Страница 15.

Прозрачно-розовый пляж наполнял озоновый воздух. Раннее утро оказалось тихим. Океан успокоился, а прибитый влажный песок пах водорослями и солью. Утахиме сидела на корточках на террасе и крепко держалась за изгородь, так, словно бы тошноту тяжело было сдержать. Она до отказа вдохнула, чтобы в глазах потемнело и зажгло легкие. Высохшая одежда пахла солоноватой кожей и выветренными духами. Девушка зажмурилась и тряхнула головой. Из тишины их прерывистое дыхание стало доноситься даже сквозь пелену всей абсурдности ситуации. Утахиме очнулась, когда лопатками почувствовала настенное зеркало. Сатору целовал ее с закрытыми глазами, ладонью касался щеки, а второй опирался о зеркало возле головы. Ее глаза расширились еще сильнее, когда стало понятно, что она и сама не особенно хочет останавливаться. Руки гладили его плечи, а на носках стоять было хоть и неудобно, но не настолько, чтобы это мешало. Но в голове орало воздушной сиреной: «Что ты, блять, такое делаешь?» Утахиме громко вдохнула, когда Сатору согнулся ниже и оставил невесомый поцелуй у челюсти, и почувствовала, как претензия застряла на языке. Даже сбитое дыхание закончилось, она сжала зубы от ненависти за то, как быстро и покорно реагирует тело. Оцепенение залило грудь. У него голова не работала, это она поняла сразу. Сатору вернулся к ее губам, будто и дышать не собирался. Утахиме зажмурилась от ора в ушах. — Стой… — прошептала она кое-как. — Стой, Годжо… И не вышло. Новые протесты заткнуло его несдержанным языком в ее рту. И она снова ответила! За стеной Шиной захрапел с новыми силами. Это отлично привело в чувства. Утахиме со всей силы толкнула его в грудь и сама отшатнулась, скрипнув ладонями по стеклу. Годжо недоуменно уставился на нее. — Ты с ума сошел? — шикнула она. Кажется, впервые в жизни слов у него не нашлось. Он взглядом съедал испуг, раскрасневшиеся губы и часто вздымающуюся грудь. Утахиме наращивала обороты гнева, хотя телом вжималась в зеркало. Сатору часто заморгал и помотал головой, чтобы прийти в себя. В голове смогом пшикнула обида. — Ты… не хотела? — спросил он. Она туго сглотнула. — Зачем ты пришел? Яга ясно дал понять, что от этих тренировок зависит многое. Через десять лет тебе предстоит сражаться с Двуликим, — говорила она. — Ты думаешь, он запечатан просто так? Подумай, какая сила… — Я спросил, — перебил он, смотря ей в глаза, — ты не хотела? Утахиме сжала зубы, глотая отчаяние и вину. Годжо напрасно считал ее выпендрежницей, куда больше он был прав, считая ее слабачкой. — Нет, — произнесла она четко. Он сощурился и показательно долго придержал взгляд на ее губах. Утахиме физически чувствовала покалывание и влагу на них. И сердце в горле, которое все никак не унималось. Видела, как тайфун из мыслей проносится в его молчаливом взгляде. И боялась вдохнуть. Утахиме не знала, что делать, но знала точно, что все, что уже произошло, не имеет места. Сатору мельком глянул по сторонам, ища правильную реакцию. Потом еле слышно выдохнул и ступил на шаг вперед. Утахиме успела среагировать и трясущейся ледяной рукой уперлась ему в грудь. Он чувствовал холод и дрожь. И раздражение, и гнев, и безнадежную всесильную нежность, которая сжалась в кулаке. — Есть так много исключений из правил, — выронил он, смотря на ее руку, — но я поспешил подумать, будто… Утахиме так хорошо стала видеть в темноте, что не нужно было и приглядываться, чтобы понять, насколько он сбит с толку. — Будто ты одно из них. В предпредрассветный час становилось особенно тихо и темно. Ощущения обострялись, а точки касаний огнями селились в памяти. Не прошло и минуты, Сатору почувствовал, как пальцы с ощутимым нажимом отталкивают его. И в мозге стрельнуло, как захотелось перехватить их и всей ладонью прижать обратно. Но он послушался и снова отступил на шаг. Кажется, обороты запала удалось сбить, и теперь она была так же растеряна, как и он. Они не боялись смотреть в глаза, даже и не думали нападать больше от обоюдной беспомощности. Утахиме первая опустила голову и отшатнулась вбок. Сатору досадливо проследил за этим и под громкий храп Шиной ушел. Под грудиной жгло. Утахиме жевала губы и копила злость. Возможно, она и потерялась в собственных чувствах и куда больше, чем может показаться, запуталась, но это все же был не повод упускать из виду, как с ней поступил Асано. Совсем не хотелось его чернить, так уж вышло, что привязанность к нему не отпускала, словно сердце зажали в тиски. Но и отстоять себя Утахиме хотела. Творилась неразбериха, и от догадок пухла голова. Еще и этот Годжо. Хотелось незамедлительно позвонить Асано и, совсем не сдерживая себя, узнать, какого черта вообще происходит. Неужели все может дойти до того, что ее посадят в тюрьму? Или казнят? Из-за чертовой тетради, обычных шпаргалок. Чем больше она думала об этом, тем скорее убеждалась, что все происходящее — чистой воды абсурд. Но только она нажала на кнопку вызова, пришлось захлопнуть телефон. Утахиме захныкала, осматриваясь по сторонам, и плюхнулась прямо на дощатый пол. Привычка ко всему подходить с холодной головой осталась в прошлом. Последние пару недель творилось что-то невообразимо тупое. Ни голова, ни сердце не работали исправно. Теперь не подводили только инстинкты и страх. Неприлично тревожить человека в такую рань. Неприлично играть с чувствами влюбленной девушки. Нельзя орать на человека и требовать объяснений без доказательств. Нельзя затыкать дыру одним и хотеть другого. — Дура, — устало прошептала она и ударила затылком балку от перил. Океан наконец светлел. Тучи, уже совсем далекие, расступались перед сонным солнцем. Где-то вдалеке слева за этим наблюдал Годжо. И только воссоздав этот образ в голове, снова пришлось бить головой балку.

