Страница 16.

Улыбчивый мальчишка ел хлопья. Стук железной ложки о миску звенел вокруг, размокшие в молоке кукурузные медальончики хлюпали обратно, потому что не помещались во рту. Ребенок поглощал завтрак жадно и быстро, как огромный червяк. Розоватые короткие волосы еле колыхались на ветру. Высокий деревянный стул, на котором он сидел и дрыгал ногами, походил на один из тех, на которые ставят реквизит для срисовки. Мальчишка ел непрезентабельно и совсем не переживал об этом. Утахиме сама хотела есть. Сама хотела сидеть на этом стуле и стучать ложкой, ронять в молоко хлопья. Сладость сгущалась на языке, и даже не помнилось, что такой вкус совсем не по нраву. А потом на ложке появился иссиня-гнилой палец, словно из мыла, с длинным когтем и сухой кожей на фаланге. Нелепый ребенок одним глазом глянул и проглотил. Утахиме скривилась, а потом осмотрелась. Стул под ней был обычным, учебным, на каком сидел любой преподаватель из их техникума. И хлопьев больше не хотелось. Стук ложки прекратился, оставив только барабанящую тревогу. Ноги гудели после долгого-долгого танца, а уши не помнили ни мотива, ни ритма. И тревога окислилась в страх. Утахиме вцепилась руками в подлокотники, чтобы оттолкнуться и встать. Нужно было найти мальчика, сказать, научить, уберечь и спасти. Мысли, как ростки пшеницы, бесстрашно пробивались через преобразовавшийся из страха тихий ужас. Тишина окрашивала все вокруг в белый, и больше не было ни стула, ни ее рук. И Утахиме расплакалась, потому что искала звенящий стук ложки. Чтобы она вцепилась в него и не забыла от страха, что кроме нее, нужно вывести на свет еще нескольких. Стук Тук Тук — Ну а я ему и говорю: «Да как ты вообще можешь меня в этом обвинять?» Ну разве я в этом виновата? Второкурсница перекрикивала шум пенящихся волн. Утахиме поморщилась громкости и закрыла глаза холодными пальцами. — Воды? Она раздвинула указательный и средний палец и воровски стрельнула сонным глазом на бутылку в руке Секо. — Ты что-то бормотала, — сказала подруга задумчиво. Утахиме ничего не ответила, только кивнула в благодарность и забрала воду. На пляже народу было мало: только они, две младшекурсницы под зонтиком в паре метров и Лин Сай, долго читающий газету в отдалении на террасе импровизированного кафе. Чайки орали колючим фальцетом, и вообще все казалось непомерно громким и раздражающим. Ноги крутило так, словно под кожей бесконечно вкручивали винты по неправильной резьбе. Иори бесстрастно хлопнула по икрам, пока пила. Секо делала вид, что чистит щели в своей голубой раскладушке, хотя внимательно смотрела в экран. Утахиме думала, что стоило бы уже поговорить о ее парне или кем он там уже или еще был, но боялась, что подруга даст сдачи и спросит об Асано. А потом о Годжо. А потом вообще о ней самой, и Утахиме психанет и скинется со скал. После замечательного пьяного вечера в «Туземце» они все отходили примерно сутки, и хватило только сделать вид перед Яга, что они заняты делом. Утахиме носила ожерелье Рю все прошлые сутки: показательно, чтобы Яга был уверен, что никто его не обманывает. И вечером попросила Шиной снять его, потому что Годжо не зря сказал, что все что угодно лучше этой дряни. Счастливая от танцев и одуревшая от похмелья и действия ошейника, Утахиме ушла тренироваться в противоположную сторону от тренировочного домика. Она старательно оттачивала движения, которые придумала не так давно. Ожерелье выматывало, приходилось делать перерывы каждые полчаса. Отец сидел в голове постоянно, орал свой сумасшедший бред в перепонки, а мать просто была рядом и ничего не предпринимала, как и всегда. На языке крутились слова, как просто надоедливой песни, и Утахиме бесилась еще сильнее. «Пусть еще немного повезет». Пусть повезет. Она скалилась, как шавка, и танцевала, сбиваясь с ритма. Стопы ныли от мозолей, плечи коченели от нагрузки, но только удачи не хватало, само собой. Пусть повезет. Энергия выходила из конечностей насквозь, и тело просто фонило силой. Утахиме сделала очередной поворот и вскрикнула, и даже топнула ногой. Закрыла лицо руками и крикнула еще и туда. Ветер обдал солью горячее тело. Иори с нажимом провела ладонями по волосам, оттягивая назад напряжение. Яркие образы и мысли чуть поутихли, и на плечи навалилась усталость. И от этого она разозлилась еще больше. Она уперла руки в бока и ядовито осмотрелась, пнула ногой еле работающую колонку и крохотную насыпь белого песка. Дыхание возвращалось в норму. И вдруг вспомнила о Майло. Не то чтобы этот несчастный брелок всегда помогал, но с ним было как-то спокойнее. В ее технике только он один был стабильным и большим маяком в этом урагане живого хаоса. Она пыталась сообразить, стала ли лучше или хуже с момента, как Яга его забрал. Может, и осталась такой же, а может, стала просто другой. Утахиме вяло проследила за бликами на волнах и ушла в тень под пальмы. Там рухнула на сумку и раскинула конечности, как звезда. Столько всего стоило сделать уже сейчас, дел навалилось много, но все никак не удавалось собрать себя в подобие человека, чтобы начать разбираться. Резные темно-зеленые ветви почти не пропускали солнца, но один луч неприятно ударил в самый зрачок, и она сощурилась, как от резиновой пули. Головой понимала, что отдавать Асано свои схемы просто неуважительно по отношению к себе. И у нее есть достоинство, и гордость, и честолюбие, и… и