось, словно маска треснула, обнажая что-то сырое, настоящее. — Я хочу, чтобы ты была собой, — сказал он тихо. — Чтобы ты была Зеррин — дерзкой, умной, бесстрашной. Он протянул руку, словно хотел коснуться ее лица, но остановился на полпути. — Я никогда не хотел сломать тебя, Зеррин. Никогда. Она смотрела на него, не в силах поверить, не в силах принять. Это было слишком, слишком много после всего, что сказал Кая, после всех сомнений, которые он посеял. — Лжец, — прошептала она, делая шаг назад. — Ты мастер манипуляций. Говоришь именно то, что я хочу услышать, чтобы удержать меня здесь. Демир покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на боль. — Если бы я хотел манипулировать тобой, — сказал он тихо, — я бы сказал, что люблю тебя. Что не могу жить без тебя. Что готов на все ради тебя. Разве не этого ждет женщина, которую пытаются обмануть? Его слова ударили с неожиданной силой. Потому что он был прав — то, что он сказал, не было сладкой ложью, призванной покорить ее сердце. Это было... что-то другое. Что-то более сложное и, возможно, более настоящее. Но Зеррин была слишком измотана, слишком запутана, чтобы разбираться в этих нюансах сейчас. — Я не верю тебе, — сказала она, и слезы снова потекли по ее щекам. — Не могу. Ты держишь меня здесь, как птицу в клетке, и говоришь, что не хочешь меня сломать? Ты разрушил мою жизнь и утверждаешь, что ценишь меня настоящую? Это... это безумие! Что-то в ее словах, в ее слезах наконец пробило броню Демира. Его лицо исказилось от ярости и боли. — Безумие? — прорычал он. — Безумие — это позволить тебе уйти с человеком, который использует тебя! Безумие — это смотреть, как ты идешь в ловушку, даже не подозревая об этом! Безумие — это то, что я все еще пытаюсь защитить тебя, хотя ты плюешь мне в лицо каждым словом! Он схватил хрустальную вазу с ближайшего столика и с силой швырнул ее об стену. Стекло разлетелось сверкающими осколками, цветы рассыпались по полу, вода потекла по дорогим обоям. Зеррин вскрикнула, отступая. Никогда раньше она не видела Демира таким — потерявшим контроль, яростным, почти опасным. — Ты хочешь правды? — он приблизился к ней одним стремительным шагом. — Вот тебе правда: я не могу отпустить тебя, потому что это убьет тебя! Потому что есть вещи, которых ты не знаешь, опасности, которых не видишь! Он схватил ее за плечи, его пальцы впились в ее кожу почти до боли. — Твой драгоценный Кая не тот, за кого себя выдает, — прошипел он, его лицо было так близко, что она чувствовала его дыхание на своей коже. — Он использует тебя, как пешку в игре, которую ты даже не понимаешь! — Отпусти меня! — закричала Зеррин, пытаясь вырваться. — Ты делаешь мне больно! Но Демир, казалось, не слышал. Ярость захлестнула его полностью, сметая все барьеры, все сдержанность. — Он говорит тебе, что я сломал тебя? — продолжал он, его голос дрожал от гнева. — Что я изменил тебя? А сам тем временем методично разрушает твою уверенность в себе, заставляет тебя сомневаться в каждом решении, в каждом чувстве! Это называется газлайтинг, Зеррин! Это то, что делают абьюзеры, чтобы контролировать своих жертв! Зеррин замерла, пораженная его словами. Могло ли это быть правдой? Неужели все, что говорил Кая, было манипуляцией? — Нет, — прошептала она, качая головой. — Нет, ты просто пытаешься настроить меня против него. Потому что боишься, что я уйду... — Я боюсь, что ты погибнешь! — рявкнул Демир, встряхнув ее. — Потому что он не остановится, пока не получит то, что хочет! А когда получит, ты станешь ему не нужна! Что-то в его словах, в интенсивности его эмоций, заставило Зеррин задуматься. Что, если Демир прав? Что, если Кая действительно манипулировал ею, играя на ее страхах и сомнениях? Но затем она вспомнила свое унижение, свою боль, свое ощущение потери себя. И гнев вернулся с новой силой. — Отпусти меня! — закричала она, пытаясь оттолкнуть его. — Я не верю тебе! Не верю ни единому твоему слову! Ты чудовище, Демир! Монстр, который держит меня в плену и пытается убедить, что это ради моего же