глава 4: в ночь, когда ты исчез

«Ты должен научиться выбирать: быть ведомым на верёвке за шею или привязанным на лужайке длинной цепью. Ты должен научиться тому, что, вкусив свободу жизни без цепи, лучше снова вернуться и быть прикованным. Или же понять, что это не так — ведь беглец тоже своего рода пёс. Разумеется, ты должен научиться любить, любить всегда и целиком, и страдать не от чего иного, как от ярости собственной любви. Ты должен научиться быть растерянным, но никогда не разочаровываться из-за недостатка любви.» — Эндрю Кейн, «Как быть собакой» После позднего завтрака, пока Торч и Клэнси моют посуду, а Луна заваливается спать на диван, Бэр откашливается в углу кухни. Клэнси вздрагивает от этого звука, а Торч почти машинально кладёт влажную ладонь ему на руку, мягко и успокаивающе. Он улыбается, когда Клэнси поднимает на него глаза. — Я сейчас, — говорит Торч, вытирает руки о полотенце и неторопливо идёт к Бэру. Они переговариваются вполголоса, и Клэнси почти ничего не слышит из-за шума воды из крана. Он смотрит на круги мыльной пены, что кружатся в мутной серой воде, и изо всех сил старается не подслушивать. Но после еды его чувства всегда обостряются. Он невольно задаётся вопросом, что они намерены с ним сделать. Перед искушением становится слишком трудно устоять. — Ты уверен, что справишься здесь один? — спрашивает Бэр, почесывая короткую бороду и изо всех сил стараясь не смотреть в сторону Клэнси. Торч пожимает плечами и поправляет занавеску на ближайшем окне, которую приподнял поток воздуха из вентиляции. — Конечно, я справлюсь. У меня есть Луна, а Клэнси… он привыкает. Всё будет нормально. — Я могу остаться ещё ненадолго, — настаивает Бэр, скрещивая руки на груди. В его голосе слышатся нервные нотки. — Я знаю, Луна не в восторге от всей этой ситуации. Может, лучше отправить её дальше, подготовить следующее место? Но Торч вздыхает и мотает головой: — Я пока не хочу отпускать её одну. Мы забываем, что она всё ещё новичок, хоть и не даёт нам относиться к ней так. — Он фыркает и на мгновение опускает лоб на плечо Бэра, будто ища точку опоры. — Прости, что втягиваю вас в это. Затем он снова отстраняется, мышцы в уголках его глаз напряжены от беспокойства. Он прячет руки в карманы своих спортивных штанов, опустив голову. Как будто ему стыдно за себя. Но Бэр щёлкает языком и с ухмылкой стукает плечом о его плечо. — Только не строй из себя грустного щенка, я на это не куплюсь. Признайся, ты рад, что он вернулся. Клэнси открывает кран сильнее, чтобы брызги заглушили слова Торча. Он сосредотачивается на въевшемся пятне на дне сковороды, не позволяя себе ни взглянуть через плечо, ни вслушаться в их тихий смех и лёгкую возню. Только когда Бэр начинает выносить оборудование из своей комнаты, Клэнси возвращается к настоящему. — Он сейчас оставит дверь открытой, так что не выходи в коридор, — раздаётся голос Торча позади. Клэнси снова вздрагивает, больно ударяясь бедром о край столешницы. Торч издает звук, полный боли. — Чувак, ты должен перестать шарахаться от каждого звука. Мы вообще-то шумная компания, — он прислоняется боком к краю раковины и улыбается с блестящими глазами. — Ты же всё слышал, да? Клэнси заливается краской. Проклятая особенность, проявляющаяся только когда в его организме есть свежая кровь, и он ненавидит её. Нет никакого способа это скрыть, кроме как пожать плечами и продолжить тереть сковороду. Торч тянется и выключает воду. Клэнси сглатывает. — Да, и? — Он поворачивается к Торчу, ожидая, что тот разозлится, но тот выглядит так, будто с трудом сдерживает смешок. Клэнси чувствует, как у него сводит челюсть. — Я же не создаю вам проблем, да? Потому что ты можешь просто отвезти меня обратно в мотель, я… — Нет, нет, — быстро перебивает Торч, звуча немного устало, но не раздражённо, разве что на самого себя. — Если только ты сам не хочешь, но всё нормально, правда. Бэр просто едет осмотреть наше следующее место, мы всегда так делаем. Клэнси хватается за полотенце, которое Торч недавно бросил на