что там еще? Короче, все у нее есть, и она себя не на помойке нашла. Но ничего не выходило сделать с тем, насколько же ей было все равно на себя. Интересовало только, когда он ей напишет и обратит внимание. Телефон в сумке под задницей пиликнул, Утахиме скривилась и закрыла голову руками полностью. Где-то далеко-далеко пароход издал приветственный гудок. Казалось бы, уже несколько лет прошло, как она рассталась с тем парнем из Токийского университета. Противный опыт, даже не хотелось вспоминать. Но вот только… Вот только тогда она чувствовала то же самое. Словно ничего важного, кроме его любви к ней, в мире больше не существовало. Ее интересовало только то, что он смотрит на нее и вроде как любит. Но все оказалось «по приколу». «По приколу». Прошло столько времени, и Утахиме теперь взрослая и не поддается на уловки, и словам не верит. Или так думает? А сама только и ждет, что ошибется. А вдруг она убедит себя, что не ошибается, а потом окажется, что была права? А вдруг Асано тоже… «по приколу»? Что лучше: быть правой или выбранной? — Тупизм… — неслышно выпустила она вверх. Ветер подхватил и унес в зеленые ветки. Проклятая энергия затаилась, обмякла. Утахиме улыбнулась, размазывая ее по мышцам, как масло. Потом вспомнила Секо и внутри радостно подпрыгнула, как собачка, которой показали маленького котенка. Океан ухнул, чайки разлетелись по камням у берега. Образы Шиной и Айко мелькнули перед глазами, и улыбка сама сверкнула на щеках. Сила радостно заплескалась, как сама вода. Они были как Тихий и Атлантический океаны: всегда граничили, но никогда не смешивались. Утахиме вспомнила, что так и не отдала им обоим снимки с фестиваля на третьем курсе, где они трое в прыжке запечатлены на фоне растресканного фейерверками неба. Утахиме глубоко вдохнула и выпустила через нос лопающиеся пузыри воспоминаний. Энергия снова осела. Кажется, прошел почти час, и вроде бы она снова заснула, но слышала все шумы. Телефон снова пиликнул. Множество людей бродило в мыслях, и все в животе подрагивало и иногда затихало. Вспомнились даже родители, но удивительно спокойные. Просто их лица и образы, движения рук и голос отца, который она уже больше придумывала, чем помнила. Сколько бы дряни она ни сохраняла в сердце о нем, как бы бережно ни хранила воспоминания о его выходках и словах, сколько бы злости не концентрировала в себе, никак не выходило перестать любить его. Одно воспоминание, крохотное, застывшее в полимер, схоронилось под центнерами обид. В нем она помнила только огромное голубое небо, как она смотрит вокруг и смеется от страха высоты, руками держится за совсем не седую еще голову и сжимает ноги вокруг его шеи, чтобы не упасть. Но знает, что папа ее не уронит, потому что держит коленки и повторяет смешную считалочку. Чайка крикнула где-то совсем рядом, и она дернулась, сонно осматриваясь. Яга откликался энергией так, как должен был откликаться отец. Его большой образ застилал и голос, и движение, был стеной, возле которой она сидела в жаркий день и дышала прохладой. Утахиме осмотрела руки. Последние пару дней было не до кремов, кожа на фалангах и у ногтей выглядела особенно сухой. Потом невпопад вспомнила о Годжо. Хотя старательно обходила его образы в голове. И энергия подпрыгнула резво, грудь сдавило. Утахиме прижала ладонь к ребрам, ощутив давление, с усилием вдохнула и выдохнула. И стало так хорошо, даже голова закружилась. Сила тепло обволакивала клетку костей и мышцы, боль затупилась. Все внутри искрило и переливалась. Утахиме ощутила себя пойманной или разоблаченной. Затравленно осмотрелась вокруг, будто кто-то действительно увидел, как она наконец почувствовала себя здоровой. И словила смущающую мысль о том, что не побоялась бы показаться на глаза Сатору в непрезентабельной кондиции. И о том, что она была бы просто Утахиме. И о том, что открыто спросила бы у него, на самом ли деле стейк самой сильной прожарки такой резиновый. Задница затекла. Она поменяла положение и села прямо на песок, только для вида поправив шорты. Сжатая сумка вяло расправлялась. И телефон где-то там снова напомнил о себе. Но наконец она подумала об Асано. И даже выпрямилась от удивления. Чувства вспыхнули снова, сердце задребезжало, но энергия сжалась, как сумка, и приклеилась к позвоночнику. Будто накрытая мелкой сеткой. Утахиме нахмурилась и сосредоточилась. Специально стала вспоминать их свидание, и прогулки, и сообщения, и ее глупый поцелуй. И подавилась словами от возмущения. С ней действительно что-то не так! Прилипшие песчинки пришлось быстро стряхивать, все бедра были в белом. Сон сняло рукой, захотелось немедленно дозвониться до Асано, сиюсекундно громко потребовать объяснений, развеять сомнения. Нужно было услышать от него, что она поступила правильно, и, вообще-то, она просто на секунду его опередила с поцелуем, и что он совсем ее не избегает, и… А, и то, что он не украл у нее идеи, да, само собой. Главное — достоинство. Самоуважение. Рукой нашарила телефон, четко фокусируясь на мысли. — Самоуважение, Утахиме, — повторила она под нос. Поцелуй не так важен, нет. Два сообщения. Она закусила губу. Я волновался, прости, что так редко пишу, дел много. Как ты себя чувствуешь? Я хотел сказать, что струсил, а ты такая смелая. Дыхание сбилось, хоть она даже и не заметила. Уведомления горели едко и останавливали все движение на пляже. Желтыми тревожными глазами она смотрела в экран и держала над кнопками палец. У нас с тобой все по-настоящему. И я не играю с тобой. Ты все делаешь правильно, я рядом и помогу тебе. Энергия в животе опустилась низко, к самому тазу, что даже затошнило. Чайка снова истошно крикнула сверху и вернула головную боль. Я случайно нашел твои наработки, я могу организовать конференцию, и ты задекларируешь их. Тебе ничего не угрожает, я с тобой на одной стороне. Утахиме нескладно зацепилась взглядом за дребезжащий пиксельный эмодзи уведомления. Рожица махала рукой, и вмиг стало так тоскливо, что пришлось настраиваться на лучшее, а не знать точно, что оно будет. Больше не думая, она ткнула по клавишам. Два сообщения от Годжо. И опять иррационально испытала облегчение. 