блага! Она начала бить его кулаками в грудь, слезы текли по ее лицу неконтролируемым потоком. — Я ненавижу тебя! Слышишь? Ненавижу! Лучше бы я умерла, чем оказалась здесь! Лучше бы я никогда не встречала тебя! Ее крики, ее слезы, казалось, наконец пробились через пелену гнева, окутавшую Демира. Он смотрел на нее с выражением, которое Зеррин не могла прочитать — смесь боли, ярости и чего-то еще, глубокого и пугающего. — Хватит, — сказал он тихо, но с такой силой, что Зеррин замолчала на полуслове. — Хватит, Зеррин. Ты не в себе. И прежде чем она успела понять, что происходит, он подхватил ее на руки, как ребенка. Одной рукой под коленями, другой поддерживая спину, он прижал ее к своей груди так крепко, что она не могла пошевелиться. — Что ты делаешь? — выдохнула Зеррин, пытаясь вырваться. — Отпусти меня сейчас же! Но Демир уже нес ее по коридору, его лицо было непроницаемой маской, только желваки ходили на скулах от напряжения. — Ты истерична, — сказал он ровным голосом, который каким-то образом пугал больше, чем его недавняя ярость. — Тебе нужно успокоиться, прежде чем ты наговоришь или сделаешь что-то, о чем пожалеешь. — Единственное, о чем я жалею, — выпалила Зеррин, все еще пытаясь освободиться, — это что согласилась на твою сделку! Что выбрала тебя вместо Каи! Демир не ответил, только его руки на мгновение сжались крепче, причиняя легкую боль. Он поднялся по лестнице, неся ее как непослушного ребенка, и направился к ее комнате. Толкнув дверь, он внес Зеррин внутрь и осторожно, но твердо опустил ее на кровать. Прежде чем она успела вскочить, он навис над ней, его руки по обе стороны от ее головы, фактически удерживая ее в ловушке. — Послушай меня, — сказал он, его голос был низким, почти угрожающим. — Я не держу тебя здесь силой. Никогда не держал. Дверь всегда открыта. Ты можешь уйти в любой момент. Зеррин смотрела на него снизу вверх, чувствуя странную смесь страха и чего-то еще, более сложного и беспокоящего. — Но если ты уйдешь с ним, — продолжил Демир, его глаза были темными, как грозовое небо, — я не смогу защитить тебя. И что бы ни случилось потом, это будет на твоей совести. Ты понимаешь? Она не понимала. Не полностью. Но что-то в его голосе, в его глазах говорило ей, что он не лжет. По крайней мере, не в этот момент. — Почему ты не можешь просто сказать правду? — прошептала она, чувствуя, как гнев уступает место усталости. — Почему все эти тайны, полуправды, намеки? Демир выпрямился, его лицо снова стало непроницаемым. — Потому что иногда правда может быть опаснее лжи, — сказал он тихо. — Для тебя. Для твоего брата. Для всех нас. Он отступил к двери, его движения были скованными, словно каждый шаг требовал усилия. — Отдохни, — сказал он уже от порога. — Завтра мы поговорим. Когда ты будешь... спокойнее. — А если я решу уйти? — спросила Зеррин, приподнимаясь на локтях. — Прямо сейчас? Демир посмотрел на нее долго, словно пытаясь запомнить каждую черту. — Тогда я не буду тебя останавливать, — сказал он наконец. — Но надеюсь, что ты этого не сделаешь. С этими словами он вышел, тихо закрыв за собой дверь. Зеррин услышала щелчок замка и вскочила, подбежав к двери. Дернула ручку — заперто. — Демир! — закричала она, стуча кулаками в дверь. — Открой! Ты сказал, что не держишь меня силой! Но ответа не последовало. Только удаляющиеся шаги в коридоре говорили о том, что он ушел, оставив ее запертой в собственной комнате, как непослушного ребенка. Зеррин в бессильной ярости ударила дверь еще раз, затем сползла по ней на пол, обхватив колени руками. Слезы, которые она сдерживала во время последней части их разговора, теперь текли свободно, смывая остатки гнева, оставляя только усталость и сомнения. Что, если Демир был прав насчет Каи? Что, если все это время он пытался защитить ее, а она была слишком слепа, чтобы увидеть? Но даже если так, разве это оправдывало то, как он обращался с ней? Держал в неведении, контролировал каждый шаг, отказывался отвечать на самые важные вопросы? Зеррин не знала ответов. Не знала, кому верить, чему