глава 1: уединённое место для смерти

Это самое уединённое место, которое он может себе представить для смерти. Где-то здесь, среди беспокойных сосен, где ночь чешет свою изогнутую спину о крышу ветхого придорожного мотеля. Яркая неоновая вывеска у входа проливает свой искусственный свет в темноту, а дрожащие синие отблески в воде бассейна поглощают звёзды, и Клэнси хочется окунуться в них. Поплавать в блаженном лунном свете и позволить его серебристому сиянию смыть с него все заботы. Ему хочется, чтобы весь мир замедлился. И просто остановился, хоть ненадолго. Сквозь распахнутое окно где-то вдалеке доносится музыка, лёгкая, потерянная, с оттенком боли, уносимая ветром, пропитанным табачным дымом. Клэнси напевает бархатную мелодию, стягивая с худого торса футболку. Даже здесь, вдали от бесконечно наблюдающих взглядов, к которым он так привык за последние годы, он сразу чувствует себя уязвимым без ткани, прикрывающей грудь, без защиты для тончайших шрамов на животе. Но, проводя подушечкой большого пальца по рубцоватой коже и чёрным толстым линиям татуировки, он рассеянно возится с пряжкой ремня другой рукой, пока не сбрасывает и штаны. Сняв их бесшумно, вслед летят кроссовки и носки, образуя небрежную кучу у кромки воды. Ступеньки уводят в мелкую часть бассейна, и его дрожащая рука скользит по хромированным перилам в синюю воду. Она ласкает кожу, сначала ступни, потом лодыжки, икры до колен, и он замирает. Появляется неуверенность. Заходить в бассейн в конце лета — то ещё испытание. Поначалу вода кажется ледяной, но чем дальше он заходит, тем терпимее становится холод. Когда озноб пробирает до груди, его разум цепляется за смутную мысль, что в этом есть некая метафора. Что-то о лягушке, которую варят в кипятке. Или, может, наоборот. Он почти улавливает эту мысль из хитросплетений своего сознания, точно так же, как почти чувствует вкус хлорки, не ощутив на языке ни капли воды. Этот запах слишком отчётливый. Слишком невинно-сладкий, как в детстве. Впрочем, он ведь уже должен был привыкнуть к холоду, говорит он себе. Клэнси отдаёт своё тело прозрачной синеве и ложится на спину, едва приподнимая подбородок над мягкими волнами, отскакивающими от изогнутого края бассейна. В небе за деревьями проносится полог черных облаков. Его руки скользят по поверхности воды, в то время как обычный приступ голода в животе превращается во что-то совершенно иное. В чернильно-чёрного зверя, что бродит в ночи — холоднокровного, голодного, одичавшего в ожидании своей добычи. Клэнси вздрагивает от одной только мысли об этом. О создании, что прячется под тонкой, как бумага, кожей. Готовом в любую минуту вырваться наружу. Но он уже принял решение. Решение, стоящее перед ним, так же ясно, как хрустальные звёзды высоко над головой. Он больше не позволит этому голоду управлять собой, и когда взойдёт солнце, он не убежит от него. Не спрячется. Он встретит утро лицом к лицу. И когда они придут за ним — а они всегда приходят, — им уже будет нечего искать.