***

Глухие удары по клавишам доносились до самых дверей. Как упоительна возможность не думать, думал Сатору, и продолжал мусолить одну и ту же ночь снова и снова. Отчет сегодня переносился отвратительно быстро, кажется, даже новый ноутбук нагревался. Годжо пренебрег и завтраком, и душем, сразу сел за стол на террасе. Прежде подобные сюжеты он переживал быстро. С разной степенью ранения, но быстро. Прошло уже несколько часов, и на пляже стали появляться второкурсники. Яга что-то от него хотел с утра: то ли поздороваться, то ли наорать, Годжо внимания не обратил. Только как больной следил за кана на бумаге и на экране. Как же было паршиво думать о ней и хотеть одновременно. Он перекручивал пленку памяти снова и снова, каждый ее вздох, взгляд. Наверное, и темп печати был так высок, потому что просто пальцы тряслись. Он так старательно тушил все, что чувствовал. И не понимал, от чего бесится больше: от того, что она соврала, или от того, что у него не хватило мозгов промолчать. Исключение из правил. Какая мерзость, что он сказал правду, хотя нужно было или молчать, или соврать. Как она. Сатору искренне считал ее зазнайкой. Такой до тошноты правильной, невыносимой, любящей помыкать и указывать всем вокруг на ошибки. Высокомерной и задиристой. Но тут Асано. И она, целующая его пьяной. А потом Годжо. Исключение? Да. «Ты с ума сошел?» — снова резануло в ушах. Сатору цыкнул сам себе. Лгунья. Она еще и лгунья. Из домика периодически выходили, Годжо печатал, не обращая внимания. На экране вперемежку со строками появилось ее выражение лица. Как быстро оно потеряло резкие черты, когда он открыл рот, чтобы выразить свое пиздецки важное недовольство. — Блядство, — шикнул Сатору и отпихнул от себя ноутбук. — Ну и болван. Лин Сай, созерцавший мерцающий горизонт, невозмутимо сделал глоток черного как сажа кофе. — Не кори себя, в первый раз не бывает гладко. Годжо раздраженно покосился на него. — Часто скорость только помеха, с ней не разглядишь ничего, — важно протянул старик, — зато внимательность всегда на твоей стороне. Сатору откинулся на плетеную спинку, нога дергалась от нервов. — А вы… — едва не капая токсичностью, начал парень, — ...и в молодости были выпендрежником? — Да, — кивнул Лин Сай, подумав, и снова сунул нос в кружку. Годжо хмыкнул. — А ты с детства был болваном? Сатору тоже посмотрел на воду. — Да. Годжо заложил закладку на странице и рассеянно глянул на свои пальцы. — Ты стал гораздо быстрее, — выронил старик, очевидно, нарочно. Сатору снял очки и протер глаза. Еще эти непонятно-философские разговоры с утра. — Скоро станут доступны новые техники печати, — продолжил Лин Сай как бы между прочим и даже не обращаясь ни к кому конкретно. — Все, как обычно, станут вспоминать, как было удобно писать от руки. Хотя сами просто не умеют печатать так же быстро или боятся… А ты что думаешь? Годжо закатил глаза на очередные разглагольствования. — Вы бы прописи купили. До ста лет дожили, а писать так и не научились. Лин Сай захохотал громким старческим смехом, как повидавший жизнь мотор. Почему-то все, что сжималось в молодой груди, ослабло. И Сатору устало усмехнулся. — Все новое — прекрасно, Сатору, — сказал старик, вмиг снова став тем единственным, к кому Годжо обращается уважительно. — И нужно не дать ему погибнуть. Переговоры чаек над зонтом оказались тише, чем обычно. Океан нагревался. Годжо всматривался в блеклые глаза преподавателя и думал, что он сможет разгадать даже то, что сам Сатору пока разгадать не в силах. — Она станет более понятной, когда ты сам поймешь, чего от нее хочешь, — снова хмыкнул он и повернулся к далекому паруснику. У Сатору заскреблось под грудиной от ощущения, что он как на ладони. — Вы это… о чем? Лин Сай весело усмехнулся и выцепил его глаза. — Об этой печатной машинке, — и кивнул на ноутбук, — а ты?

