Глава 1. Мнемофобия

      Небольшая уборная с облицовкой из темно-серого керамогранита повидала не так уж и мало женских слез. Не проходило ни дня, чтобы какая-нибудь молодая или не очень сотрудница научно-исследовательского института Аркхема не рыдала, спрятавшись за металлической дверцей одной из четырех кабинок.       Строгость окружающего серого цвета отражала всю холодную сдержанность помещения: просто, лаконично и функционально. Таким и был весь научный кампус в принципе. Депрессивным и давящим.       Широкая белоснежная раковина с зеркалом, почти доходящим до потолка и отражавшим яркий свет длинных трубчатых потолочных светильников, располагалась как раз напротив кабинок. Визуально тесное пространство увеличивалось, приобретая немного глубины и объема, становясь не таким аскетичным и унылым.       Уборную наполнял шум льющейся воды из-под крана и редкие остаточные короткие всхлипы. Рыдать Сесилия перестала несколько минут назад, обессилев от тщетных попыток остановиться, предоставив организму самому решить, когда ему станет достаточно.       На протяжении нескольких лет она подавляла чрезмерную эмоциональность, сдерживала внутренние порывы и чрезмерную импульсивность. Следила за тем, что говорит и как говорит. Из кожи вон лезла, чтобы привлечь внимание, но так тихо и так аккуратно, боясь нарушить хрупкий баланс. Ненавязчиво плела собственную паутину – запутанную, но эластичную сеть из намеков, взглядов и скрытых жестов. Наверное, будь она какой-нибудь роковой красоткой, то сразу бы схватила быка за рога, точнее, Крейна за яйца, отбросив все эти изощренные игры. Однако Сесилия могла лишь мечтать о таком развитии событий, продолжая искать подступы к Джонатану и надеясь, что та тонкая нить непременно притянет их друг к другу.       Едва получив место подле него, она первое время вела себя тише воды и ниже травы, находясь в каком-то собственном мире и до конца не веря в случившееся. А после стала мимикрировать, копируя спокойствие и серьезность Крейна, подстраиваясь под его поведение. В итоге становясь такой же внешне сдержанной и холодной. Но лишь внешне. Внутренняя борьба не прекращалась ни на миг: здравый смысл против воспаленного платонического желания заполучить Джонатана.       Только он один мог щелчком пальцев пробить с таким трудом выстроенную ледяную стену отчуждения, которую затем ей приходилось восстанавливать вновь. С каждым разом все сложнее и сложнее. Терялись кирпичики, испарялись целые глыбы льда под его жгучим взглядом, полным оценивающего огня. Оставленные бреши превращались в лазейки для эмоций и простейших реакций организма, которые начинали непременно просачиваться. Их то Сесилия сдерживать уже не могла: в его присутствии сердце ускоряло ритм, дыхание учащалось. Но сложнее всего становилось подавлять искры чувств, мелькающие во взгляде.       Тем не менее, настоящей истерики с соплями и подвываниями не произошло. Лишь безудержные рыдания сотрясали плечи девушки.       Не в первый раз она плакала здесь, и не в первый раз из-за Джонатана. Это было как наглядное подтверждение того, что на самом деле она слабая и уязвимая перед такой жесткой и непоколебимой стихией, как Джонатан Крейн.       Многие сотрудники и практиканты со скрытым пренебрежением относились к отличнице и лучшей на выпускном курсе, медалистке в юбке, которая утерла нос остальным претендентам с членом между ног, метившим на место ассистента доктора Крейна. Некоторые вполне открыто выражали свое недовольство. Вот только теперь Сесилия засомневалась: было ли ее назначение результатом кропотливой работы и бессонных ночей зубрежки или же являлось частью хитроумной игры виртуозного манипулятора?       Она периодически тяжело вздыхала и выдыхала, выпятив нижнюю губу, чтобы поток воздуха скользил по лицу вверх и сдувал налипшие на лоб рыжие пряди. Из последних сил старалась уводить поток сознания в спокойное русло. Внутри боролись страх и надежда, тревожное желание сохранить хоть немного достоинства. Каждый вдох был равносилен глотку свежего воздуха в затхлом лабиринте собственного разума, а выдох – как отчаянная попытка избавиться от навязчивых воспоминаний и мыслей, что все может рухнуть в любую секунду.       