*

Побег — это чёрная машина, оставленная заведённой на парковке у заправки недалеко от трассы. Она блестит, тёмная, как грех, и Клэнси ждёт, пока не убедится, что за ним никто не наблюдает, прежде чем броситься бежать так смело, что он почти уверен: кто-нибудь схватит его за руку ещё до того, как он окажется вне досягаемости. Но он уже давно подбирался к краю тени навеса. Выжидая нужного момента, чтобы сбежать. И они не ожидают этого, особенно сегодня. В такой день, когда солнце ослепительно и беспощадно. А летняя жара давит, как карающая Божья длань. Особенно когда они готовятся к кормежке. Но единственное, что имеет значение в этот момент: густой запах бензина и старой кожи, освежитель воздуха black ice, свисающий с зеркала заднего вида и вращающийся в потоке холодного воздуха кондиционера. Он чувствует, как нагретые солнцем сиденья обжигают его кожу, как его бритая голова вжимается в подушку, пока он жмёт на газ и слышит, как рычит двигатель. Тонированные стекла такие темные, что можно подумать, будто сейчас ночь. Это так прекрасно, что он запрокидывает голову и кричит от чистой, безумной радости. Его голос уносится ветром в открытое окно, в то время как сине-зелёный размытый мир проносится мимо, смертельный, как сердечный приступ. Но это одна из их машин — он понимает это слишком поздно. Осознаёт это, только когда едет достаточно долго по блестящему асфальту между виалистами и абсолютной пустотой, где можно хоть немного почувствовать себя в безопасности. Он съезжает с дороги на выжженную траву и переводит рычаг в режим парковки. Потому что он никогда по-настоящему не верил, что зайдёт так далеко. И вид дешёвого пенопластового термоконтейнера, встроенного в пол с пассажирской стороны, скручивает его желудок в тугой узел, как стебли вишни. Закат горит оранжевым на горизонте. Осторожные пальцы, с ногтями длиннее, чем у него когда-либо были, почти как когти, тянутся к крышке и срывают её прочь. Прозрачные пакеты, доверху наполненные кровью. С бирками, стерильные, как и полагается для больниц. Чья-то последняя надежда, чей-то акт милосердия. Жертва, подарок. А вместо этого — её упрятали, выкрали, чтобы накормить… нечто нечеловеческое. Нечто отвратительное, хуже мёртвого. Гораздо хуже. На один прекрасный, безумный миг Клэнси уверен, он оставит контейнер на обочине и уедет. Он будет ехать, пока не кончится бензин. Пока снова не увидит утреннее солнце. А потом… а потом… Но его желудок урчит, и дрожащие руки тянутся к одному из пакетов. Почерневшие пальцы выдёргивают заглушку, и он пьёт из пакета, как в детстве пил Capri-Sun, которым мама угощала его в летние дни. Это отвратительно, бесчеловечно. Он ненавидит каждый тёплый глоток с металлическим привкусом. Но это еда, и это жизнь, и это память. Когда кровь начинает циркулировать по адской системе его собственного тела, его разум начинает гудеть, буквально гудеть, от нахлынувших ощущений. Экран телевизора заполнен помехами за секунду до того, как включится фильм. А потом вспышки. Сцены, но не его. Клубничный торт со свечками и розовыми ленточками. Рыжий кот, свернувшийся клубком в пятне солнечного света. Бег по парковке под внезапным летним ливнем, смех до самой машины. Прикосновение мозолистой ладони к загорелой щеке. Клэнси запрокидывает голову, рот открывается, обнажая клыки. Глаза закатываются в череп. Тепло медленно и лениво просачивается в кости, блаженное, полное, как объятие, которое он забыл. Он давно так не насыщался, потому что голод всегда держит зверя под рукой. Но сейчас это больше, чем просто насыщение, воспоминания приятны сами по себе. Это была хорошая жизнь. Лучше, добрее, чем та, что он пил в прошлый раз. Да и чем та, что он сам когда-либо знал. И с детской, нелепой верой он всё ещё надеется, что хоть крошка этой доброты теперь течёт в его жилах. Когда кайф начинает спадать, он косит взгляд в сторону, снова смотрит на термоконтейнер и начинает пересчитывать пакеты с кровью. Если быть осторожным, очень осторожным, этого хватит на пару недель, чтобы уехать далеко. Как можно дальше от Нико и виалистов, сейчас это единственное, что имеет значение. Километры дороги и дни, когда можно дышать свободно, не дергаясь на каждый шорох за спиной. А что будет, когда кровь закончится… Это проблема для другого дня.