столешницу, и тщательно вытирает руки, только чтобы не встречаться с ним взглядом. — Почему вы вообще так часто переезжаете? Он и сам не понимает, откуда эта смелость. Наверное, от гложущей вины, которая подсказывает, что никто не живёт так по собственному желанию, а только по необходимости. И это он прекрасно знает. Торч избегает ответа на этот вопрос, начиная раскладывать чистую посуду по местам, точно так же, как она стояла, чтобы хозяева не заметили следов чужого присутствия. — Ты не помнишь, где мы взяли эту миску? — спрашивает он, но Клэнси понимает, что он пытается его отвлечь. — Ты сказал, что мы уже говорили об этом. — Он перехватывает край миски, не позволяя Торчу её поставить, привлекая его внимание. — Ты имеешь в виду, что ты не впервые находишь меня и пытаешься заставить вспомнить? Но что случалось потом? Последние слова выходят сорванно, голос ломается на слове «потом». Воспоминания, которых ему не хватает. Как часто он искал их, словно ощупывал пальцами рану, источник которой не знает, боль и потерю, которые он носил в себе, даже не подозревая, что конкретно он ищет. И ему нужно, чтобы Торч объяснил. Хотя бы для того, чтобы Клэнси мог дать название этой травме, которую помнит его тело, но не разум. Торч крепче сжимает миску и аккуратно вытягивает её из пальцев Клэнси. Он оглядывается по сторонам, сжав губы в тонкую линию, и наконец замечает пустую полку, с которой её взял. Он аккуратно ставит её на место, поворачивая ручку в том направлении, в котором, как он помнит, она была. — Один раз ты просто ушёл, — говорит он, всё ещё стоя спиной к Клэнси. — Это было впервые. Я тогда ещё не понял, сколько ты успел забыть… Наверное, я был слишком настойчив. — Сильнее, чем похитить меня из бассейна и предложить стакан крови? — спрашивает Клэнси чуть резче, чем хотел. Его лицо напрягается, когда Торч оборачивается через плечо. Он забывает, насколько щекотлива эта ситуация, как легко вызвать гнев и оказаться разорванным на куски. Как опасно забывать о монстре, который скрывается под мягкой оболочкой. Торч поднимает руку и заправляет тёмные пряди своих волос за ухо. — Да, если можешь в это поверить. Это было ужасно. У меня была… — он проводит рукой по предплечью, тяжело вздыхая, — дурацкая идея тебя вылечить. Клэнси хмурится и кусает губу: — Понятно. Он видел попытки лечения и их кровавые последствия. В этом нет ничего хорошего, и он может только представить, какие разрушения это вызвало. Хотя он и старается этого не делать — не видеть в себе раненое животное, загнанное в угол. Следы на его теле, чьё происхождение он не помнит, вполне могли быть этому причиной. Его дрожащая рука поднимается, чтобы прижать прохладную ладонь к пылающему лбу. — Полагаю, это не сработало. Торч коротко мотает головой: — Нет. — Значит, я снова сбежал, — догадывается Клэнси, прижимая запястье к виску, чтобы остудить нарастающую боль за глазами. — Да, — подтверждает Торч. Его взгляд на мгновение уходит куда-то за плечо Клэнси, затем он поворачивается и начинает рыться в шкафчике, забитом пузырьками с таблетками. Он проверяет несколько этикеток и протягивает аспирин. Клэнси долго смотрит на маленький белый флакон в протянутой руке. Потом поднимает глаза и видит сомнение, написанное на лице Торча. Он ведь просто хочет помочь. Правда? — Спасибо, — шепчет Клэнси, забирая бутылочку. Он отсыпает в ладонь две капсулы, а затем берёт свой стакан и наполняет водой из-под крана. — А что было во второй раз? — спрашивает он и запивает таблетки несколькими глотками несвежей воды. — Второй раз… — начинает Торч, поморщившись, но его перебивает Луна, появившаяся в дверях из коридора. — Второй раз один из твоих Епископов пришёл с толпой рабов и забрал тебя силой. — Она скрещивает руки на груди и прислоняется плечом к стене. Сердце Клэнси вздрагивает. Он не может удержаться от мысли, что это был Нико. Торч встаёт между ними, и от Клэнси не ускользает его внезапная перемена в поведении. Напряжение, повисшее в воздухе. То самое, что он успел уловить ещё утром, до