***

Секо проснулась, когда в домике стало совсем жарко. Пакетов с пустыми жестянками и огромной спящей туши на полу не было, маленькой храпящей — тоже. Девушка потянулась аккуратно, чтобы не травмировать мышцы. При свете дня комната казалась меньше, Секо повертела шеей и обнаружила, что синий фонарик Годжо все еще горит в углу под розовым стеклом пиалы. В тело вяло возвращалась тревога. Кроме догадок, особенно вырисовавшейся картины все еще не было. А Секо волновалась об Утахиме. Ее присутствия в домике не чувствовалось, поэтому девушка незамедлительно раскрыла телефон. План провалился, о звонке она забыла. 13.07.2008 09:02_Сугуру Гето_ мне снились бананы, ты взяла их в заложники Секо хохотнула и стушевалась, прикрыв рот рукой. Осмотрелась, будто до этого не была одна. Почти что удалось убедить себя, что иногда можно пойти на поводу у чувств. 11:16_ там им самое место. Я спала в позе родившегося оленя 11:17_Сугуру Гето_ что вообще снится оленям?? 11:17_ исходя из моего опыта ничего 11:18_Сугуру Гето_ я надеялся что я 11:22_ наверное все же стоило тебя заблокировать Иейри сжала губы, чтобы улыбки не было видно. Пришлось похлопать по щекам. В их комнате солнце заполнило каждый уголок. Утахиме перебирала дорожную сумку. Вещи хранились в шкафу, но остальные мелочи все еще валялись на дне. Она разложила их на кровати хаотичными кучами и вытряхивала сумку, как белье. — Что делаешь? — моргнула Секо и плюхнулась на кровать. Иори бросила вещь на кровать и уперла руки в бока. — Я уверена, что не брала тетрадь с собой, — с выдохом проговорила она. — Если уверена, зачем тогда распотрошила это? — усмехнулась подруга и легла на подушки. Утахиме растерянно оглянулась через плечо, не успев придумать убедительного вранья. Но успела снова отвернуться и промолчать. Хотелось дать шанс. Досада окропила горло и не дала сказать, что Утахиме на самом деле не настолько безнадежна, чтобы каждый раз влюбляться в неправильных парней. Но, кажется, все же настолько. Секо прикусила язык и спрятала телефон под подушку. Иори покачала головой. — Ты ведь это все так не оставишь? — осторожно спросила Секо. Утахиме опустилась на пол и обняла руками колени. — Нет, — проговорила она, потупив взгляд, — нет, не оставлю. Секо чувствовала подвох. Будто бы она тонула в сомнениях, но при этом Асано — наименьшее из ее бед. Девушка сползла к ней. Теперь они сидели как в окопе, опираясь спинами на кровати. — Ты расстроилась из-за Шиной, да? Он такой дурак, совсем не пон… — Нет, — прервала ее Утахиме, рассеянно потерев колени, — нет, я не злюсь на него. Я и сама творила бестактную фигню по отношению к нему иногда, так что… Око за око, пусть будет так. — Но это ведь не просто шутка, Утахиме, — возразила Секо, — печати не декларированы, Совет может взбеситься. Ты молодой маг, за тебя не станут цепляться. Утахиме кивнула. — Да, не станут. В масштабах боевой единицы я не нужна, ты права. — Нет, я не это имела… — Нет, — подняла на нее глаза Иори, — ты права. Бывали моменты, когда Секо вспоминала о том, что подруга старше. Секо сама бы обиделась на такие слова, но не Утахиме. Она удивительно трезво оценивала свое место в иерархии. И знала, что амбиции для нее не пустой звук. Просто со сферой были вопросы. — Если Асано хочет пользоваться этими комбинациями, их придется представить, возможно, он уже это сделал. — Но… это ведь твоя задумка, — покачала головой Секо, — это ты придумала. Утахиме смотрела перед собой, Секо понимала, что сказать ей есть что, но она молчала. Жара наконец захватила пространство. Все больше голосов долетало с пляжа. Пылинки от штор летали медленно, будто в желе. — Это не что-то исключительное, — задумчиво проговорила Иори. — Не думаю, что за это стоит цепляться. Секо удивленно моргнула. — Утахиме, — тронула она ее колено, — ты серьезно? Подруга подняла глаза. Кажется, она действительно не думала о серьезности своих открытий. — Это прорыв, — четко выговорила Секо. — Это настоящее изобретение. Асано с их помощью может подняться чуть ли не до советников. По какой-то причине то, насколько слова Секо были убедительны, настолько же Утахиме не верила, будто смогла придумать что-то настолько исключительное. Для нее это было как сложить два и два. Потасовать печати между собой, поиграть с энергией, вот и все. Им, первокурсникам, настолько плохо ориентирующимся в своих же способностях, становилось легче. Честно говоря, несколько сочетаний она иногда и сама использовала на миссиях. Ведь Утахиме знала, что не боец. Лишь стратег и помощник, которого убить — раз плюнуть. В животе спала энергия, и было бы предательством по отношению к ней закрывать глаза на то, что мысли об Асано действовали на нее как седативное. И раньше это было незаметно. Но теперь, глядя на всю ситуацию, Утахиме стала бы защищать себя и то, что создала. Но… Но любовь к Асано Риота, усыпляющая и обманчивая, заставляла пустить все на самотек. — Я не оставлю это так, не переживай, — быстро улыбнулась Утахиме подруге и поднялась. Секо взглянула на нее снизу вверх. — Я пойду поплаваю, хочу немного подумать. Что будешь делать? — Я… — замялась Секо и посмотрела на плетеный ковер, ища там ответ. — Хотела прогуляться. Утахиме снова улыбнулась ей и ушла к шкафчикам выбрать купальник.