Пределом ее робких мечтаний было оказаться в помощниках знаменитого психиатра и талантливого нейрофармаколога. Лучшего, чего уж там. Погрузиться в его исследования, быть рядом столько, сколько позволяло его трудолюбие и одержимость новыми открытиями. Аркхем стал для нее не просто местом работы, а смыслом, чем-то настоящим, где она могла стать частью чего-то важного и большего.       Место в ее сердце между собой поделили пылкая страсть к науке и ослепляющая любовь к Джонатану. Весь мир сконцентрировался на этих двух столпах, заставляющих Сесилию просыпаться по утрам. И беспрекословно выполнять распоряжения, не раздумывая, подчиняясь его воле.       Преданность?       Доверие?       Одержимость.       И тем, и другим.       Выдохнув, она не смогла сделать вдох через раскрытый рот.       Секунда. Вторая.       Оглушительный стук сердца эхом отдавался в ушах, и внутренняя плотина с треском прорвалась под натиском навязчивых мыслей. Страх и безысходность сливались в единое течение. Отчаянные попытки утопающего цепляться за любую деталь, искать эфемерную опору лишь отсрочивали неминуемое.       Вода ледяным потоком облизывала запястья прозрачными витиеватыми ручейками, охлаждая кожу и унося с собой разгоряченное биение сердца, страх и жалость к себе прямо в канализацию. Лия бездумно следила, отчужденно поворачивая руки ладонями вверх, подставляя их под струю воды. И обратно. Сдаваясь. Было в этом что-то успокаивающее. Ощущение холода и внутренней пустоты, которую он приносил с собой.       Широкое зеркало отражало всю ее внутреннюю боль и разочарование. Можно было подумать, что она бесстрастна и спокойна: бледное отстраненное лицо с заплаканными потухшими глазами, сжатые в тонкую нитку губы. Но стоило ей лишь на секунду задуматься не о том, и она тут же соскальзывала в пропасть. Срывалась, как потерявший опору альпинист, в самое пекло. Где ее уже поджидали горячие и властные руки, заползающие под юбку, поглаживающие кружево чулка и доводящие до состояния вселенской сладкой муки с примесью ожидаемого наслаждения. Они хватали ее за горло, тащили на самое дно несбывшихся надежд, по пути разбивая все иллюзии и девчачьи придуманные чувства. Рвали пуговицы на блузке, зажимали соски под бюстгальтером и не давали возможности вырваться из этого невообразимого сладкого безумия.       Внутри становилось гадко. Губы начинали дрожать. А веки с ужасом прятали униженный, пустой кукольный взгляд.       Сесилия горько хмыкнула.       Кукла. Вот кто она.       Сама добровольно ставшая такой. В угоду психопату, которого с нежным трепетом и безумной ревностью боготворила.       Красивая бездушная игрушка.       В умелых и сильных руках. С которой можно вытворять все, что заблагорассудится. Она сама доказала это. Там, в главной лекционной аудитории. Когда позволила манипулировать собой при помощи... Просто позволила все. Ему. Без сопротивления, даже без попыток помешать.       Своевременно и ожидаемо подполз липкий страх, уже по-свойски накрывая плечи и запуская длинные скользкие пальцы под ключицы. Под веками скопились жгучие слезы. Лия молилась, чтобы они выжгли ей глаза напрочь, лишь бы никогда больше не видеть ни свое разбитое отражение, ни искрящийся драгоценными сапфирами взгляд.       Губы дрогнули и растянулись, будто резиновые. Снова тихий всхлип, и мокрые ледяные пальцы прижались ко рту, пытаясь сдержать рыдания, с новой силой рвущиеся из самых глубин, и затолкать их обратно в глотку.       Затравленный и несчастный взгляд в отражении напротив. И новая лавина воспоминаний, блендером измельчающая душу и остатки самоуважения.       Как она касалась бледной кожи шеи, целовала мягкий участок под нижней челюстью, как чужой пульс отбивал удары прямо в тонкую и чувствительную кожу губ.       Нежно. И так болезненно.       Как ее горячий и мокрый язык скользил, очерчивая линию кадыка, посасывая и втягивая его ртом. А сознание каталось в аромате снежного бурана, как псина на спине, желая полностью пропитаться его запахом. И его легкое сухое прикосновение губами к щеке, как издевательство.       Подачка.       Жри, и смотри не обляпайся.       От всего этого в груди защемило так сильно, что Сесилия задрожала всем телом, в тайне надеясь, что это ничто иное, как сердечный приступ, и что страдать ей осталось не так долго.       Лия ждала.       А воспоминания волнами прибоя накатывали на оголенное сознание, кроша его в мокрую пыль, причиняя ощутимую физическую боль. И к черту термины и научные обоснования. В мозгу отдавались лишь бешеное биение собственного сердца и отчаянная надежда, что каждый удар станет последним.       