доверять. Единственное, в чем она была уверена — она зашла слишком далеко в своих обвинениях. Слова, брошенные в гневе, нельзя вернуть. И судя по выражению лица Демира, некоторые из них попали в цель, причинив настоящую боль. Эта мысль странным образом беспокоила ее больше, чем то, что он запер ее в комнате. Потому что где-то глубоко внутри, в месте, которое она старательно игнорировала, жила мысль, что, возможно, он не заслуживал такой ярости. Такой ненависти. Что, возможно, за всеми его действиями стояло что-то большее, чем просто контроль и манипуляции. Зеррин не помнила, как заснула прямо на полу у двери. Проснулась она от стука в дверь и голоса Фериде: — Госпожа? Вы там? Я принесла завтрак. Зеррин с трудом поднялась, чувствуя, как болит каждая мышца от неудобной позы. Ее голова тоже болела — результат вчерашних слез и стресса. — Да, Фериде, — хрипло ответила она. — Но дверь заперта. Послышался звук поворачивающегося ключа, и дверь открылась, являя заспанное и обеспокоенное лицо пожилой домоправительницы. — Господин приказал запереть вас на ночь, — сказала Фериде, внося поднос с едой. — Сказал, что вы были... расстроены. — Это мягко сказано, — пробормотала Зеррин, потирая затекшую шею. — Где он? — Уехал рано утром, — Фериде поставила поднос на столик у окна. — Выглядел... не очень хорошо. Что между вами произошло? Зеррин вздохнула, не зная, как объяснить весь хаос вчерашнего вечера. — Мы поссорились, — сказала она наконец. — Сильно. Я сказала вещи, которые... которые не должна была говорить. Фериде кивнула с понимающим видом. — Слова — как стрелы, — заметила она. — Выпустишь — не вернешь. Особенно те, что попадают в сердце. Зеррин удивленно посмотрела на пожилую женщину. Иногда она забывала, насколько мудрой могла быть Фериде под своей простой внешностью. — Думаешь, я ранила его? — спросила она тихо. — Он вернулся в кабинет после вашей ссоры, — ответила Фериде, расправляя покрывало на кровати. — И я слышала звук бьющегося стекла. Много стекла. Господин никогда раньше не разбивал вещи. Эти слова заставили Зеррин почувствовать укол вины. Она представила Демира, одного в кабинете, разбивающего все вокруг в бессильной ярости. Эта картина была такой... человечной. Такой далекой от образа хладнокровного манипулятора, который она себе нарисовала. — Я не знаю, что делать, Фериде, — призналась Зеррин, садясь на край кровати. — Я так запуталась. Не знаю, кому верить, чему доверять. Пожилая женщина присела рядом с ней, ее морщинистое лицо было серьезным. — Доверяй своему сердцу, — сказала она просто. — Оно редко ошибается, если мы действительно слушаем его, а не то, что нам говорят другие. Зеррин подняла взгляд, удивленная этим советом. — Но как узнать, что говорит сердце, а не страх? Или привычка? Или... что-то еще? Фериде улыбнулась с мудростью, которая приходит только с возрастом и опытом. — Закрой глаза, — сказала она. — Представь, что тебе нужно выбрать прямо сейчас, в эту секунду. Не думай, просто почувствуй — к кому ты повернешься? К кому протянешь руку? Чье имя первым придет на ум? Зеррин послушно закрыла глаза, позволяя словам Фериде вести ее. И к своему удивлению, первым, что она увидела внутренним взором, было не лицо Каи, не образ брата, не даже воспоминание о прежней свободной жизни. Это были серые глаза Демира, когда он говорил: "Я никогда не хотел сломать тебя, Зеррин. Никогда." Она резко открыла глаза, испуганная собственными мыслями. — Я... я не знаю, — солгала она, хотя по выражению лица Фериде было ясно, что пожилая женщина не поверила. — Знаешь, — мягко сказала Фериде, поднимаясь. — Просто еще не готова признать это. И это нормально. Сердцу нужно время. Она направилась к двери, но остановилась на пороге. — Господин сказал, что вы свободны сегодня. Можете идти, куда хотите. Даже... уйти совсем, если решите. Он не будет препятствовать. С этими словами Фериде вышла, оставив Зеррин наедине с новой порцией сомнений и противоречивых чувств. После завтрака и душа Зеррин чувствовала себя лучше физически, но эмоционально