завтрака, но у него не было момента, чтобы спросить. — Прости, если мы тебя разбудили, — нарочито непринуждённо говорит Торч, и Луна лишь пожимает плечами в ответ. — Ничего страшного, просто займу комнату Бэра, раз он уехал. Он купил воду в бутылках? Торч достаёт из холодильника и молча бросает ей бутылку. Она ловит её и натянуто улыбается, но напоследок смотрит на Клэнси, прежде чем покинуть комнату. В уголках её рта играет острая усмешка, а в глазах видны зубы. — Я ей не нравлюсь, — снова догадывается Клэнси, и на этот раз Торч издает обессиленный смешок. — Нет, прости. Наверное, надо было сказать заранее. — Он со стоном прижимает ладонь ко лбу. Не говоря ни слова, Клэнси протягивает ему аспирин. Торч благодарно кивает, берет две таблетки и проглатывает их всухую. — Это была сестра Луны, — произносит он. — Та, на кого ты напал в Атланте. Так мы тебя и нашли. Клэнси опускает взгляд на линолеум под босыми ногами. — Вот как… — он пожимает плечами и прислоняется спиной к краю столешницы. — Мир тесен. — Для таких, как мы, — бормочет Торч, скривив губы, — он куда теснее, чем кажется. Поэтому так важно держаться за тех, за кого можешь. Клэнси чуть не говорит: «Не знаю, зачем кому-то держаться за меня», но успевает проглотить слова обратно в неприятную пустоту в животе, прежде чем они смогут вырваться. — Она сказала, что за мной приходил один из Епископов, — медленно произносит Клэнси, словно поднимает каждое слово с пола. Каждая буква кажется вымазанной тонким слоем грязи. Торч открывает рот, чтобы ответить, но затем его взгляд снова рассеивается. Он слегка наклоняет голову, отворачиваясь от Клэнси. Его глаза меняют оттенок: с карего на более золотистый, словно поймали в себе солнце. Внезапно он хватает Клэнси за футболку и выталкивает его из комнаты. — Ч-что?.. — начинает Клэнси, но не успевает договорить, как Луна снова появляется из комнаты, которую до этого занимал Бэр. — Я слышала, — произносит она, и Торч трясет головой. Он толкает к ней Клэнси и указывает жестом в конец коридора: — Уведи его в подвал и держи там. Не шумите и не выходите, пока я не скажу. — Но… — начинает Луна, однако Торч бросает на неё такой взгляд, что и она, и Клэнси закрывают рты и отходят назад. Это не обсуждается. Схватив его за руку, Луна ведёт Клэнси вниз по ступенькам подвала. Деревянная лестница скрипит при каждом их шаге, бледно сияя в свете тусклой лампочки под потолком. Она доводит его до самого низа и запихивает в узкий проход между холодной бетонной стеной и стопкой пахнущих сыростью коробок. — Сиди тут, — шипит она ему в лицо, прежде чем подняться обратно по ступенькам и выключить свет. Он слышит, как снаружи щёлкает дверной замок. Торч запер их внутри. Клэнси знает, что такая маленькая деревянная дверь его не удержит, не говоря уже о таком волке, как Луна. Но сама тяжесть этого щелчка оседает камнем у него в животе. Луна остаётся на лестнице, а Клэнси чувствует, как его дыхание отражается от ткани, закрывающей колени, ему в лицо. Он пытается проглотить комок в горле, но тот застревает на страхе. На безумной надежде, что, несмотря ни на что, это может быть Нико. Два этих чувства не уживаются вместе. Они превращаются в рой искажённых шумов, как статический треск телевизора, от которого у него сводит зубы. Половина его существа хочет раствориться в тени, а другая закричать, умолять о спасении. Но он уже не помнит себя достаточно, чтобы понять, что сейчас опаснее. Он просто закрывает глаза, кладёт ладони на колени и пытается прислушаться. Волчьего слуха у него нет, но это всё, что остаётся. Стоит задержать дыхание и всё становится чище, слышнее, к счастью, в последнее время ему так редко приходится дышать. Первым он улавливает рык двигателя за пределами дома. Тяжёлые шаги по гравию. Два голоса переговариваются, кажутся ему знакомыми. Один из них стучит во входную дверь. Луна переступает с ноги на ногу на лестнице, и дерево протяжно скрипит. Снова тишина, а затем чей-то голос зовёт: — Клэнси? Он зажимает рот руками, чтобы не сорваться. Голос