Лия умирала.       Она сложила ладони вместе и подставила под струю воды. Затем наклонилась и плеснула в разгоряченное лицо. Потом еще раз. Второй. В надежде смыть это наваждение. Стереть из памяти унижение. Потушить тот огонь, зажженный Джонатаном, оставшийся бесконтрольным и жаждущим спалить дотла все то, до чего сможет дотянуться.       Лии было плохо.       Словно подхватила смертельно опасный вирус, который лихорадил и ломал ее в мучительной агонии и неминуемо желал погубить. Это был лишь вопрос времени.       В сложившейся ситуации самым забавным было то, что это действительно являлось правдой.       Имя этому смертельному вирусу, этой плотоядной бактерии, сжирающей все на своем пути и не оставляющей ничего живого – Джонатан Крейн.       Казалось, что у нее не осталось ни одной клеточки, не подвергшейся губительному воздействию. Он заползал под кожу, шевелил волосы на голове, доставал до самых глубоких и отдаленных уголков души, вытряхивая старые и забытые страхи, словно ящик комода с нижним бельем. И самодовольно рылся в ее сознании, с мясом вырывая остатки воли, и разбрасывал оголенные клочки нервов по сторонам, давил каблуком начищенных туфлей, уничтожая шаткое самообладание.       Лии было страшно.       Крейн пугал ее. Своими экспериментами, отношением к окружающим, да и к ней тоже. Но больше всего она боялась сама себя. Даже после того, что он с ней сделал на глазах у практикантов. Стоило ему поманить, и она непременно пойдет следом, преданно заглядывая в лицо и ища одобрения собственных поступков.       Джонатан не врал, говоря, что страх и власть – его амплуа. Страх вытеснял все разумное и рассудительное, что было в ее голове, заставляя подчиняться.       Заставляя желать подчиниться.       Страх не того, что он с ней может сделать. А страх перед тем, что это может прекратиться.       Все изменилось. Всего лишь единственная идея, казавшаяся такой безобидной и элементарной – позвать Джонатана провести лекцию перед студентами, зарядить их энергией и страстью, как когда-то случилось и с ней, обернулась фатальной ошибкой.       С одной стороны.       Но вот с другой – Сесилия добилась того, чего страстно хотела. Кого интересуют детали? В конечном итоге она получила внимание Крейна, пускай и немного.       С примесью дрожащего от страха удовольствия.       Не без труда освободив заколку из плена волос, Лия попробовала немного прочесать спутавшиеся рыжие пряди пальцами. Ловко заплела толстую косу и завернула ее в пучок на затылке, скрепив шпильками. Чтобы ни одна прядка не выбилась из прически, она пригладила волосы влажными руками. Часто и глубоко дыша, промокнула лицо бумажным полотенцем, стирая подтеки размазанной туши, сожалея, что с такой же легкостью не может избавиться от навязчивых мыслей. Даже малейшее воспоминание причиняло мучение и дрожь возбуждения, короткой волной поднимающейся от низа живота к ребрам, кудрявыми корнями обнимая каждую косточку. Невыносимое и сладкое предвкушение.       Пристально посмотрев в широкое зеркало, Сесилия заметила следы пальцев Джонатана, отпечатавшиеся на коже шеи. Еле касаясь кровоподтеков дрожащими подушечками, она спустилась вниз, к ямке ключиц, чувствуя учащенный пульс. Провела между часто вздымающихся грудей в облаке пудрового кружева, специально задев большим пальцем выпирающий сосок. Разряд прошелся по нервным окончаниям, оголяя растерзанную душу, ударяя в затуманенный мозг острым желанием завершить начатое Крейном в аудитории.       Внезапно потухли потолочные светильники. Исчез яркий, белый, как в хирургической палате, операционный свет, чтобы через секунду блекло загорелись лампы ночного освещения. Приглушенные синеватые блики, льющиеся из небольших спотов на стенах, превратили уборную в нечто, отдаленно напоминающее космический корабль.       Дыхание вновь участилось. Сесилия ощутила воображаемые прикосновения и морозный, щекочущий нос аромат.       И снова волна возбуждения содрогнула тело в трепетном страхе. Лия прикрыла глаза, и забралась под узкую юбку, запуская пальцы в трусы. Еще мокрые, пропитанные вожделением. Ненавидя себя за слабость, Джона за власть, которую он имел над ней. Громко и протяжно охнув, Лия вцепилась свободной рукой в бортик раковины, а другой быстрыми и привычными движениями довела себя до пика. Бедра задрожали от липкого удовольствия, заставившего ее хрипло, протяжно вскрикнуть. Колени едва не выгнулись в обратную сторону, заставив навалиться животом на раковину и сотрясаться всем хрупким, разгоряченным телом. Единственное, что ей хотелось со всем отчаянием, чтобы в уборную ворвался Джонатан и сделал с ней то, о чем говорил на лекции. Нагнул и трахнул. Лия застонала, чувствуя пульсацию клитора под влажными пальцами.       