15.07.2008 13:34_Годжо(как там его зовут)_ Лин Сай хочет тебя видеть 13:59_Годжо(как там его зовут)_ Я сказал, что ты придешь, когда сможешь Утахиме почти ничего не почувствовала. Ни угрозы, ни беспокойства — одна сплошная усталость. Лин Сай редко приглашал ее к взаимодействию, а когда такое случалось, то ничего плохого не происходило. Он был слишком стар, чтобы плести интриги, но недостаточно, чтобы не замечать больше ничего вокруг. Точно никто знал, сколько ему лет. Он был до них, до Яга, до Гакуганджи и до Совета в современном понимании. Его техники никто никогда не видел, информации было мало, а слухов — навалом. Кто-то говорил, что он и не маг вовсе, а проклятый дух или труп, или что он мутант. Выглядел чуть старше Гакуганджи. Преподавал только теорию, и то редко, но всегда был в экзаменационной комиссии. Яга говорил, что Лин Сай — «окно» самой Тенген. Но техника у него есть, только никто не знает какая, но всем и незнания хватает, чтобы его уважать и бояться. В голове Утахиме дала ему нарицание «Оракул». Редкие встречи с ним оставляли ее в полном недоумении, ведь он все мысли ее знал и проговаривал. Лин Сай знал все, и это знали все. Но спрашивать у него себе дороже. Отвечал четко он по настроению, а если его не было, то путал еще сильнее. Утахиме решила, что теперь она дошла до состояния, когда он решил сжалиться над ней и просто дать инструкцию к ее силе. И только собиралась закрыть телефон, как прилетело еще одно сообщение. 14:26_Годжо(как там его зовут)_ Асано рассказал Совету о твоих техниках Под ребром ухнуло. Она быстро набрала номер. — Откуда ты знаешь? — сбивчиво выпалила она в трубку. — Где ты? — ровно спросил он. — Я… я на белом пляже. Так откуда ты… Волосы сдуло искусственным порывом, и перед ней в шаге возвысился Сатору. — Знаешь?.. — подняла она глаза. Годжо не было видно сутки после танцев в «Аргентине». Секо говорила, что он приходил на обход в полночь, но Утахиме уже спала. Он выглядел обычно, но не так, чтобы не обернуться. То ли взгляд стал другим, то ли голос, но что-то вызывало в ней смятение. — Как танцы? — спросил он. Утахиме поежилась, запихнула телефон подальше в сумку. — Как и было, не задавай тупых вопросов. Она смахнула заново прилипший песок с коленей и надумала подняться, но Сатору присел перед ней на корточки. Иори инертно отпрянула и подтянула колени ближе, иначе бы его свисающие кисти на них легли. — Так откуда ты знаешь? Все уже на ушах? — беспокойно нахмурилась она. — Я не знаю, это гипотеза, — отбил он. Утахиме вспыхнула. — Так ты соврал? — А ты? — Я? — возмущенно воскликнула она и неожиданно стушевалась. Вместо обычного закатывания глаз Годжо растянул губы медленной улыбкой. И глазами провел от внезапно покрасневших щек до подтянутых к груди коленей. Утахиме опешила настолько, что пришлось лихорадочно соображать, как сбежать. Да что с ним такое? — Ты ведь ни слова не сказала, что умеешь танцевать, пока я тебя учил. Утахиме моргнула. Это была ее маленькая шалость, попытка снять стресс. Наблюдать за его раздувающимся самомнением было весело. — С чего ты?.. Сатору выглядел каким-то лениво-игривым. Провокационным, томным и уверенным. Иори едва не поджала губы от стыда, что ее раскрыли. — Ты танцуешь… — он смотрел на шокировано приоткрытые губы смело и явно, — головокружительно. Утахиме вросла в песок. В голове орала сирена, она была до того поражена, что не осталось даже времени придумать колкости или оправдания. Что он себе позволяет? Что за… взгляды? — Т-ты идиот! Если бы ты не был таким непробиваемым нарциссом, этого цирка бы не было! — Тогда повезло, что я такой. — Отодвинься! — И повезло, что ты такая… — Отодвинься от меня, Годжо! — Хитрая, — закончил он негромко, смотря в краснющее лицо. — Придурок! — Я не сдвинулся с места, — важно поднял брови он. Утахиме, ошпаренная смущением, поднялась и трясущимися руками ухватилась за сумку. — Ты что, пьяный? Падал и тормозил головой? Сатору остался сидеть на корточках и только поднял вверх голову, скривил губы, мол, кто знает, и пожал плечами. А потом с прищуром улыбнулся ей. Годжо в тот вечер напился, как в последний раз в жизни. Помнил, что всю ночь лежал на еле влажном песке на каком-то пляже и разговаривал. Только рядом никого не было. Голова кружилась, звезды складывались в калейдоскоп. В отяжелелом теле растекалось горючее чувство облегчения и страсти, такой же, как виски, который он периодически попивал из горла. Нет ничего более легкого, чем признать чувства. И нет ничего более сложного, чем назвать имя той, кому они принадлежат. «Она Утахиме!» — булькнул он