***

Чтобы не заснуть в середине дня, Годжо уходил в океан. За скалами не было буйков, поэтому можно было отплыть далеко. Там, где уже становилось темно, он особенно любил нырять. Плавал он отлично с детства и любил наблюдать за рыбами. Он лежал на воде далеко от берега, спрятав глаза под стеклами очков. Прислушивался к ощущениям в теле, чтобы не мусолить в голове по тысячному кругу все подряд. Ему нравилось без Обратной техники куда больше, чем с ней. Порезанные о ракушки стопы щипало в соленой воде, при поворотах синяки напоминали о себе, голова болела по вечерам, и даже глаза слезились от искусственного света. Кожа была сухой, а он был слишком ленив, чтобы использовать крем. Легкие жгло, когда долго бегал, и сердце прыгало больнее, стоило вспомнить не то. При всей ответственности и давлении Сатору еще никогда не чувствовал себя более свободным. Обычным и слабым человечишкой, который пробует голыми ногами ходить по углям и удивляется, почему же все так чертовски больно. Нравилось чувствовать что угодно, кроме злобы. Нравилась даже боль, которая стала понятной. И нравилось то, что ее лечит. По распорядку светила еще и тренировка. Сатору словил себя на мысли, что придумывает отмазки, чтобы не идти. Мол, кто-то заплыл за буйки, сразу десять детей, отчетов накопилось слишком много, заболел живот, небо разорвалось, и оттуда хлынул поток проклятий. И никто, кроме него, не в силах все это решить с трех до семи. Стоило хоть одну мысль пустить в это русло снова, на груди загорался след ее ладони. Губы покалывало, а сердце опять гнало кровь по магистрали вен. Сатору насильно перетаскивал себя далеко-далеко: то в детство, то в пустыню. Хотелось больше не смотреть на нее. Напряжение уже околело в плечах. Вода заполнила уши и отрезала от криков чаек и воды. Все стало тугим, и неповоротливым, и неудобным, чтобы это изгнать. Годжо выпрямился, уходя с головой под воду. Открыл глаза, призывая к ним будоражащую боль, и вынырнул. Слизистая горела, а он думал только о том, как хорошо быть в отдалении от всех. Прохладная вода добавляла трезвости. Но стоило проморгаться, чужая энергия вдалеке ударила прямо в лицо. Сатору выругался под нос, махнув головой от раздражения. — Куда ни плюнь, — пробормотал он, цепко следя за далекой фигурой. Темно-синий купальник отлично на ней сидел, это даже с его расстояния было видно. Утахиме отдыхала на отдаленном утесе, подставив шею и грудь солнцу. Крем то ли «от», то ли «для» загара блестел на коже. Заколка вот-вот должна была вывалиться из пучка, похожего на то, который Сатору не раз видел у стюардесс. Она же не думает плавать здесь?.. Даже для него возле утесов было глубоко, Годжо плавал там не раз и всегда возвращался раньше, чем планировал. Он следил неотрывно, и, стоило ей подняться с камня и осторожно подойти к краю, цыкнул: — Да ну нет. Утахиме осматривала обрыв и, кажется, колебалась. И Годжо почти обрадовался, что она передумает. Волны грозно ударялись о каменолом, разлетаясь на тысячи слепящих солнцем брызг. Утахиме от страха подняла плечи, раздумывая. — Пиздец, — выдохнул Сатору, когда подумал, что она точно отступит, а она точно прыгнула. Первые пару секунд напряжения — и она вынырнула. Сатору выдохнул облегчение, но продолжил ждать. Она закашлялась и ладонями собрала воду с лица и ресниц, провела по затылку и испуганно осмотрелась. Потом отдышалась и поплыла вдоль скал брассом, периодически уходя носом под воду. Сатору фыркнул, закатывая глаза. На такой глубине плавать стоило либо баттерфляем, либо кролем, как плавал он. Иначе волны могли унести или того хуже — утопить. Девушка плыла медленно и через пару минут стала оглядываться, ища несуществующий привал. Годжо следил за этим, приподняв одну бровь. Специально выжидал, когда силы покинут. И вот страх в глазах стал понятен даже самой Иори, и тогда Сатору телепортировался к ней и перенес ближе к берегу, чтобы можно было доставать ногами до дна. И двух секунд не прошло, Утахиме даже не сообразила. И взвизгнула, когда дошло, как сильна хватка Годжо. — Что ты… агх… что ты… делаешь?! — давилась она водой и отбрыкивалась. А когда Сатору поставил ее перед собой, оступилась и упала с головой в воду. Снова. — Это ты что делаешь? — ровно спросил Годжо. — Жить надоело? — Я ум… умею… — кое-как стала ровно она, хватая ртом воздух и отряхиваясь. — ...плавать. — Так же хорошо, как танцевать, очевидно. Утахиме воспаленными глазами зыркнула на него, Годжо дернул бровью. — Ты отстанешь от меня или нет? — Ты думаешь, я по пятам за тобой хожу? А меня еще самовлюбленным называла. — Я просто хотела поплавать одна! — нервно махнула головой она, чтобы прилипшие волосы перестали щекотать шею. — Ну так и плавала бы у берега, зачем на глубину лезть, если еле шевелишься? — устало кивнул он на скалы. — Тебе какое дело? — цыкнула девушка, старательно избегая взгляда. — Потому что за тебя я тоже отвечаю. — Тогда я освобождаю тебя от этой ответственности! Не благодари! — всплеснула руками она и зажмурилась от своих же брызг. — Не буду, — буркнул Сатору, вяло осматривая пейзаж поверх нее. Так очевидно показывать безразличие он бы не стал, если бы не еле видные полоски от загара на плечах. Длинные мокрые волосы, потемневшая от воды синяя ткань на красивой груди и капли, стекающие по коже. Чем дольше взгляд оставался на ней, тем сильнее хотелось уйти. — Я хочу пока тренироваться отдельно, — сказала Утахиме, выкручивая волосы. Сатору хмыкнул горизонту. Оказалось, обидно, что не только он хочет сбежать от того, что случилось. В мозгу, как червяк, закопошилось сомнение, действительно ли язык тела громче ее резкого «нет». — А что такое? Со мной стало невозможно работать? — он боролся с внезапным приступом раздражения, но голос держал отстраненным. — С тобой и было невозможно. — Или ты боишься? — Не льсти себе. Меня