Нико больно разрывает его грудь, но он с трудом поднимается на колени в почти полной темноте. Лишь маленькое окошко под потолком, заросшее травой, даёт тусклый свет. И ему кажется, что он видит, как кто-то проходит мимо, когда он, скорчившись, смотрит вверх, опершись рукой о холодную плоскую стену. Он так близко. Клэнси может закричать, позвать на помощь. Он может вернуться домой. Луна что-то рычит сквозь зубы, чего Клэнси не понимает. Но прежде чем он успевает набрать воздуха для крика, тишину нарушает что-то ещё. Предупреждающий лай, резкий, словно удар молнии, а следом гулкое, раскатистое рычание. Что-то в его голове глохнет от ужаса. Раздаются крики. Суетливый шаг. Что-то с силой врезается в стену дома и оседает на землю. Клэнси сжимается, обхватывая себя руками. Луна резко втягивает воздух, почти вскрикивает. В полутьме он различает очертания её фигуры, скорчившейся на ступеньках, напряженной и готовой сорваться с места. И этот золотой отблеск в её глазах. Шум конфликта слишком быстро отдаляется от дома. Один из них заводит машину, и колёса, вращаясь и разбрасывая гравий, срываются с места по подъездной дорожке, и наступает зловещая тишина. Клэнси наконец вспоминает, что нужно дышать. Где-то в комнате он улавливает запах крови, и когда он снова смотрит на Луну, то понимает, что она сжала кулаки так сильно, что её ногти прокололи кожу. — Если они убьют его… — начинает Луна, но кажется неспособной договорить. Клэнси заканчивает за неё: — Ты обвинишь меня. Её молчание отвечает само за себя. — Я этого не просил, — бормочет он и только теперь замечает, что всё его тело дрожит. Мышцы трясутся, словно от холода. В ушах стоит звон, который не проходит, даже если крепко зажать их ладонями. — Я не просил его гнаться за мной. Не просил его меня защищать. — Тебе и не нужно было, — ворчит она в ответ, но злость в её голосе теперь уже не на него. — Ты что-то сделал. Спас его как-то. Когда-то. Клэнси прижимается спиной к бетонной стене. Он чувствует, как в уголках его глаз начинает жечь. И он не может унять дрожь в ногах. Он больше не тот человек. Он и не помнит, чтобы был им. Но какая-то часть его тела испытывает боль при этих словах. Он просто не знает почему. — И теперь он как-будто не может тебя отпустить, что бы ты ни выбрал. — Луна прислоняется лбом к деревянным перилам лестницы. В темноте легче всего различить её глаза. Голос смягчается до приглушенного шепота: — Наверное, раньше ты действительно был кем-то важным, если судить по историям, которые они с Бэром рассказывают. Истории и размытые видео на старом жёстком диске. Это всё, что осталось от того, кем был Клэнси. Возможно, это должно ранить его или огорчить. Но всё, о чём он думает, это то, что парень на этих видео тоже выглядел сломленным. И уставшим. Но он смеялся, пел и проживал боль всем своим телом. Чего Клэнси, сколько он себя помнит, никогда по-настоящему не чувствовал, даже когда солнце прожигало его, а голод видоизменял. Он заключён в это чудовище, в сосуд, из которого нет выхода, навеки запертый в том возрасте, в котором Нико его нашёл. Парень на видео мог быть кем угодно, но Клэнси теперь лишь то, что сотворил из него епископ. И, пожалуй, ещё то немногое, что он выбирает сам. Пусть это всего лишь крохотные победы. — Прости, — шепчет он в собственные кулаки, прижимая их к губам. — За то, что сделал с твоей сестрой. Его голос срывается с каждым толчком в груди. Луна обхватывает колени руками. — Я тебя не прощаю. — Это звучит скорее как сухое утверждение, чем как обида. Как будто она просто сообщает о погоде. Клэнси не может её в этом винить. — Тогда зачем помогать ему найти меня? Наступает долгая тишина. Клэнси чувствует каждую её секунду, медленно тикающую внутри его черепа, как метроном. — Потому что я верю, что ты не хочешь причинять людям боль. И хоть ты ничего не можешь с собой сделать… это не отменяет того факта, что люди будут страдать, если тебя оставить на свободе. Какое-то время Клэнси кусает внутреннюю сторону щеки, пока кожа не рвётся и на