тогда возмущенно в расплывчатое кружащееся кольцо звезд. «Не Утахима, не Утахире. Утахиме!» — проговорил он тогда и улыбнулся. Она все еще танцевала в голове в том белом платье, заливисто смеялась и делала вот тот поклон. Тот, когда она наклонялась и волосы под тяжестью касались пола. А потом поднималась и… «Вжух!» — мотнул он головой на песке и закряхтел. Вот так она махнула головой, и волосы так же. И вот она смеется. Громко, так, что самому хочется смеяться. Потом она танцует в зале, как робот, бесится, что ничего не получается. Плавает каждое утро, обсыхает на лежаке далеко от террасы, где он печатает. Потом пьет воду долго и много, сразу почти всю бутыль, дышит громко и часто. Говорит колкости на его колкости, и иногда такие крутые, что даже лестно. Потом он приходит ночью к ней, а она танцует одна, а он — дурак — не видит, как хорошо она это умеет. Он тащит ее за собой, а она! Лиса. Ведьма. Молчит и выставляет его идиотом. Он целует ее, тоже дурак. А она отвечает, но он все равно дурак. Потом зеркало, ее ладонь, а он дурак. Буквы и отчеты, и она опять между строк и запятых. Она в воде, и заколка в его руке, и она дышит и путается в злости, а он дурак. Дурак. — Лин Сай что-то говорил еще? — спросила она, усиленно поправляя сумку. Совсем что-то важное там потеряла, само собой, а не просто прячет глаза. Годжо поднялся и сунул руки в карманы. — Не-а. Иори копошилась и затылком чувствовала, как Годжо не сводит с нее взгляда. А когда затряслись руки, устало выдохнула: — Ну что еще? Уходи уже. — Не уйду, — пожал плечами он. Волна поднялась к горлу, обдав желтым теплом трахею. Утахиме снова опустила взгляд и облизала губы, в горле запершило. — Если тебя зовет Лин Сай и Асано приезжает раньше срока, — начал Сатору, — насколько мала вероятность, что сегодня будет разбор полетов? Иори смотрела вниз на его белые кеды и свои выкрашенные в сиреневый ногти. Говорить не могла, голос затерялся с ржавой трусостью. Исходов могло быть много, но почему-то на хороший она не рассчитывала. Возможно, Лин Сай лишит ее звания прямо там, возможно, пристыдит за обман, или Асано раскроет себя, и она опять почувствует себя идиоткой. А что, если Совет уже в курсе? И сквозь прутья опасений она с удивлением обнаружила, что боится перестать быть магом. Нахмурившись, сжала шлейку сумки. В самом деле… было тяжело думать о том, что может грозить изгнание из мира, где она все эти годы не чувствовала себя на своем месте? И это еще больше испугало и одновременно обрадовало. Ведь, значит… «Значит, я наконец там, где должна быть?» И поэтому теперь стало в несколько раз сложнее бороться. Ведь теперь было что терять. — Я буду рядом. Утахиме взглянула сухими глазами на его спокойное лицо. Сатору заметил растерянность и мягкость. Ее уязвимость и беспомощность. И повторил: — Я буду с тобой. Ветер стал плотным и упругим. Казалось, можно опереться на него спиной. Он загудел в ушах низкой басовитой нотой, перекрывая шум прибоя. Кожа покрылась мурашками от его влажных прикосновений, а рот наполнялся терпким привкусом соли. Он лип к коже, и от прохлады становилось так голо, что хотелось прижаться друг к другу. Одежда облепляла тело, а сухие травинки на дюнах низко кланялись невидимке. Одна мысль окончательно облачилась в плотную форму, хотелось схватить ее в кулак и потрясти перед глазами. Утахиме прочистила горло, хватко цепляясь за ощущение тянущей силы. Ее обычной, разгоряченной и высокой из-за Годжо, и той другой части — отравленной и низкой. Она решила, что хочет чувствовать как раньше. Хочет, чтобы, смотря в голубые спокойные глаза, не думала об Асано. — Я сама должна объясниться.

***

Лин Сай предложил присесть на соседний стул. Утахиме, само собой, села, но подумала, что лучше бы полежала на кактусе. Как оказалось, грандиозного собрания и висельницу на задний двор преподавательского домика никто не завез. Несколько долгих, как черно-белое кино, минут Лин Сай с едва уловимой улыбкой наблюдал за океаном. Он глубоко дышал и в своих модных солнцезащитных очках казался нелепым трухлявым пнем с неоновой подсветкой. Утахиме, спокойная до этого, с лихвой хлебала накаленное беспокойство. — Хорошо здесь, да? — просто улыбнулся он ей. — Да! — угловато улыбнулась она. — Да, тут отлично… — Не помню, когда так хорошо спал. Знаешь, старики спят совсем мало, по сравнению с вами, — говорил он, игриво махая лодыжкой. Утахиме все еще улыбалась, хотя хотела расплакаться. — А тут я сплю целых шесть часов, — похвастался он и неопределенно качнул головой. — И даже не вижу снов. Иори уцепилась пальцами за коленки и неуютно поежилась. Лин Сай любил говорить «ни о чем» так же, как ленивец любил спать. — Как ты спишь, расскажи, госпожа Иори, — вдруг по-свойски хлопнул он ладонью по подлокотнику. Утахиме дернулась не от жеста, а от стрельнувших на нее тусклых глаз поверх очков. Не нужно было быть гением, чтобы понять: разговор не ради разговора. Лин Саю все равно на повседневные дела. — Я… Немного устаю в последнее время, — запнулась она. Низкое морщинистое лицо брюзжало дружелюбием, но глаза спицами уперлись в нее и вдохнуть не давали. — Годжо испытывает твое терпение? — усмехнулся он и подмигнул Сатору. Тот сидел в отдалении на белых шезлонгах, следил за малолетками с первого курса, которых недавно вылавливал пьяными с мыса. Парень закатил глаза и скривил губы, но