*

— Холодновато для купания, тебе не кажется? Клэнси вздрагивает всем телом от внезапного вторжения чужого голоса. Он резко выныривает из воды, срывая с поверхности россыпь хрустальных брызг, становится на ноги, чтобы удержаться, и машинально прикрывает грудь худыми руками. Сдерживает желание оскалиться, но еле-еле. Парень, стоящий у края бассейна, худощавый, но мускулистый. В его носу два серебряных кольца, руки забиты татуировками. Но в стеклянных глазах голодного чудовища, что живёт у Клэнси в голове, он просто сеть выступающих вен. Слегка склонив голову, он самодовольно улыбается, синие губы дрожат от холода. Свет от воды дрожит на его шее, а из-под потёртой бейсболки, надетой задом наперёд, выбиваются тёмные кудри. Безрукавка и шорты только подчёркивают его мускулы и уязвимые места. Не имеет значения, насколько он силен. Не тогда, когда Клэнси голоден. Он опускается в воду по шею, глаза зыркают из-под тёмных бровей. — Вода что надо. Главное не вылезать, — бросает он. — Похоже, ты забыл захватить полотенце, — говорит другой голос, на этот раз из-за спины. Клэнси поворачивается в воде и видит молодую женщину, волосы которой ниспадают на плечи синеватой волной. На первый взгляд она кажется мягкой, почти безобидной, но когда она делает шаг, он замечает силу, спрятанную под гладкой кожей. Она стоит над его одеждой, и в её взгляде читается нескрываемое отвращение. Позади неё третья фигура, крупнее остальных. На его лице очки, за которыми не видно глаз. Он молчит, но Клэнси чувствует его страх, по ускоренному сердцебиению и прерывистому дыханию. Он чувствует нервный запах пота, забивающий даже хлорку. Они все знают, что вот-вот произойдет что-то опасное. Вопрос лишь в том, кто сорвётся первым. — Принеси ему полотенце, Бэр, — предлагает первый, и второй, испуганный, молча разворачивается и уходит к мотелю. Клэнси поворачивается к нему лицом. — Я вообще-то ещё не поплавал, — старается он выдать уверенность, но его голос дрожит, как вода вокруг. Он монстр, говорит он себе, страх должен быть на его стороне. Но он лишь выжженная оболочка. Силы появляются только после еды, а последняя трапеза была слишком давно. С одним из них, может, он и справился бы. Если бы зверь был по-настоящему голоден. Но с тремя? У него шансов, как у снежинки в аду. — Выходи, дорогой, не стесняйся, — напевает девушка, пропитывая ядом каждый слог. — Мы просто хотим поговорить. Сердце Клэнси подступает к горлу. Но крови в теле уже не хватает, чтобы ощущать страх по-настоящему. Его заменяет чёрная, густая сукровица, что разъедает его органы изнутри. Кожа на руках и шее темнеет — всё дольше он без еды, всё труднее скрывать от их проницательных глаз чем он стал. Но у Клэнси возникает ощущение, что они и так всё знают. — Пожалуй, я тут останусь, — отвечает он. — Если вы не против. Молодой парень встаёт со своего места на стуле и приближается к воде. Клэнси оказывается зажатым между ними, и он не может понять, кто опаснее. Стоит повернуться к одному, спиной окажешься к другому. Ни один вариант не сулит ничего хорошего. — Ты должен нас извинить, — говорит он, присаживаясь на корточки у кромки бассейна и опираясь на колено. — Похоже, сегодня нам не хватает хороших манер. Зови меня Торч. А это Луна. Девушка машет ему рукой — лукаво, почти театрально. — Имя Бэра ты уже слышал. Мы давно хотели познакомиться, но ты, Клэнси, вечно ускользаешь, как тень, — Торч снимает кепку и со вздохом проводит рукой по растрепанным волосам. — Усложнил ты нам задачу. Особенно когда уехал из Атланты. Клэнси закрывает глаза. Голубой свет бассейна будто засасывает его внутрь. Он снова начинает тонуть, в себе, в теле, что вот-вот откажет. Это почти умиротворяет, словно он падает в бесконечную пустоту над головой. И он думает: а может, это и не так уж плохо, что его наконец нашли. По крайней мере, это значит, что всё скоро закончится.