жуки пугают больше, чем ты. Наверное, именно это так тянуло. Он не понимал, как она, скучная плакса с проблесками агрессии, граничащей с истерией, такой утомительной, между прочим, сбивает его с орбиты одним молчаливым закатом глаз или снисходительным цоком. Ради всего святого, она отвечала! Ему ведь не приснилось, он еще не лишился рассудка! — Что так тогда? — Годжо внимательно смотрел на пляж. — Боишься, что я снова поцелую тебя, а ты забудешь оттолкнуть? Утахиме замерла, быстро взглянув вверх. Сатору опустил взгляд на нее прежде, чем договорился с собой придерживаться хотя бы мнимого нейтралитета. — Что? — Что? Я не прав? Блики от воды слепили, а потом в один момент огромное низкое облако залезло на солнце, и все стало слишком реальным. Годжо стоял на расстоянии вытянутой руки и смотрел на нее с той нежной горечью, с которой никто и никогда раньше не смотрел. Утахиме моргнула слабости в груди и сжала зубы. Его голые плечи с чуть видным румянцем и кое-где слезшей кожей были напряжены, на цепочке устало висели очки. Утахиме мазнула взглядом по середине груди: там, куда ткнула ночью, чтобы он больше не приближался. Она успешно выигрывала в прятки, меняя мысли с одной на другую, чтобы не возвращаться к нему снова и снова. Думала об Асано, тетради, Шиной и Совете, о том, почему она хочет во всем разобраться и почему все еще медлит. Получалось отлично, и будто бы на самом деле весь день перед глазами не маячил Сатору, растерянно глядящий на нее из темноты. Иори невпопад скользнула к его губам. В множество трещинок, в бледную манящую мягкость. В глаза, которые убедили в своей невероятной красоте, как и давным-давно всех вокруг. — Ну скажи, — вызывающе проговорил он. — Скажи правду уже хоть раз. Иори сглотнула, смотря в ужасе в его глаза, не смея даже отвернуться. Энергия внутри скакала рядом с ним, как собачонка, но что-то в ней или в самом низу натягивало хлыст. Сатору ждал, держал ее глаза на себе. — Я не… — выдохнула и сглотнула. — Не хочу, чтобы ты меня касался. Она чувствовала, как тянет мышцы шеи, как грохочет в горле сердце, как волны щекочут грудь и как тяжело выдерживать взгляд. Заколка, застрявшая в волосах, соскользнула вниз. Утахиме дернулась, выронив отжатые волосы в воду, и испуганно уставилась на кулак Годжо, в который он поймал вещицу. Его лицо было отстраненным. В голубых глазах мелькнула тоска, а на щеках дернулись желваки. Все в ней тряслось. Она терялась не только от того, что он видит ее ложь, но и от того, что это вообще ложь. Как до этого дошло? С каких пор желание целовать Годжо вообще посещает ее? С каких пор он вообще для нее существует? И почему она тратит силы, чтобы врать об этом ему? Годжо сжимал в мокрой руке нефритовый гребень. И сейчас был похож на того Годжо, который только вернулся из песков. Он смотрел на нее колючим, тяжелым взглядом. Сатору второй рукой взял ее запястье и притянул к себе ближе, Утахиме вскинула голову в опасливом недоумении. Годжо вложил в ее ладонь заколку и проговорил близко-близко: — Не буду, даже если попросишь. Показалось, что вода утягивает вниз. По коже побежали мурашки ровно с места его касания. Запястье кололо. Он был так близко, так близко. Она моргнула, стоило спуститься взглядом к его губам. Сатору следил за этим, переставая слышать даже шум волн. В голове грохотало, а в пальцах било током. По сценарию в его голове, он должен был наплевать на ее отговорки и снова поддаться порыву. Но теперь ее слова имели вес. И вся она имела значение. И даже с ложью нужно было считаться. Годжо отшатнулся, одернув руку, и в последний раз глянул в растерянное золото глаз, а потом пошел к берегу, как лайнер, рассекая воду. Утахиме смотрела ему вслед и не заметила, как прижала ладонь к сердцу. Видимо, боясь подсознательно, что оно выскочит. Пусть лучше она до конца дней будет носить сомнительные ошейники Совета, чем ступит сегодня на порог зала, где есть только он один.

***

Несколько малышей увлеченно следили за рыбками гуппи. Встроенный в стену аквариум разместился как раз на уровне их несоразмерно больших глаз. Секо уже неделю ходила с фотоаппаратом Утахиме, потому что на телефоне память была переполнена. Она сделала один удачный снимок и улыбнулась сама себе. — Как они могут быть такими маленькими? — услышала она над головой. Секо обернулась и, усмехнувшись, снова стала листать фотографии с аквариумами. — Маленькие или большие: все важны в океане. — Я про детей, — улыбнулся Гето. Девушка пожала плечами. — Мы тоже такими были. Они брели по местному океанариуму в синей ряби океанической воды. Стайки криля и молодых осетров носились над головами. Секо решила не выряжаться. Практически заставила себя нацепить обычную футболку и снять ту нелепую заколку Утахиме, которую та притащила из супермаркета прошлым летом. — И не напряжно тебе приезжать сюда… — пробормотала Иейри, задрав голову, чтобы объективом поймать ската в движении. — Мне просто хочется отдыхать с тобой больше, чем пугаться расстояний, — хмыкнул Сугуру. Он то и дело петлял в коридорах, чтобы не задеть мамочек с маленькими детьми и все еще любопытных бабулек. Секо прекрасно сливалась с толпой, но все равно становилась сбоку от зон просмотра, чтобы никому не мешать. Гето следил за ней глазами и пристраивался рядом. Секо замечала это и волосами закрывала краснеющие уши. — Ты помнишь себя в детстве? — Не особо, — призналась она. — Уже со средней школы только. Но мама говорила, я была хулиганкой. Гето тихо рассмеялся над ухом, и у нее в животе стало необъяснимо щекотно. — Ты не очень изменилась. Секо недоуменно повернулась. — Ты списывала на каждой контрольной, — с показным возмущением выдал Гето. — Я проявляла навыки скрытности, меня даже ни разу не поймали, — важно цокнула она и вдруг резко выставила камеру. На быстром снимке получился четкий сероватый скат. Секо победно улыбнулась и показала фотоаппарат Гето. — Добыча! — улыбнулся он в ответ. — Смотри, я собрала всех! Секо пролистала и показала второго ската, черного. Во всем океанариуме их было два. — А ты знаешь, что скаты не видят, что едят? — внезапно спросил Сугуру. — Э… — нахмурилась она. — Ну да.  — Откуда ты знаешь? — смешно удивился он. Секо прыснула. — У них глаза сверху, а рот снизу. Ты, кажется, удивлен. — Да, — серьезно кивнул он, — Нанако позавчера рассказала мне. Секо поджала губы, чтобы не рассмеяться в голос. — А еще их яд раньше использовали как обезболивающее, — сказала она. — Реально?! Осетры постарше виляли в больших желтых кораллах. Детей в главном туннеле стало меньше, а музыка Океании звучала с эхом подводной лодки. Секо фотографировала и рассказывала факты о морских тварях, только потому что Гето удивлялся, как ребенок, и действительно был не особенно об этом осведомлен. Напряжение осталось где-то далеко. Теперь не возникало мыслей о морали. Гето оказался все тем же, каким и был. Внимательным, заботливым и иногда до абсурдности смешным, тем, кого она так хорошо помнила. Он показывал ей странные фото на телефоне: еду, Мимико и Нанако, причудливые камни и тугие сплетения проводов в городе. Секо улыбалась, хоть и хотелось смутиться от случайных касаний плечами. — Я хотела купить профессиональный фотоаппарат. Там большая карта памяти и больше настроек, чем в этом или в телефоне. Тогда снимки получались бы вот как эти, — сказала она и ткнула пальцем в стенд с ярким изображением двух рыб-клоунов. — Почему не купила? — Да мне на него сутками работать надо, да и фотографировать так много не получается, — пожала плечами девушка. Они остановились у гигантского аквариума. По сути, весь зал и был им, только с местами для существ, дышащих воздухом. Секо с открытым ртом рассматривала акуленка. — А в «Челюстях» она была страшнее, — сказал парень. — В «Челюстях» она жрала людей, — усмехнулась Секо и направила объектив вверх, — а здесь, кажется, испугалась фонарика. — Ну он правда страшный. Секо сделала еще несколько снимков. Гето смотрел получившиеся вместе с ней, показывая на те, которые хотел бы проявить. — Помнишь то дерево, которое было похоже на рогатку? В парке Касай-Ринкай. — Да, его, кстати, спилить хотели. — Я его сфотографировала перед экзаменами, там повесили фонарики, — улыбнулась она. Секо словила его взгляд, и под ребрами екнуло так, что нужно было сглотнуть. Она уткнулась носом в галерею. Часто Гето смотрел на нее как на сестру, как на близкого человека, которого нужно защищать. Но сейчас… Это было не по дружбе. — Там должно быть красиво, — негромко сказал Гето. Левую щеку заливала кровь от того, как внимательно он смотрел. Секо кивнула, не поднимая глаз. В ушах било обухом. — Почти нашла, — пробормотала она и едва удержала себя на месте, когда он подошел ближе и заглянул в экран. Дерево было необычным. Между рогатинами навесили веревки с разноцветными фонариками, мастерски обыгрывая недостаток. — Еще есть с другой стороны, — сказала Секо, листая. Слайды перемешались неудачно, и рядом оказались фотографии не дерева, а моменты с выпускного Утахиме. Секо хотела пролистать быстрее, но Гето спокойно сказал: — Покажи. Укол тревоги показался ненадолго, но она не стала фокусироваться, хоть и было странновато. Секо медленно нажимала на «дальше». Шиной получился лучше всего, он позировал у большой магнолии как на обложку модного журнала. Айко выглядел так же харизматично, как и камень. Потом пошли удачные и неудачные совместные снимки. Ребята стояли то строго, то смеялись, то прыгали, подбрасывая свитки вверх. Потом пошло видео, где Секо поправляет макияж Утахиме и Шиной. — Иори совсем другая, — заметил Гето и словил недоуменный взгляд девушки, — хоть все еще и не похожа на мага. — Это ты не похож. Гето усмехнулся и всмотрелся в новое видео. Секо поправляла фокус несколько секунд, а потом показался угрюмый Годжо, развалившийся на стуле в актовом зале, красноречиво показывая фак. Секо задержала дыхание и сжала зубы. Видео шло дальше. — Как он? Девушка помедлила пару секунд. Два ската сверху на секунду закрыли их и поплыли дальше. — Нормально. Теперь ему гораздо лучше. Гето не сказал ничего, и Секо не хотела поднимать голову и смотреть на его реакцию. И даже не удивилась своей, потому что давно хотелось уведомить Гето, что Сатору в норме. И живет дальше и уж точно будет продолжать. Они посмотрели еще несколько видео и снимков. Среди них был один, который Секо планировала проявить, а в конце поездки отдать каждому по экземпляру. Шиной, Айко, Яга, Утахиме, она, Нанами и Годжо, пойманные удачно и удивительно в одной плоскости на пляже, улыбающиеся и уставшие от волейбола, утопали в ослепительных бликах океана. Секо улыбнулась и сразу поджала губы. Гето за ее плечом так ничего и не сказал. Потом они дошли до дерева с фонариками и обсудили его. Большой аквариум с медузами располагался в конце туннеля и дополнительно не освещался. Полумрак и синева делали пространство меньше. Иейри рассматривала большую бледно-розовую медузу, кажется, предводительницу или мать, целых пять минут, забыв о молчаливом Гето. Мелкие прислужники дрейфовали в соленой воде, и Секо казалось, будто она в мультфильме. И тут ладони коснулись теплые пальцы, и она сразу подумала, что он тянется к фотоаппарату, висящему на запястье, но… Розовое слилось с морским, а в животе ухнуло. Секо не видя смотрела прямо. Он не пытался захватить ее пальцы и не позволил больше единственного легкого, но ощутимого касания. Несмешной щекоткой пальцы шагали от ее мизинца до косточки запястья, и у Секо то ли темнело, то ли светлело в глазах. Большая медуза снова дернулась в сторону, стоило раскрыть руку, чтобы он случайно коснулся внутренней стороны вен. И звуки Океании снова заполнили пространство.