не поменял положения, чтобы не терять их из виду. Утахиме дрогнувшим взглядом мазнула по дороге с белого пляжа и нервно улыбнулась старику. — Терпение и так не мой конек. — Ну как же, — возразил Лин Сай не без театральщины, — кому бы хватило терпения видеть этого паршивца и во сне, и наяву? Утахиме моргнула, улыбку придержать не вышло. Чайка над головой упорхнула ввысь. Лин Сай смотрел ей в лицо слишком долго, говорил безмолвно на языке, который она все никак не могла понять. Но, кажется, догадывалась, о чем речь, но слов подобрать не могла. И во сне, и наяву. — Не прибедняйся, госпожа, — снова игриво сказал он и откинулся на спинку, — всего в тебе достаточно: и терпения, и нетерпения. Это ты в отца такая, видимо. Утахиме дернулась. Лин Сай наслаждался морскими переливами и далеким смехом брызгающихся первокурсников. Девушка ногтями царапнула загорелые бедра, пытаясь выровнять дыхание. — Вы… — сглотнула она. — Вы знали его? — Знавал, да, — натянул он шею вверх, высматривая волейбольный мячик, который кто-то пасом отправил в аут. Иори стало раздражать все и вся, но вспыхнуть она не успела. — Дети всегда лучше родителей. Он был хорошим «окном», но до мага не дотягивал. А ты… — и поднял ладонь вверх так, как если бы восхищался картиной. — Вы… вы еще что-нибудь знаете? — робко спросила она. Старик снова взглянул на нее. И по выражению лица Утахиме решила, что ничего и никогда он не скажет, но смотрел он снова долго. Молчал, а потом лениво сказал: — Тенген выбрала тебя. Но чтобы служила ты, сначала должен был он. С океана опять потянуло шквалом, и кто-то за ними крикнул недовольно: «Снова шторм?». Сатору уже давно стоял у воды. Из-за ветра зачесывал волосы подальше от глаз, потом обернулся на старика и девушку. — И он… — лениво продолжал он. — ...сделал все, что от него требовалось. Утахиме почти ничего не видела, картинка смазалась в одно пятно. Сердце стучало медленно и тоскливо, а энергия осела вниз к той отравленной любовью сетке. — Я видел это, — голос его изменился, помрачнел и окреп. И по ссутуленной спине побежали мурашки. — И видел он. Иори моргнула и сжала зубы. — Он не… — сухое горло не давало говорить. — ...не справился с заданием Тенген? — Справился. Справился, ведь ты здесь. Утахиме, на удивление, сумела обуздать пыл. Мозаика складывалась сама собой, и тихая печаль снова восстала внутри. Лин Сай был проводником воли Тенген. Утахиме вдруг поняла, что ее сны — это окостеневший каркас видений отца. Его галлюцинации не были бредом, просто они имели власть над ним такую же прочную, как власть Утахиме над ее снами. Он был отличным «окном», как говорил Яга, но до мага не дотягивал. Не нужно было следить, видения приходили сами. И, кажется, в конце победили рассудок. Тяжелые влажные волны лениво накатывали на берег, оставляя на песке пену и барахтающихся чаек. — И какой от меня толк? — выронила она, смотря под ноги. Ветер усиливался и гнал песок по ногам и вверх, волны навострились к тяжелеющему небу. Лин Сай смиренно наблюдал за тем, как пугаются дети и тыкают пальцами в небо. Годжо безмолвно показал рукой всем плавающим убираться быстрее. Утахиме почувствовала, как за спиной от ветра щекочутся волосы, и повернула голову к старику. Он подпер щеку пальцами и сказал: — И сгорят и праведники, и нечестивые в гиене огненной, когда Двуликий воссядет на троне — ибо он есть суд, не ведающий ни меры, ни милосердия. Первокурсники набивали пляжные сумки полотенцами и бутылками с водой, оглядываясь на небо. Утахиме нашла глазами Годжо. Он все еще стоял у воды, засунув руки в карманы, наблюдал за сборами. В дальней стороне пляжа тоже были студенты, но он не шел туда. Утахиме сжала зубы. Сатору делал ровно то, что обещал: был рядом. Она не знала, слышал ли он их разговор, но почему-то была уверена, что ему и не нужно было. Была видимой угроза или нет — он все равно бы не ушел. Белые волосы разлетались в разные стороны, расслабленный силуэт светился на фоне темнеющей воды и неба, а голубые глаза внимательно и чутко следили за движениями. Он казался несоизмеримо одиноким и гордым под тоннами набухающего ливнем и электричеством пространства. И эту картину она запомнила навсегда. — Если бы толка не было, мы бы все просто ждали, когда нас убьют, — просто сказал Лин Сай и снял очки. Небо заволакивало тучами. Утахиме вспомнила об отчете. Вероятно, все это не просто запугивание. Совет уведомила сама Тенген, а значит, отсчет пошел. — Значит, мой отец отдал жизнь, чтобы я была магом. И магом я должна быть из-за него, — кивнула она в сторону Сатору. Лин Сай усмехнулся. — Для него. Иори цинично дернула головой. Похоже, все действительно вертится вокруг Годжо Сатору. — Что будет, если я не справлюсь? Старик пожал плечами. — А выбора нет. — Но десять лет… — оторопело выдохнула она и не нашла метафор. — Это ведь… так много. Сухой палец показал на Годжо. — Десять лет — это завтра, — и кончиком разрезал маленького Сатору пополам. Как в кино, второкурсница упала, зацепившись за собственные ноги, а порыв ветра снес оранжевый зонтик. Иори в ужасе повернула голову на Сатору, не понимая, почему перед глазами встала картинка: она на коленях перед телом, белая голова, нитка в коже и холодные окровавленные руины. Лин Сай выдохнул вбок, повернулся к ней снова с обычным выражением лица и улыбнулся: — Соберись, госпожа, у тебя сегодня встреча.