*

Атланта — первый крупный город на его пути, в который он попадает после того, как заканчивается кровь, а большие города хороши тем, что чудовищу вроде него в них легко раствориться. Он бросает машину на бетонной парковке и исчезает в лабиринте улиц, не имея ничего, кроме набросков плана. Найти район с оживлённой ночной жизнью, но не слишком охраняемый. Найти того, кто бредёт домой в одиночестве… и молиться, чтобы в его венах не оказалось чего-то такого, что сломает его на несколько дней. И надеяться, что потом он сможет с этим жить. Невыносимая правда в том, что Клэнси может красться по улицам с тишиной пантеры, и никто не обратит на него внимание. Он из тех, кто умеет выглядеть вполне по-человечески, когда это нужно. Но также он с лёгкостью растворяется в тенях между зданиями, как крысы и тараканы. И когда кто-то случайно проходит мимо… они даже не успевают осознать его присутствие — до тех пор, пока он не схватит. Муха встречает Паука. В первый раз он весь дрожит. Почти упускает добычу, когда она ударяет ему локтем по рёбрам. И её волосы такого золотого оттенка, что больно смотреть. Они сверкают в оранжевом свете фонарей, проникающем в переулок. Яркие голубые глаза и нежный, как у голубки, голос, успевает выдать один единственный крик… прежде чем он закрывает ей рот чернильно-чёрной ладонью. Он шепчет бессмысленные извинения за то, что собирается сделать. И сам не знает, кому они адресованы: ей, Богу, Нико… или этому отвратительному сочетанию всех троих. Но он не может избегать этого вечно. К счастью, она пьяна настолько, что почти не сопротивляется. И это хорошо. Это не разбудит зверя сильнее, чем необходимо. Прежде чем тот сможет вырвать у него контроль, он без труда прижимает её запястье к стене и впивается клыками в мягкую плоть на предплечье. Жалкая, отчаянная попытка причинить как можно меньше вреда, чтобы, не дай бог, не выпить из неё слишком много. Он видел таких же, как он. Видел, как они терзают плоть и разрывают горло в приступах голода. И сама эта мысль выдавливает из него жалобный всхлип, даже когда он уже начал пить. Звук, который она издаёт — сдавленный крик, приглушённый его пальцами, — выворачивает его желудок от такого порочного чувства вины, так что он едва заставляет себя продолжать. Он ненавидит это. Он ненавидит чудовище. Но сильнее всего он ненавидит себя — за то, что кормит его. Её страх на его языке такой острый, такой насыщенный, смешанный с кровью и алкоголем. Его отвращение сжимает горло в кулак. Но он глотает, глотает, заставляет себя, один глоток за другим, но слишком медленно. Он выбрал место, которое не даст ей истечь кровью быстро. Жалкое милосердие, за которое он платит сам. И к тому моменту, как он заканчивает, они оба дрожат так сильно, что он боится потерять сознание прежде, чем успеет убежать. Но токсины, выделяемые его клыками, вводят её в некое оцепенение. Она обмякает в его руках, её голова безвольно виснет, а голубые глаза плывут и уходят в никуда. Это пугает едва ли не сильнее самого акта, и, отстраняясь от неё, Клэнси ловит себя на том, что хочет, чтобы она ударила его снова. Вместо этого он беспокоится о том, можно ли оставить её в таком состоянии одну. Она выглядит слишком измученной. Нико называет это «размазать» — детским словом для по-настоящему чудовищного поступка. Но Клэнси всё ещё слышит, как он шепчет ему на ухо: Ты просто приглушаешь мысли жертвы, Клэнси. Им не больно. Всё становится… вялым, мутным. Некоторым это даже нравится. И этот тихий смешок потом, как будто это их общая шутка: К утру они даже не вспомнят твоего лица. Но это не стирает воспоминания Клэнси, даже когда он выпивает её кровь. Он опускает её на землю как можно мягче и отступает на шаг. Инстинктивно тянется вытереть рот, но лишь размазывает кровь по лицу. Натягивая капюшон, чтобы скрыть лицо, он откидывается спиной на стену. Воспоминания обрушиваются на его организм одновременно с алкоголем, и его уносит приливной волной. На этот раз всё в кислотных тонах, закрученных в психоделический водоворот движений. Громкая музыка отдаётся дрожью в костях. Затем он возвращается в прошлое, бежит, практически летит сквозь деревья. Мимо проносятся стройные шпили старых сосен. И в груди стучит бешеное сердце кролика, за которым гонится охотник. Клэнси с трудом выходит из транса, но его толерантность к алкоголю практически нулевая. И даже когда он пытается найти её телефон, его пальцы, измазанные кровью, сначала бессильно возятся с молнией сумочки, а потом тычутся в треснутый экран. Внизу, в углу экрана блокировки, маленький виджет — её фото с другой девушкой, примерно её возраста, они обе улыбаются, а на их лицах сияет солнце, — чтобы вызвать экстренную помощь. Он вытирает телефон о рукав худи, вкладывает его в её ладонь и уходит, покидая переулок, ныряя по пустым улицам, пока ноги ещё несут. Пока усталость не накроет с головой. И когда, наконец, он сворачивается где-то в темноте, сон наваливается тяжёлой массой. Без сновидений, без света, только тёплая мерзость украденной крови в жилах и горькое чувство сытости, которое он ненавидит.