***

— Как-то это легкомысленно. Шиной скривился и поставил бокал, Айко зажевал слайс апельсина из сладкого как живой сахар коктейля. — Ты странная, клянусь, — встрепенулся Шиной, — с каких это пор ты против развлечений? — Я не против развлечений, эй, — толкнула его в плечо Утахиме. — Просто в данных обстоятельствах это как минимум безответственно. Шиной хрюкнул в стакан. — По поводу своей безответственности можешь даже не переживать, — хмуро заверил Шиной, — это я натворил дел. Айко кивнул. — Я же сказала, я не злюсь. Просто… мне кажется, что я должна больше об этом переживать, — потупила взгляд Иори. — Но вместо этого… мы опять здесь. — Ты боишься, что не боишься? — Я… запуталась, что должна чувствовать, — сказала она, уткнув нос в стакан. — Нет слова «должна» в предложении с «чувствовать», — сказал Айко, жуя пожухлый лимон. Шиной поднял брови, смотря на него поверх имиджевых очков. Утахиме тоже уставилась на громилу. — Этот умник, — прочистил горло Шиной, — хочет сказать, что если страха нет, то его быть и не должно. А жизнь не должна останавливаться, понимаешь? Утахиме потупила взгляд, а Айко согласно кивнул, мол, снял с языка. — Пойдем! — хлопнул в ладоши Шиной. — А? Куда? — Туда! — ткнул Шиной худым пальцем на танцпол. Утахиме проследила глазами за танцующими. Меняющиеся цвета пространства, заводная музыка и дымный сладкий воздух обнимали за плечи, маня и толкая вперед. Шиной поджал губы, наблюдая за ней, и взглянул на друга. Никто из них так и не понял, почему их искрящаяся Утахиме лишь смотрит и ждет. — Вам не кажется это все… нелепым? Айко перестал жевать, Шиной недоуменно посмотрел на его застывшее лицо. Утахиме, кажется, на полном серьезе ждала ответа. — Нелепо то, что ты вообще спрашиваешь об этом, — выгнул бровь Шиной. Айко ткнул его под столом по лодыжке. Утахиме виновато поджала губы, Айко поспешил вмешаться: — Ты немного… Странно от тебя слышать такое, в общем. Утахиме часто моргнула и пожевала губы. — Асано сказал, что танцы — это нелепость, и я… — Ты послушала его? — А? — гаркнул Шиной. — С каких это пор ты веришь словам какого-то парня? Нелепость? Это он нелепость, понятно? — Запретить тебе танцевать — все равно что запретить птице петь, — перебил Айко. Шиной закивал и махнул рукой на танцпол. — Посмотри, ну! Там только нас и не хватает!  — Ты правда… — пододвинулся на стуле Айко. — Правда не похожа на себя. Иори растерянно поправила платье. Облик все тот же, но где Утахиме? Шиной взял из ее рук стакан и передал Айко. — Забудь их всех. Никто из них не знает, что тебе нужно.

***

По какой-то причине Джоан даже не удивилась, когда Годжо шепнул на ухо, что сегодня хочет просто отдохнуть. Сатору позвонил, чтобы не занимать время на переписки, которые в последнее время вел из рук вон плохо. Джоан времени зря не тратила, как он понял, и была знакома уже с доброй кучей местных и приезжих, танцующие и бармены приветливо улыбались ей. Завтра нужно было лететь в Токио, и Годжо даже почувствовал себя придурком, что провел с ней так мало времени. Яркий розовый зонтик в бокале с «Сексом на пляже» почти выпал на стол. Она периодически стучала длинным ногтем по стеклу, натягивая нервы. Годжо, как старшеклассник, пил воду. — Я сразу заметила, что на алкоголь ты не падок, — улыбнулась она. — Я неплохо пью, просто нечасто. — Ты все неплохо делаешь, Сатору, — ткнула его она в плечо. Годжо улыбнулся. — Невкусно, — все-таки определил он. Разговор шел до того легко, что даже не пришлось оправдываться, почему он так часто пропадал. Джоан не расспрашивала, но была открыта. Они поговорили о проекте, который она курирует, Сатору нравилось слушать рассказы о новых антибиотиках, Джоан оказалась отличным специалистом. Он даже подумал спросить разрешения дать ее номер Секо. — В университете, — начала она вдруг, — раз в месяц я устаивала себе «Ночь с Маргаритой». — Тусила с подружкой? — усмехнулся Годжо. Они сидели у самой дальней стены зала. Латиноамериканская музыка вибрацией рябила в жидкостях. Разноцветные огни скакали по лицам. Их крохотный столик невпопад освещался совсем не подходящим под атмосферу подсвечником. Он сошел бы для романтического кафе, где они проводят свидание. — Можно и так сказать, — улыбнулась она широко. Годжо подвинулся ближе к столу и откинулся на спинку, смотря на нее расслабленно. — И зачем тебе такое нужно было? Я пробовал, гадость. Девушка подняла бокал и легко цокнула донышком о его стакан. — Когда в голове становится тесно, — посмотрела она с хитрым прищуром, — бутылка — отличное вместилище. Сатору скорчил лицо, мол, разумно, и отпил вслед за ней. — Скажи как врач, это здоровый подход? — Определенно нет. И они чокнулись снова. Треки сменялись. На диско отплясывала вся «Аргентина», и воздух скоро стал совсем плотным. Годжо скучающе осматривал танцпол, ни за кого особенно не цепляясь. — Думаешь, мне нужно напиться? — выронил он. — А хочешь? — Не хочу, но думаю, что стоит. — Найди свою «бутылку», — она пальцами изобразила кавычки, — и все, что в тебе не умещается, вылей туда. — Не люблю метафоры, — закатил он глаза, Джоан тоже. — Ладно. Раз сегодня последний вечер, могу поделиться с тобой наблюдениями. Сухими, как отчет. Метафоры не моя специальность. Считай это консультацией. Годжо почему-то не удивился. — Валяй. Она