все еще была истощена. Она решила, что нуждается в свежем воздухе и перспективе, и отправилась на прогулку по саду. День был ясным, солнечным, с легким ветерком — такой контраст с бурей, бушевавшей в ее душе. Зеррин шла по гравийным дорожкам, мимо аккуратно подстриженных кустов и ярких цветочных клумб, размышляя о словах Фериде. Доверять своему сердцу. Звучало просто, но на практике оказывалось невероятно сложно. Особенно когда сердце, казалось, разрывалось между разными чувствами, разными желаниями. Она дошла до маленькой беседки в дальнем углу сада — того самого места, где когда-то встретилась с Каей, где впервые столкнулась с Демиром в его ярости. Сейчас беседка была пуста, залита солнечным светом, и Зеррин села на скамейку, глядя на ухоженный сад, который простирался перед ней. Этот дом, этот сад — все здесь было прекрасным, идеальным. Золотая клетка, как она часто думала. Но была ли она действительно пленницей? Демир несколько раз повторил, что она свободна уйти. Даже сейчас, после их ужасной ссоры, он дал ей эту свободу. Так почему же она все еще здесь? Только ли из-за Шахина? Или было что-то еще, что удерживало ее? Ее размышления прервал звук шагов по гравию. Зеррин подняла голову, ожидая увидеть садовника или одного из слуг. Но вместо этого к беседке приближался Кая. Он выглядел ужасно — бледный, с синяком под глазом и разбитой губой. Его обычно идеально уложенные волосы были в беспорядке, а в глазах читалась смесь гнева и чего-то еще, что Зеррин не могла определить. — Кая? — она вскочила, пораженная его видом. — Что случилось? Кто тебя так? Он подошел к беседке, его движения были скованными, словно каждый шаг причинял боль. — Как будто ты не знаешь, — сказал он, и его голос был холодным, почти враждебным. — Твой муженек,сказал держаться от тебя подальше, если хочу остаться в живых. Зеррин замерла, не веря своим ушам. — Демир? — прошептала она. — Нет, он не мог... — Не мог? — Кая горько рассмеялся. — Ты действительно такая наивная? Или просто не хочешь видеть, кто он на самом деле? Он приблизился, и Зеррин невольно отступила. Что-то в его глазах, в его позе заставило ее внутренне насторожиться. — Кая, мне жаль, что с тобой это случилось, — сказала она осторожно. — Но я не верю, что Демир приказал избить тебя. Это... это не в его стиле. — Не в его стиле? — Кая снова рассмеялся, но смех звучал странно, почти истерично. — А в чьем стиле, Зеррин? Кто еще хочет, чтобы я исчез из твоей жизни? Кто еще боится, что я открою тебе глаза на правду? Он сделал еще шаг к ней, и Зеррин почувствовала, как по спине пробежал холодок. Что-то было не так. Что-то в его глазах, в его голосе... это был не тот Кая, которого она знала. — Какую правду? — спросила она, продолжая отступать, пока не уперлась спиной в колонну беседки. — О нем. О его планах. О том, что он использует тебя, — Кая был уже совсем близко, его лицо исказилось от ярости. — О том, что ты для него всего лишь средство достижения цели. Слова были знакомыми — те же обвинения, которые Кая бросал раньше. Но сейчас они звучали иначе. Не как забота любящего человека, а как... одержимость. Как будто он повторял заученный текст, не вкладывая в него настоящих эмоций. — Кая, — Зеррин попыталась звучать спокойно, хотя сердце колотилось в груди. — Я думаю, тебе нужно уйти. Ты не в себе. — Не в себе? — он схватил ее за плечи, его пальцы впились в ее кожу так же, как вчера пальцы Демира. Но в этот раз прикосновение не вызвало ничего, кроме страха. — Я в первый раз за все время вижу все ясно! Он околдовал тебя, Зеррин! Заставил поверить, что заботится о тебе, что защищает тебя! Но это ложь! Все ложь! Его лицо было так близко, что она чувствовала его дыхание, видела расширенные зрачки. И внезапно слова Демира вернулись к ней с новой силой: "Твой драгоценный Кая не тот, за кого себя выдает. Он использует тебя, как пешку в игре, которую ты даже не понимаешь!" — Отпусти меня, — сказала она твердо, пытаясь скрыть страх. — Ты делаешь мне больно. — Боль — это хорошо, — прошептал Кая, его глаза