***

Они вбежали в дом, буквально ввалившись внутрь спиной вперед, чтобы захлопнуть дверь. За стенами взревел ветер. Казалось, сам воздух превратился в песок. Наверху хлопали окнами, взмокшие от недавнего плавания студенты выдергивали электрические приборы из розеток. Снаружи бомбанул гром, и в доме задрожал пол. — Где Секо? — отдышавшись, спросил Годжо. Утахиме осматривала трескающееся молниями небо в окно. — Говорила, что пойдет гулять, — забеспокоилась девушка и позвонила подруге. Сатору молча пересчитал количество энергий в доме, никого не потерял, кроме Секо. Скинул кеды и присел на дощатый пол, ожидая, пока Утахиме закончит. В доме стемнело быстро, а в их небольшом гэнкане было почти неразличимо. Он слышал, как копошатся ребята на кухне и на втором этаже ходят друг к дружке в комнаты. Стало теплее. — Ладно, только не возвращайся пока, здесь шторм, — кивнула Утахиме в трубку и скинула сланцы. Годжо смотрел на нее снизу вверх, почти не различая слов Иейри. Утахиме еще несколько раз угукнула и закончила разговор. — Она в ущельях на другом конце города, сказала, что вернется в торговый центр и переждет там, — рассказала она. — Заберу ее, если не утихнет до вечера, — сказал Годжо и поднялся. Утахиме кивнула невнятно и вскользь глянула на него. Такие паузы она переносила хуже всего. И тишина в темноте остановила время, обнажая напряжение. Годжо только набрал воздуха в грудь, чтобы что-то сказать, хотя так и не придумал что, но она опередила: — Пойдем… наверх, — попросила она. — Ты же не пойдешь к себе в такую погоду. Сатору сразу хотел напомнить, что, конечно, не пойдет, он ведь умеет телепортироваться, да и Утахиме выглядит уставшей, но успел сделать вид, что, вообще-то, там и правда апокалипсис, а у него лимитированные кеды, еще и белые, и вообще ему нужно знать, о чем они так долго разговаривали, и почему она стала такой помятой. Поэтому кивнул и пропустил ее вперед. Их комната показалась еще более темной и прохладной. Утахиме не включила светильник, а сразу подошла к окну и прикрыла дверь в лоджию. Годжо удивился, что она не стала трогать шторы, а просто оставила все как есть. Хлесткие капли колошматили по стеклу, громыхало часто, но приглушенно, оттого растопленная тишина казалась более гладкой. Она невнятно хлопнула по бедрам, как бы собираясь, и ткнула пальцем в кресло. Сатору бы рассмеялся ее нервозности, если бы не занервничал сам. Во время обходов он не заходил дальше порога, и, по сути, побывал возле их кроватей только вначале, когда напугал Утахиме до чертиков. Раньше его никто не звал. А теперь он оказался с ней в таком тесном, по сравнению с залом, пространстве впервые. И это «впервые» стучало у него между ребер. Повезло, что он был уверенным, иногда даже когда не планировал. Подумал, что у него, как обычно, лицо кирпичом, поэтому она нервничает все сильнее и сильнее. Утахиме не вписалась бедром в тумбочку, сконфуженно поправила игрушечного слоника и подставку с сережками и подвесками, протерла несуществующую пыль. Годжо воспользовался паузой. Как оказалось, детали привлекали. Ему хотелось без объяснений рассмотреть то, что ее окружает. Возможно, даже покрутить в руках, почувствовать аромат, изучить потертости. Думалось, что все эти мелочи расскажут о ней то, что она сама не сможет. Сатору сел, быстро хватая фрагменты. Кровать была заправлена ровнее, чем соседняя. Комод у стены полнился браслетами из камней, фенечками, маленькими открытками, неиспользованными наклейками, билетиками из парка аттракционов, коктейльный зонтик из «Аргентины» гордо возвышался, прикрепленный плоской заколкой к рамке с картинкой базы. На вешалке снаружи шкафа висело ее белое платье, выстиранное и отпаренное, запах стирального порошка Годжо почувствовал еще как вошел. На спинке кресла, куда сел, он обнаружил мастерку, которую она часто носила с собой. Сатору улыбнулся уголком губ, когда заметил на рабочем столе небольшой поднос с недорогими духами, склянками с блестящим маслом и тот нефритовый гребель, который он поймал в воде. На правом колышке спинки кровати были закручены фиолетовая ленточка и объемная резинка для волос с блестками. И Годжо поджал губы, чтобы не усмехнуться. И понял, что забыл, что она и впрямь девчонка. Утахиме прочистила горло, схватила подушку и уселась на кровать, потирая ушибленное место. Годжо заметил. — Нервничаешь? — не выдержал Сатору и закусил улыбку. Она фыркнула, не смотря на него: — С чего бы? Просто мы обычно никого не зовем сюда. Из-з… парней. Утахиме очень серьезно поправляла подушку, смахивала что-то. Годжо нравилось, так нравилось, удалось даже расслабиться в кресле. — Не верю, что Шиной здесь не был. — Он не считается, — мотнула она головой. — И Айко. Они просто на самом деле не парни… Ну, то есть парни, но не такие… Они просто… — А он? — вырвалось у Годжо. Утахиме быстро подняла глаза, как раз ударила молния, освещая пространство, и она снова опустила и прочистила горло. — Нет. Годжо поджал губы и кивнул, подумал, что должен выглядеть сочувствующим или понимающим. Хотя внутри ничего, кроме восторга, не испытал. Ее голос в комнате слышался иначе. Ниже и шершавее и очень отчетливо. Сатору прилип взглядом к отсвету от молнии на открытой ключице. — Я хотела, — начала она, помолчав, — попросить… то есть мне нужно, чтобы ты… точнее твои глаза… — Мои глаза что? — ровно спросил он. Утахиме взгляд прятала, и захотелось взять ее за лицо и заставить ее заставить его что-то сделать. — Я влюблена в Асано, — выронила она на выдохе и наконец выпрямилась. Она чутко считывала его лицо, глаза, которые дрогнули на мгновение, но заинтересованности не потеряли. Стыд ерзал в желудке, но продолжить нужно было. — Но это… мешает, это не мое. Что-то не так, и я чувствую это, но не могу понять, кажется мне или и правда он что-то сделал, и я… Годжо кивнул со всей серьезностью. — Я думаю, что это может влиять на проклятую энергию в целом, и, возможно, танец не получается из-за… — Годжо решительно переместился к ней на кровать. — Этого… Утахиме