*

Клэнси подтягивается по короткой лестнице, что разделяет бассейн на две части. Когда он выныривает, то оказывается прямо у ног Луны. Полуголый, в одних только мокрых боксёрах, с ознобом, бегущим по коже от холодного ночного воздуха, он чувствует себя до боли уязвимым. Несколько мучительно долгих секунд проходят, прежде чем третий, тот, кого зовут Бэр, возвращается с полотенцем из мотеля. Плечи Клэнси поникают, когда он вытирается, торопливо, неаккуратно, как будто сам этот жест лишён смысла. Но стоит ему наклониться за одеждой, как Луна делает шаг вперёд и встает у него на пути. — Что такое? — спрашивает она. — Не думала, что кровопийцы бывают такими стеснительными. Он фыркает и накидывает полотенце на бёдра, чтобы хоть как-то прикрыться. — Если вы собираетесь меня убить, просто сделайте это, — бросает он хриплым голосом. Теперь он не старается скрыть зубы, его клыки поблескивают в жутком, неестественном свете. — Кто сказал, что мы собираемся тебя убить? — раздаётся голос Торча. Он обходит край бассейна, чтобы присоединиться к остальным. Из заднего кармана штанов он вытаскивает сложенную вчетверо жёлтую бандану и поднимает её перед собой. — Одежду можешь забрать. Но я всё же настаиваю на повязке. — Он кивает в сторону Луны, и та отходит на шаг, давая Клэнси доступ к одежде. Их безмолвное общение заставляет его внутренне сжаться. Они двигаются, как сработанный механизм. Почти беззвучно. Он ненавидит этот момент, когда приходится наклоняться, тянуться за вещами, находясь в центре их внимания. Как будто снова под прицелом. Они стоят кругом, возвышаясь, следя, ловя каждое движение, пока он натягивает через голову простую белую футболку. Ему хорошо знакомо это чувство, когда за ним наблюдают, но он уже давно не оказывался в подобной ловушке. — Если вы не хотите меня убивать, то что тогда? — шипит он, пытаясь натянуть джинсы на ещё влажную кожу. Он даже не утруждает себя носками, просто запихивает их в карманы и втискивает ноги в кроссовки. — Как уже сказали, — пожимает плечами Луна, — мы просто хотим поговорить. — В более подходящем месте, — добавляет Торч, уловив, что Клэнси смотрит на платок в его руке. Как только Клэнси одевается и встаёт на ноги, Торч делает пару шагов навстречу, и у Клэнси возникает внезапное инстинктивное желание убежать. Прямо сейчас. Но хищный блеск в глазах Луны заставляет его замереть. В них читается азарт. Предвкушение. Она хочет, чтобы он рванул. Хочет, чтобы он дал повод. Ощущение, что то, что он видит сейчас своими глазами, это лишь часть правды, что эти три человека, стоящие рядом с ним, не те, кем кажутся. В конце концов, он должен был догадаться. И вдруг конечности Клэнси немеют. Желудок сжимается в болезненный узел. Это не просто охотники на монстров, выслеживающие одинокого вампира ради лёгкой добычи. Он точно знает, кто эти люди. Нико пытался предупредить. — Вы… — он едва сглатывает тошноту, подступившую к горлу, когда Торч и Луна улыбаются, а Бэр скрещивает руки на груди. — О. Торч подходит ближе и завязывает ему глаза. Узел затягивается туго, как петля. Даже не видя, Клэнси чувствует, как перед его лицом машут рукой — воздух режет по щеке. Он старается не реагировать, не дышать и не шевелиться. Ни единого движения, которое можно было