лихорадочно блестели. — Боль пробуждает. Заставляет видеть правду. А правда в том, что ты должна уйти со мной. Сейчас. Немедленно. Он потянул ее за руку, пытаясь вывести из беседки, но Зеррин уперлась. — Нет, — сказала она, вырывая руку. — Я никуда с тобой не пойду. Не в таком состоянии. Лицо Каи изменилось, став жестким, почти жестоким. — Значит, ты выбрала его, — прошипел он. — Как я и думал. Он уже полностью контролирует тебя. Ты стала его послушной куклой. — Я никого не выбрала, — возразила Зеррин, чувствуя, как внутри растет гнев, вытесняя страх. — Я просто не хочу уходить с человеком, который ведет себя как сумасшедший! Это было ошибкой. Глаза Каи вспыхнули от ярости, и он снова схватил ее, на этот раз за горло. — Ты пойдешь со мной, — прорычал он, его пальцы сжались на ее шее. — Хочешь ты этого или нет. Я не позволю ему выиграть. Не позволю ему забрать тебя у меня! Зеррин начала задыхаться, пытаясь оторвать его руки от своего горла. Паника захлестнула ее, когда она поняла, что он действительно может причинить ей вред. Это был не Кая, которого она знала. Это был кто-то другой — опасный, непредсказуемый. В отчаянии она ударила его коленом между ног, и хватка на ее горле ослабла. Кая согнулся от боли, и Зеррин воспользовалась моментом, чтобы оттолкнуть его и броситься бежать. — Зеррин! — его крик за спиной был полон ярости и боли. — Ты пожалеешь об этом! Он уничтожит тебя! Уничтожит, как уничтожил ее! Она не оглядывалась, бежала изо всех сил к дому, к безопасности. Слезы текли по ее лицу, в груди горело от нехватки воздуха, а в голове билась только одна мысль: Демир был прав. Зеррин влетела в дом, захлопнув за собой дверь и прислонившись к ней спиной, тяжело дыша. Фериде выскочила из кухни, услышав шум. — Госпожа? Что случилось? — она подбежала к Зеррин, увидев ее состояние. — Вы выглядите так, будто увидели призрака! — Кая, — выдохнула Зеррин, все еще пытаясь отдышаться. — Он был в саду. Он... он угрожал мне. Пытался заставить уйти с ним. Лицо Фериде стало серьезным, почти суровым. — Этот молодой человек становится проблемой, — сказала она, помогая Зеррин дойти до гостиной. — Нужно позвонить господину. — Нет! — Зеррин схватила ее за руку. — Не надо. Я не хочу... не хочу, чтобы было больше насилия. Фериде внимательно посмотрела на нее, затем кивнула. — Как пожелаете. Но я вызову охрану, чтобы проверили сад. Этому человеку нельзя позволять свободно разгуливать по территории. Зеррин не возражала. После того, что произошло, она не чувствовала себя в безопасности, зная, что Кая может быть где-то рядом. Фериде ушла звонить охране, а Зеррин осталась одна в гостиной, все еще дрожа от пережитого страха. Она прикоснулась к своему горлу, чувствуя следы пальцев Каи на коже. Как она могла быть такой слепой? Как не видела этой темной стороны человека, которого, как ей казалось, любила? И самое страшное — Демир предупреждал ее. Говорил, что Кая опасен, что он манипулирует ею. А она не поверила. Обвинила Демира во лжи, в манипуляциях. Сказала ужасные вещи, которые, возможно, разрушили любой шанс на... На примирение. Эта мысль заставила ее сердце сжаться от боли и сожаления. Она должна была поговорить с Демиром. Должна была извиниться за вчерашнее. Должна была... Входная дверь распахнулась с тяжелым скрипом, и Зеррин вздрогнула всем телом, отшатнувшись. Руки сами сжались в кулаки, ногти впились в ладони — если это Кая, она будет бороться. Не позволит снова схватить себя за горло, не даст снова увидеть это безумие в когда-то любимых глазах. Но на пороге стоял Демир. Зеррин едва узнала его. Всегда безупречный, всегда контролирующий каждую деталь своего облика, сейчас он выглядел как человек, прошедший через ад. Темные круги залегли под глазами, на щеках проступила неровная щетина, костюм измят так, словно он спал в нем, не раздеваясь. Но хуже всего были его глаза — серые, обычно яркие и пронзительные, сейчас они казались потухшими, словно свет внутри него погас. Словно что-то сломалось, умерло. Зеррин медленно поднялась с дивана, чувствуя, как