облокотилась локтями о столешницу и оценивающе отсканировала его лицо. — Нет никого более сексуального, чем мужчина, который принимает свои чувства. Годжо выгнул бровь. — И это твоя консультация? Хочу обратно свои деньги, — и потянулся к стакану. Джоан недобро усмехнулась. — Ты хочешь, чтобы она все сказала тебе прямо и это бы точно означало зеленый свет для тебя, но ты сам ничего прямо не говоришь. С чего ей начинать? Сатору замер со стаканом. Она. Вибрация как от только что звонившего колокола прошла по внутренностям волной. И как раз диджей сменил пластинку. — И что, женщины всегда говорят о своих чувствах? — ехидно бросил Сатору, чтобы не показать нервозности. На танцполе громко заулюлюкали и засвистели, аплодисменты в такт песне зажаривали уверенность танцующих. Пара ярко кружилась в импровизационном танце. — Говорят? Не всегда. Предупреждают — да. — С чего ты вообще взяла, что я из-за кого-то напиться хочу? — А что, разве нет? — взглянула ему в глаза Джоан и ухмыльнулась. Годжо недовольно скривился. И поднял руку вверх, чтобы подошел официант. — Почему из всех тем ты решила, что это та самая? Она усмехнулась уголком губ и щелкнула ногтем по стеклу. — Назовем это природной наблюдательностью. Сатору хмыкнул. — И это довольно частая история, когда мой любовник отдаляется из-за чувств к другой. — Каких еще чувств? — цыкнул Годжо. Ближе к бару расчищали место для новых плясок. Гам стоял неимоверный. — Чувств к той кошке, например, — сказала она скучающе в бокал. — Кошке? — Подруге твоей подруги. Утахире. Сатору цокнул и даже не поблагодарил официанта, принесшего виски. — Она Утахиме, — бросил он и сделал большой огненный глоток, покатав жидкость по зубам. — Ты исправляешь ее имя, а не то, что у тебя к ней чувства, — рассмеялась Джоан и чокнулась с его стаканом. — Ты так уверена в своих гипотезах. Еще ученая, — вздернул губой он. — Не понимаю, с чего ты зацепилась за нее вообще. В ней нет ничего осо… — Она красивая? — вдруг встряла Джаон. — Кто? — сделал недоуменный вид Сатору. — Подруга твоей подруги Утахиме. Она тебе подруга? — Нет, мы с ней не друзья, — отрезал Годжо и снова сделал глоток. Творилось что-то невообразимое. Танцоры разной степени профессионализма выходили в центр по очереди, толпа подбадривала громким пением и хлопками. — А кто она тогда? — не унималась Джоан. — Никто, — тут же реагировал он. — Она старше? — Да. — Ты с ней много времени стал проводить здесь? — Да. — Она красивая? — Да. Джоан победно подняла бокал вверх. Годжо скривился. Заиграли Bee Gees, Сатору понял с первых аккордов. В подростковом возрасте он купил себе виниловый проигрыватель, когда увидел их первый альбом в пластинке. С того момента стал коллекционировать. Среди толпы мелькнула знакомая макушка, и Годжо откинулся назад, высматривая мираж. Шиной пел вместе с толпой и снимал на телефон. На проигрыше все засвистели, и Годжо всмотрелся в девушку на танцполе. Джоан хотела продолжить выжимать его, но замолкла, наблюдая. Сатору приоткрыл рот от изумления, забыв про виски. Он смотрел на девушку, которая показалась слишком знакомой. Подруга подруги Утахиме явно знала, как использовать руки и ноги. Танец был чистой импровизацией, без особого смысла и задумки. Она кружилась и мешала коктейль из диско и латины. Улыбалась глазеющим и подмигивала, как будто всю жизнь была на сцене. Утахиме собрала все взгляды. Даже забулдыги в углах хлопали в такт, бармены с широкими улыбками глазели вместе с гостями, ожидающими своей очереди. Резкие движения заканчивались плавными поворотами и неожиданными выпадами. На груди и лбу блестела испарина. Короткое платье подпрыгивало до белого белья, на которое уж точно все обратили внимание. Чистая искрящая энергия манила и поднимала сидящих с мест. К последним аккордам бар заполнил гул оваций и свиста. Утахиме еле дышала и улыбалась так ярко, что ослепляла еще больше. Она низко поклонилась, махнув по полу волосами, резко выпрямилась и рассмеялась. Композиция сменилась, и Шиной подлетел к ней с бутылками пива. Джоан, тоже наблюдавшая за весельем, красноречиво повернулась к Сатору. А тот все еще не очнулся. Только следил за ней пьяными недоуменными глазищами. — Да, — промурлыкала она довольно, — с ней точно не хочется дружить. Годжо заторможенно вернулся к стакану. — Давай еще, — хрипло выдавил он. — М? — Консультацию. Треки пошли дальше, и веселье продолжалось, от топота все ходило ходуном. — Я ее не знаю, — пригубила она задумчиво, — но в ее возрасте я помню, как… Сатору выглядел расслабленным, хотя Джоан видела, как внимательно теперь он намерен ее слушать. Рубашка на нем рябила в агонии диско-шара. — Как тревожно было жить. Как страшно было принимать решения. Джоан допила коктейль до дна и цокнула языком, ощущая кислоту. — И как утомительно постоянно бояться, что никому нельзя довериться. И самое обидное, что даже себе. Годжо нахмурился. — И что из этого следует? Девушка снова улыбнулась, в глазах мелькнуло что-то нечитаемо тоскливое. — Дерево растет там, где есть земля. — А говорила, плоха в метафорах. — Это не моя мысль, это говорила моя мама, — усмехнулась она. Сатору устало улыбнулся ей и допил виски до конца. Музыка стала громче и замыленней, а потом Джоан облизнула губы и встала из-за стола. — Дай ей опору, и она будет твоей.