бы прочесть как угрозу, ни малейшего сигнала к сопротивлению. Затем он чувствует руку Торча на своём предплечье. — Ты идёшь со мной, и я бы на твоём месте молчал. Ради всеобщего спокойствия. Справишься? Клэнси не произносит ни звука. Лишь осторожно кивает, и Торч, кажется, доволен. Он ведет Клэнси за руку от бассейна к парковке мотеля, где стоит его последняя угнанная машина. Та, что, скорее всего, будет гнить здесь ещё долго, прежде чем её заберёт эвакуатор. Если в мотельном номере ещё что-то осталось, то, скорее всего, управляющий просто выкинет это в мусор, до того как туда доберутся Нико и его люди. Клэнси жаль терять свою коллекцию дисков, но, по крайней мере, от него не останется никаких следов. Это единственное утешение, что остаётся, пока его ведут к дальнему краю парковки. Там Торч перехватывает его за запястье и направляет ладонь к чему-то кожаному, гладкому, холодному. Клэнси проводит пальцами дальше и на ощупь находит металл. Голос Торча звучит прямо у него в ухе: — Это мотоцикл. Ты сядешь сзади и будешь крепко держаться. Понял? Клэнси не успевает даже кивнуть, как Торч уже надевает на него шлем, поправляя повязку, чтобы не сползла. И тогда Клэнси закидывает ногу, или, скорее, пытается, но не совсем попадает на свою половину сидения, Торч придерживает его и усаживает на место, а затем он сам садится впереди. Рев двигателя под ними громче раскатов грома и вдвойне пугающий, но Клэнси не может заставить себя держаться за что-либо, кроме мотоцикла. — Будет куда безопаснее, если обнимешь меня, — усмехается Торч. Мотор урчит в ожидании. Он даёт Клэнси время, последний шанс. — Ты правда доверяешь вампиру у самого горла? — огрызается Клэнси, слабо. Почти жалко. Как раненый зверёныш, что ещё шипит, хотя лапа давно зажата в капкане. Он не видит лица Торча, но ему и не нужно. Он знает, что тот улыбается: — Обычно нет. Но в шлеме ты мне ничего не сделаешь, Спайк. И мотоцикл рвётся вперёд. Клэнси дёргается, инстинкт срабатывает позже, чем должен, и он хватается за Торча. Одной рукой за талию, второй вцепляется в футболку, потому что иначе просто вылетит. Гравий хрустит под колёсами, они выруливают на трассу и исчезают среди деревьев. Он чувствует подъёмы и спуски дороги, плавные изгибы на каждом повороте, и через некоторое время он почти привыкает ехать вслепую. — А как же твои друзья? — кричит он, перекрывая свист ветра. Если он и был мокрым до этого, то к моменту прибытия высохнет полностью. Но он слышит только один мотор. На многие мили вокруг только они и пустая дорога. — Разве мы их оставили? Торч отвечает не сразу, и через мгновение Клэнси понимает почему. Он слушает. Прислушивается к лесу, проносящемуся мимо них, и мир начинает складываться по-другому. Слух заполняет пустоту зрения, и чудовище, что живёт под его кожей, вздрагивает, уловив звуки. В лесу, с обеих сторон, сквозь тьму и подлесок, что-то быстро движется. Их сопровождают. Два существа, крупные, быстрые, пробираются по лесу, ломая ветви и не отставая от мотоцикла, хотя тот несётся на безумной скорости. Он чувствует их запах, как подтверждение того, что и так уже знал. А потом слышит: они обмениваются коротким, обрывистым лаем, переговариваются на бегу. Он был прав с самого начала. Они не охотники. Они волки.