Оргазм, приправленный страхом и чувством стыда, был ярким до ослепительного фейерверка под влажными веками и мощным до судорожно сжатых пальцев на ногах в порванных чулках.       Сесилия разлепила мокрые ресницы, и не узнала свое отражение. Шальные влажные глаза, затуманенные похотью, раскрытые в призыве губы, бледное лицо, покрытое лихорадочным румянцем, распахнутая рубашка. Белоснежный лабораторный халат свисал с предплечий, почти касаясь кафельной плитки. И вишенка на торте – задранная юбка и перекошенный треугольник полупрозрачного белья.       Наклонив голову в бок, она выпрямила спину и принялась разглядывать себя. Лапая за грудь и живот, касаясь бедер и кружевных полос чулков.       Захотел бы ее Крейн, выйди она в таком виде?       Нет, не так.       Чтобы он сделал, увидев ее такой?       Губы задрожали, вспоминая вкус его кожи. Во рту пересохло.       Чтобы он сделал?       Сесилия вновь горько хмыкнула и сполоснула руки. Затем поправила трусы и одернула юбку, разглаживая невидимые складки.       Посмотрел бы своими невыносимыми глазами и отчитал за непристойный внешний вид.       Склонила голову, а пальцы быстро застегнули все пуговицы на блузке, сразу заправив края под пояс юбки. Следом наглухо застегнулся и халат. Лия нацепила очки, лежавшие на бортике раковины.       Собрана. Серьезная и строгая. Как будто не она только что мастурбировала, представляя руки Крейна. Уже привычная дрожь вновь пробежала по лопаткам и плечам, рассеиваясь и затухая на каждой фаланге пальцев.       Несомненно, она оттягивала момент выхода из уборной, как прыгун перед заветным шагом в пропасть. Но разве могла она остаться здесь на все выходные? Тем более тоскливый червяк внутри нее сокрушительно подсказывал, что Джонатан не ждет под дверью. Это нелепо. Он давным-давно покинул научный институт Аркхема, как только привел ее сюда. И теперь она, как самая настоящая дура, боится выйти в тишину и неизвестность, предпочитая быть запертой со своими страхами и воспоминаниями.       Глубоко вздохнув, Лия закрыла вентиль и прошла к выходу, напоследок бросив печальный взгляд в зеркало.       Босые ступни неприятно холодил кафель. Вторую туфлю забрал Крейн, в то время как первая осталась в аудитории с практикантами, подвергшимися воздействию психотропного газа. Он крепко держал ее за руку, пока они шли по пустынному коридору, но не проронил ни слова. Даже не взглянул на свою помощницу.       Слишком самоуверен.       Слишком холоден.       Лия икнула, опустив голову.       Слишком Джонатан Крейн.       Гипнотизируя взглядом дверную матовую ручку, Сесилия застыла в нерешительности. Пальцы медленно и невесомо легли на холодный металл.       Страшно.       Где ей набраться сил, чтобы вновь взглянуть в отстраненные глаза, искрящиеся льдом на солнце? Как ей сохранить те оставшиеся крупицы собственного достоинства и не возвращаться в ловушку воспоминаний снова и снова?       Лия не знала, чего хочет на самом деле: чтобы он оказался по ту сторону или, наоборот, убрался из ее жизни и оставил в покое.       Не смотрел пристальным ледяным взглядом. И больше не прикасался к ней.       Никогда не чувствовать его холодный колючий аромат. Не слышать вкрадчивый голос, въедавшийся в каждую частичку мозга и заставляющий галлюцинировать в абсолютной тишине маленькой квартирки.       Сердце зашлось в гулком частом ритме, и каждый удар сопровождался вспышкой паники, рассеивающей тонкие и колкие нити абсурда и страха, что это все может исчезнуть в один миг.       Как можно испытывать такой спектр противоречивых эмоций и чувств к одному человеку? Хотеть быть с ним до самого пресловутого конца. Обмирать от одного лишь взгляда. Проклинать за невозможность коснуться. И любить всем пылким девичьим сердцем.       Резко выдохнув, Сесилия нажала на ручку и толкнула дверь, не дав себе шанса сжаться в дрожащий комок под электрической сушилкой для рук.       Ведь Крейн одинаково может как находиться по ту сторону, так и не быть там.