дрожат колени. Все слова, все извинения, все объяснения, которые она репетировала в уме, испарились. Остался только тугой комок в горле, только оглушительный стук сердца в ушах. Демир заметил ее, и на мгновение его лицо дрогнуло, словно от боли. Затем снова стало бесстрастным, пустым, как маска. — Ты все еще здесь, — произнес он, и его голос был таким же безжизненным, как взгляд. — Я думал, ты уйдешь. В этих простых словах Зеррин услышала столько горечи, столько затаенной боли, что ее собственное сердце словно сжалось в тисках. Он ждал, что она уйдет. Был уверен, что она воспользуется его разрешением и сбежит — к Кае, куда угодно, лишь бы подальше от него. От человека, который... Который пытался ее защитить. Который видел правду, когда она была слепа. Зеррин сделала шаг к нему. Затем еще один. Колени подгибались, руки дрожали, но она продолжала идти, пока не оказалась достаточно близко, чтобы видеть каждую морщинку усталости вокруг его глаз, каждую неровность щетины на впалых щеках. — Кая приходил, — сказала она, и собственный голос показался ей чужим — хриплым, надломленным. — В сад. Он был... — она сглотнула, чувствуя, как першит в горле, как накатывают слезы. — Он не тот, кого я знала. Не тот, кого я... Она не смогла закончить. Не смогла произнести слово «любила», потому что теперь оно казалось ложью, насмешкой. Как она могла любить человека, который схватил ее за горло? Который смотрел на нее с такой жестокостью, с таким собственническим безумием? Что-то изменилось в глазах Демира. Потухший взгляд ожил, наполнился тревогой, гневом, еще чем-то — глубоким, опасным. — Он причинил тебе боль? — спросил он, и его голос стал другим — низким, рычащим. Зеррин не смогла ответить словами. Рука сама поднялась к горлу, где, она знала, уже проступали синяки от пальцев Каи — пять темных отметин, клеймо его предательства, его истинной сущности. Глаза Демира проследили за этим движением. Что-то дикое, первобытное промелькнуло в его лице. Он выпрямился, ноздри раздулись, как у хищника, почуявшего кровь, скулы заострились от напряжения. — Я убью его, — произнес он так спокойно, так обыденно, словно говорил о погоде, о планах на ужин, о чем-то совершенно банальном. И Зеррин поверила. Поверила, что он действительно способен на это — найти Каю и убить его голыми руками. Это не было угрозой, бахвальством. Это было простой констатацией факта. И она испугалась. Не за Каю — после сегодняшнего она не могла заставить себя беспокоиться о нем. За Демира. За то, что он перейдет черту, с которой нет возврата. — Нет! — она рванулась вперед, схватив его за руку. Пальцы сомкнулись на запястье, почувствовали бешеный пульс под кожей. — Не надо больше крови. Пожалуйста. Демир посмотрел на ее руку на своем запястье, словно это было нечто чужеродное, непонятное. Затем поднял взгляд к ее лицу, и в его глазах промелькнула боль, такая обнаженная, такая человечная, что у Зеррин перехватило дыхание. — Ты защищаешь его? — спросил он тихо, и в голосе звучало недоверие, горечь. — Даже сейчас? — Нет, — выдохнула Зеррин, и слезы наконец прорвались, покатились по щекам неконтролируемым потоком. — Я защищаю тебя. От последствий. Что-то надломилось в лице Демира, словно треснула маска, которую он так долго носил. Словно рухнула стена, которую он выстроил вокруг себя — не только после их вчерашней ссоры, но гораздо раньше, много лет назад. Его глаза широко распахнулись, в них мелькнуло что-то похожее на изумление, недоверие, благодарность. — Зеррин... — начал он, но она уже не могла остановиться. Что-то прорвалось внутри нее, плотина рухнула, и все эмоции — страх, боль, унижение, раскаяние — хлынули наружу неудержимым потоком. Она разрыдалась по-настоящему, отчаянно, безудержно. Плечи затряслись, колени подогнулись, и она бы упала, если бы Демир не подхватил ее. Его руки обвились вокруг нее — сильные, надежные, неожиданно бережные. Зеррин вцепилась в его пиджак, комкая дорогую ткань, прижалась лицом к его груди, чувствуя, как намокает рубашка от ее слез. — Прости меня, — рыдала