подтянула колени к себе и подняла брови, стала похожа на разнервничавшегося суриката. — Чего? — Ну буду смотреть, ты же сказала, — просто отбил он и сел по-турецки. Девушка моргнула. — А с кресла видно плохо, что ли? Ты очень близко, вообще-то. Сатору, деловитый до этого, ухмыльнулся по-мальчишески и склонил голову набок. — Нервничаешь? — Да прекрати! — Я в твоей постели, — хмыкнул игриво, — соседей нет. Утахиме шарахнулась назад. — Ты… да ты больной?.. Годжо выдохнул улыбку и снова посерьезнел. — Расслабься, — сел удобнее, — не буду я тебя трогать. Хватит трястись. Он жестом показал сесть на колени и выпрямить спину. Утахиме смущенно приняла нужное положение. — Я не трясусь. — Мгм, — отмахнулся Годжо и проследил за волнами золотой энергии. Утахиме почувствовала, как кровь приливает к щекам. Потому что выглядело это все странно: парень просто таращится ей на грудь и живот, а она покорно сидит и молчит. Годжо водил глазами то вниз, то вверх, хмурился все сильнее, и тогда Иори шепотом спросила: — Ну что? — В прошлый раз все-таки не показалось. — В прошлый раз? — обиженно шикнула она. — То есть ты давно знал? — Я же сказал: я думал, что мне показалось. И ты взбесилась, я же не мог скрутить тебя и рассматривать дальше. Не мог, да, спасибо уж, конечно. — Ну так что там? — нетерпеливо поерзала она и сглотнула, когда Сатору поднял свои рентгеновские глаза на нее. Между тревожных мыслей заметалась одна совсем ненужная: он красивый. Утахиме мотнула головой. — В прошлый раз эта… техника покрывала твою энергия сверху, была как бы… размазанной, — подбирал слова он, даже в помощь показывал рукой. Утахиме сосредоточенно кивала. — Его техника серая, такая… блестящая, как… — Сетка! — встряла она и от нетерпения подалась вперед. Сатору согласно кивнул. — Да, точно. Она блестит, как и твоя, поэтому практически сливается. Но теперь она почти неразличима, вросла в тебя. — Погоди, — перебила она, — моя… блестит? Годжо моргнул, подумав, что сказал что-то не то или как-то выдал нервозность. — Ну, она отличается. Нечасто вижу, что у кого-то сила переливается. — А еще? — облизала губы она. Сатору улыбнулся детскому любопытству. — Она похожа на воду, — тепло отозвался он, — и она желтая. — Желтая? — удивилась она сильнее. И Годжо чуть нахмурился. Он часто видел, как из тела выплескивается сила, все такое переживали рано или поздно и знали об этом. И что, никто не знает, какой цвет у их энергии? — Золотая, коричневатая, — перечислял он на пальцах, — оттенки желтого. Утахиме, кажется, была впечатлена, и это выражение лица очень его смешило. — Разная, но такой ни у кого больше нет. — Ну конечно, не бывает одинаковых энергий ведь. Но я… не думала, что она желтая. — Как твои глаза, — выронил он и прикусил язык. Утахиме смотрела на него такими огромными глазами, потрошила его полностью, доставала все, что прятал. И он чувствовал себя безоружным. Утахиме закрыла рот на полувыдохе и случайно посмотрела на его губы. Ветер завывал в приоткрытой двери лоджии, белый тюль поднимался горизонтально. Тучи опускались все ниже, и стена ливня перекрывала практически весь свет. Годжо оглох от кипящей крови. Заметил, как она смотрит, и почти, почти дернулся вперед. — Вы… — хрипло выдавил он. — Вы не видите цвета? — Нет, конечно, — вдруг тепло улыбнулась она и чуть отодвинулась, — никто не видит. Сатору удивился. Впервые за очень долгое время. — Я не знал, — признался вдруг. — А какой цвет у тебя? — Голубой, — и поймал улыбку. — Как твои глаза. Молния снова озарила мрак, они смотрели друг на друга. Гром добежал погодя, по полу пошла вибрация, а серьги на подставке еле слышно зазвенели. Утахиме опустила голову. Усталость и спокойствие навалились следом. Чем больше становилось темноты, тем меньше оставалось пространства. Это могло бы начать здорово душить или навевать панику, но только было понятно, что из них двоих как минимум один определенно точно видит все. — Я слышал немного вашего разговора, — признался он. — Да? — печально усмехнулась она и снова села по-турецки. — И как тебе? — Занимательно, — хмыкнул. Иори согласно покачала головой. — И сгорят и праведники, и нечестивые в гиене огненной, когда… — Двуликий воссядет на троне — ибо он есть суд, не ведающий ни меры, ни милосердия, — закончил он с безразличным вздохом. — Это похоже на писание, но я нигде не читала ничего подобного, — почти без удивления сказала Утахиме. Годжо откинулся на руки и лениво сказал: — Это зашифрованные свитки с видениями Тенген. Им почти четыреста лет. — Серьезно? — округлила глаза Иори. — Ага. Они в хранилище под моим поместьем, я там раньше много времени проводил. — Но про Двуликого знают все из страшилок, а про эти свитки — нет, это странно. — А что странного? Хочешь, чтобы все столько лет жили в панике? — усмехнулся Годжо и поймал отсветы очередной молнии. Утахиме покачала головой. — Ты говоришь так, будто для тебя это и не было секретом. — Меня посвятили лет в шесть, а потом я нашел подтверждение среди прочего барахла. — В шесть лет? — возмущенно встрепенулась девушка. Годжо и этому улыбнулся, но не совсем понял, что ее так будоражит. — Ну, в три я бы вряд ли понял. Меня скорее роботы интересовали, — весело хмыкнул он. Утахиме почему-то совсем не развеселилась, только помолчала немного. Из всего изобилия воспоминаний Утахиме хорошо помнила одно тревожное и не связанное с ней. Пылинки в свете лучей тогда танцевали особенно радостно, а слова Гакуганджи застыли между ними, как большое чудовище. «Ты не человек, ты — оружие». «Он знал об этом с шести», — сожаление зацепилось за молчание, и ей стало трудно сдерживаться. — Ты не выглядишь испуганным. Сатору непонятливо изогнул брови и всмотрелся в напряженное лицо. — А чего мне бояться? — Доброе утро, — всплеснула руками она. — Двуликий не какой-то сопляк. — Даже если так, чем мне поможет страх? Это неизбежно так же, как то, что шторм закончится. — Да, но… — стушевалась Утахиме. Нечасто слова Годжо для нее не похожи на собачий бред, что ж. — До пустыни я еще психовал