язык не выступает солоноватый привкус крови. То, что она сказала, правда. Он не может этого отрицать. И всё же… — Если бы вы втроём не появились у бассейна прошлой ночью, я бы больше не был ничьей проблемой. Луна не отвечает. Возможно, это было лишнее, даже если правда. Клэнси не ждёт от неё сочувствия и того, что она похлопает его по плечу и скажет: «Жизнь стоит того, чтобы жить, даже если ты кровосос, который приносит лишь боль». Даже хорошим людям. Даже тем, у кого сердце размером с полную луну. Все приятные воспоминания, вся верность на свете не изменят того факта, что он — ходячая пиявка на всём живом. После этого они сидят молча, каждый в буре собственных мыслей. Ждут. Клэнси отслеживает время по полоске света от окна, пока небо не становится янтарным, а потом оранжевым. Луна несколько раз поднимается с корточек и начинает расхаживать по подвалу. Взад-вперед, взад-вперед, бормоча что-то под нос. Её нервы загнанного в клетку зверя трещат и крошатся. Клэнси ковыряет свой собственный страх, как корку на ране: страх за волка, что привёл его сюда, и за епископа, что о нём заботился. Они спутаны в один узел, неразрывны, но в то же время несовместимы. Запутанный клубок эмоций, и всё это его вина. Когда сверху наконец слышатся шаги, Луна замирает, а Клэнси запускает пальцы в волосы. Раздаётся мягкий стук в дверь подвала. Раз-два-три. — Луна? Замок со щелчком открывается, дверь отъезжает в сторону, и в проёме появляется Торч, одетый только в штаны, что были на нём утром. Всё остальное, каждый дюйм открытой кожи, покрыт потом. Тёмные кудри прилипли ко лбу и шее, спадают за уши. Он прислоняется к дверному косяку, будто это его единственная опора. — Слава богу, — выдыхает он, и в его голосе слышится усталое подобие шутки, — я уже испугался, что вы успели поубивать друг друга. Луна поднимается к нему по ступенькам: — Ты в порядке? Где вампиры? Что случилось? Поморщившись, Торч поднимает ладонь, останавливая поток вопросов: — Потом всё расскажу, обещаю, но нам нужно уходить. Прямо сейчас. Сжав его за руку, Луна протискивается мимо него. Её обеспокоенный взгляд ненадолго задерживается на его лице, прежде чем она исчезает в коридоре. Клэнси застывает внизу лестницы. — Прости, если это выглядело… — начинает Торч, уловив его нерешительность. Он долго смотрит на него, так и не находя слов. — Чёрт, я знаю, как для тебя это выглядит. Я знаю, что выгляжу монстром. Но я никогда не хотел… Его голос звучит так глухо. — Я просто… я не хотел… Ты не помнишь, как всё было в прошлый раз. — Он опускает лоб на дверной косяк, закрывая глаза. — Но это уже неважно. Солнце почти село. Клэнси сглатывает. Теперь ничто не мешает ему сбежать. Он ставит ногу на первую ступеньку и замирает. Торч не говорит больше ни слова. Когда Клэнси медленно поднимается, Торч лишь отходит в сторону, качнувшись, и, когда Клэнси проходит мимо, он оборачивается и видит, что тот уже сидит на полу, упершись локтями в колени. Он не поднимает глаз, когда Клэнси проходит мимо. Его плечи и грудь вздрагивают, словно он всё ещё пытается отдышаться. В конце коридора Клэнси снова останавливается, чтобы обернуться назад, уверенный, что в следующую секунду волк на него набросится. Но вместо этого он видит лишь открытую дверь и золото света за ней, постепенно меркнущее в синеющем сумраке. Его обувь стоит у порога, и он натягивает её дрожащими пальцами. Завязав шнурки, как только солнце тонет за чёрными соснами, он бросается бежать. По гравию, к трассе, где жёлтые полосы уходят в темноту. Но на самой границе дороги он тормозит, белые носы кроссовок скользят по гладкому черному асфальту. Он вдыхает аромат сосен и жар прошедшего дня, что, наконец, спадает. Он ощущает вкус свободы, стоя на пороге врат Подземного мира, и совершает самую страшную ошибку. Он оглядывается. На старом крыльце, под автоматическим светильником, стоит Торч, уперев кулак в дверной косяк. Смотрит, но не идёт за ним. Тревожно нахмурив брови. Клэнси оглядывается, и его воля рассыпается, будто превратившись в соль.