она, голос срывался, слова путались. — За вчерашнее... за всё... за то, что не верила... Ты был прав... Она не могла закончить ни одной фразы, захлебываясь рыданиями, дрожа всем телом. Всё ее существо словно рассыпалось на части, и только руки Демира, обнимающие ее, удерживали эти части вместе. — Тише, — его голос был низким, вибрирующим, она чувствовала его грудью. — Тише, Зеррин. Ты в безопасности. Я здесь. Он больше не прикоснется к тебе. Его ладонь скользнула вверх по ее спине, легла на затылок, пальцы зарылись в волосы — мягко, успокаивающе. Другая рука крепко обнимала ее за талию, словно боясь, что она упадет, рассыплется, исчезнет. — Я думала, что знаю его, — прошептала Зеррин, немного успокоившись, но всё еще не отрываясь от груди Демира. — Думала, что он любит меня. А он... Она снова всхлипнула, сильнее вжимаясь в Демира, словно пытаясь спрятаться от воспоминаний, от осознания собственной слепоты. — Ты не виновата, — Демир говорил тихо, его дыхание шевелило волосы на ее макушке. Зеррин медленно подняла голову, встречаясь с ним взглядом. Его глаза больше не были пустыми — теперь в них горел огонь, живой, яростный, защищающий. — Как ты узнал? — спросила она, все еще не выпуская его пиджак из рук, словно он был якорем в бушующем море. — Как ты понял, что он... опасен? Демир смотрел на нее долго, так долго, что Зеррин начала думать, что он не ответит. Затем его рука поднялась к ее лицу, и он осторожно, с бесконечной нежностью вытер слезы с ее щек. — Я знаю таких людей, — сказал он тихо. — Видел, на что они способны. И... я не мог позволить ему причинить тебе боль. В его словах было столько искренности, столько невысказанной заботы, что Зеррин почувствовала, как что-то теплое расцветает в груди, вытесняя холод страха и предательства. — Ты послал людей избить его? — спросила она прямо, не отводя взгляда. Демир не отвел глаз, не попытался солгать или увильнуть. — Да, — сказал он просто. — После того, что он сказал тебе вчера, после того, как он заставил тебя сомневаться в себе. Я хотел, чтобы он знал: есть последствия. Что ты не одна. Зеррин знала, что должна была почувствовать возмущение, осуждение. Насилие никогда не было ответом. Но вместо этого внутри разлилось странное, почти первобытное удовлетворение. Не от самого факта избиения Каи, нет — но от осознания, что за всеми действиями Демира, даже самыми жесткими, стояло одно: желание защитить ее. — Больше не надо, — сказала она тихо, машинально поправляя смятый ею же лацкан его пиджака. — Я не хочу, чтобы из-за меня кто-то страдал. Демир накрыл ее руку своей, удерживая ее у своей груди. Зеррин чувствовала, как бьется его сердце — сильно, ровно, надежно. — Как пожелаешь, — сказал он, и в этих словах не было обычной иронии или снисходительности. Только обещание. Они стояли так близко, что Зеррин ощущала тепло его тела каждой клеточкой своего. Видела каждую морщинку усталости вокруг его глаз, каждый седой волосок в его темных волосах, каждую тень на его лице от бессонной ночи. И внезапно она поняла, что хочет быть еще ближе. Хочет стереть последние сантиметры, разделяющие их. Хочет почувствовать его руки на своей коже, его дыхание на своих губах, его силу, окутывающую ее, словно защитный кокон. Это осознание пришло как откровение — пугающее и волнующее одновременно. Она, Зеррин, которая так яростно боролась за свою независимость, которая презирала саму мысль о том, чтобы быть чьей-то собственностью, чьей-то вещью — она хотела принадлежать этому человеку. Не как пленница, не как марионетка — а как женщина, которая сделала свой выбор. Свободно. Осознанно. Ее рука, словно обретя собственную волю, поднялась к его лицу. Пальцы осторожно коснулись щеки, почувствовали колючую щетину, скользнули выше, к виску, где серебрились первые седые волоски. Демир замер под ее прикосновением, его глаза расширились, в них промелькнуло что-то похожее на недоверие, на изумление. Словно он не мог поверить, что она прикасается к нему. Не по принуждению, не из страха — а по собственному желанию.