из-за этого, но потом прошло. Все-таки был хоть какой-то толк в этом году без душа и мыла. Возле прикрытой двери образовался влажный налет, и никто не подумал убрать подушки с лоджии. — И что мне с этим сделать? — улыбнулся он легко. — Или ты хочешь меня подменить? — Очень смешно, — буркнула она и добавила: — Он может тебя убить. — Такого не будет, — хохотнул Годжо. — Твоя самоуверенность доведет тебя до могилы, — скривилась девушка. Ветер постепенно сбавлял свой яростный бег. Вой перешел в низкий басовитый гул, а гул — в жалобный скулящий стон, будто зверь. Волны перестали срываться в белую кипящую пену, а лишь тяжело и устало оседали, превращаясь в пологие жирные валы. Дождь перестал хлестать секущими струями, а превратился в мелкую водяную пыль, которая висела в воздухе, смешиваясь с соленым туманом. Небо, бывшее свинцовым и плоским, начало разламываться на отдельные рваные тучи. В разрывах между ними робко и недоверчиво проглядывала бледная вылинявшая синева. Грохот постепенно таял. Сатору и Утахиме прислушивались к погоде несколько светлеющих минут. И потом Годжо заговорил: — Может, ты и права. Иори напряглась, будто он стал ей важен. А сверкающая сетка под желудком стиснулась в плоти золота сильнее. — Ну, даже если это будет мой последний бой, — он мягко улыбнулся ей и склонил голову на плечо, — я хотел бы, чтобы в него меня проводила ты. Белые нити волос поблескивали на очерченном плече, а лед горел. Утахиме сжала пальцы от боли: сетка скрутилась так сильно, что содрогнулись органы. — Вряд ли у меня будет выбор, — нервно подняла она уголок губ. Сатору на это отвечать не спешил, и от этого молчания Утахиме хотела скрыться. — А что… насчет твоего отца? Годжо совсем, совсем не хотел тормошить этого, и вопрос вырвался сам, но то, что он очень хотел узнать именно от нее, совсем нельзя было утаить. — Ты же слышал разговор, — уклонилась она. — Я сказал «немного», — напомнил он, желая заразить легкостью. Утахиме помялась, недовольная. Сатору заметил, как она разминает запястье, и уже хотел было сказать, что сглупил. — Мы... в последние годы часто ругались, — девушка прочистила горло, стала говорить тихо и четко, но в конце фразы голос просел. Сатору участливо ждал, подбадривая молчанием. — Я никогда и не хотела быть магом. Но он… сделал так, чтобы ступила на порог к Яга. — Каким он был? — мягко спросил Сатору. — Он был... трусливым, жалким, малодушным человеком, — сказала она надрывно и опустила голову, испугавшись зеркала на столе. — Сильно его любила, да? Отблеск слез показался ему придуманным. Через секунду она снова поняла голову, и печали как и не бывало. — Да. Посветлело. Размытый пляж омывал обычный плотный дождь. Подушки на плетеных креслах промокли насквозь, в оставленной на столе чашке доверху рябила вода. — А ты что? Ты мальчик из хорошей семьи, да? — устало усмехнулась она и отзеркалила его расслабленную позу. — Плохо быть мальчиком из хорошей семьи? — передразнил он, наслаждаясь ее настоящей натурой. — Нет, не плохо, — пожала плечами. — Но я тебя бешу. — О, еще как, — широко улыбнулась она и тоже склонила голову на плечо. Годжо скривил губы в понимающей улыбке. И медленно провел по высветленному телу глазами. — Как-то у вас здесь пустовато, — по-снобски повертел он вокруг головой. Иори возмущенно фыркнула. — В своей комнате давно был? — Ни картин, ни цветов, нифига. — Зачем картины в доме отдыха, как мне их обратно тащить? И я не ценительница живописи. — А Секо раньше делала бумажные цветы, — невзначай вставил он и кивнул на пустую одинокую вазу в углу, — вон туда для пыли — самое то. — Бумажные цветы напоминают похороны. — А живые? — Живые… — запнулась она. — Чудесные. Сатору пожал плечами, мазнув по вазе еще раз. Капли редели. Вода перестала душить землю, и она выдохнула ярким запахом сырости и разломанных ракушек. Холодом повеяло сразу, белая ткань махнула робким солнечным лучом перед лицом, как веером. Утахиме свесила ноги вниз и потерла голые плечи. Годжо наклонил голову назад, высматривая потрясенную до хрипоты природу. Среди огромного множества энергий, которые пыхтели далеко на фоне, он с первого раза распознал новую. Асано на месте, с ним никого. Годжо с минуту раздумывал, сказать ли ей. Она ведь уйдет сразу. Ему тоже было холодно, но он бы, пожалуй, еще несколько раз околел, чтобы провести здесь еще хотя бы пятнадцать минут. Утахиме встала и накинула мастерку. Все больше и больше трепетных лучей рассеивалось сквозь расстрелянные молниями облака. Из-под свода ногами, как человек, вышла на доски лоджии контуженная чайка. — Похоже, он приехал без советников, — произнес Сатору бесцветно и досадливо кивнул сам себе, когда Утахиме встрепенулась. — Он один? Но вернулся раньше. Иори наспех застегнула мастерку и схватила расческу. — Это значит, что Совет ни о чем не знает? Или, наоборот, знает и поручил ему допросить меня? — Это может значить что угодно, Утахиме. Ты странно рисуешь себе отношение Совета к такому. Иори завязала низкий хвост. Само собой, вряд ли за нее возьмутся так основательно. Ничего фатального она не сделала, но методы Совета порой удивляли совсем не в лучшем ключе. Утахиме не очень-то боялась наказания. Из-за чего было действительно не по себе — узнать, что Асано специально использовал ее для своих целей. А она очень долго не могла этого понять. Они вышли на улицу, глубоко вдыхая сырую соль. Немного моросило, но уже было нестрашно. Они побрели к преподавательскому домику молча, Годжо шел впереди по вымощенной камнями тропинке. Утахиме собиралась с духом, смотря то под ноги, то ему между лопаток. Солнце не собиралось больше напрягаться и освещало только номинально. Пришлось несколько раз сжать кулаки и размять плечи, чтобы кровь ходила лучше. Мысли метались, не удавалось отделаться от желания пресмыкаться. Сатору подал ей руку на ступеньках, Иори изумленно глянула на длинные пальцы. Они оказались холодными, а ее собственные — прострелянные током. Покореженные штормом звуки остались позади, она вошла в темный тихий дом.