глава 3: потерянный во времени

«Ты слишком много помнишь, — сказала мне недавно мать. — Зачем держаться за всё это? А я ответил: Куда же мне это положить?» ― Энн Карсон, Стекло, ирония и Бог Он выходит с вечеринки, слегка пьяный. Наверное, ему не стоило садиться за руль. Но ему восемнадцать, и он практически бессмертен, пока не доказано обратное. Даже если тошнота накрывает его куда сильнее, чем следовало бы после одного выпитого стакана. А ещё это ощущение иррационального страха, что за ним всю ночь наблюдали. Именно поэтому он ушёл раньше и в одиночестве. Когда он видит на дороге тушу оленя, растянувшуюся поперек его полосы, он жмёт на тормоза в последний момент. Машину слегка заносит, она резко останавливается. Джош включает аварийку и выходит наружу. Ноги дрожат, голова кружится. Его нужно убрать, думает он. Ведь только потому, что он сам не наехал на животное, не значит, что этого не сделает следующий водитель. Так будет правильно. Ночь холодна и отрезвляет. В обе стороны тянется пустое извилистое шоссе. Джош видит собственное дыхание, когда берётся за оленьи рога. Решает, что это самый чистый способ стащить тушу в кювет. Но в свете фар, вблизи, он замечает, что олень разодран, и к горлу подкатывает тошнота. Он знает, что бывает с оленем после удара машиной. Видел не раз, но это другое. Здесь поработали зубы, разрывая плоть. Шкура изрезана, внутренности вывалены на асфальт. Некоторые органы явно кем-то обглоданы. И мир Джоша замедляется, когда он понимает: хищник, что сделал это, может быть всё ещё рядом. Он слышит его лишь тогда, когда зверь уже прыгает, — так тихо он передвигается по снегу. А потом он сбивает его с ног, вдавливает в асфальт. Жёлтая разметка, оленья кровь и гнилостный смрад дыхания чудовища обдают его лицо. Он парализован, пока монстр приближается к нему, а из горла вырывается низкое урчание, сотрясающее его кости. Это чёрная собака. Крупнее любой собаки на свете. Глаза сверкают алым в свете фар. В этот миг Джош понимает, что сейчас умрёт. И всё, о чём он может думать, это как мать почти умоляла его не ехать на эту дурацкую вечеринку. Но воздуха уже не остаётся в лёгких, а горячее и влажное дыхание чудовища обжигает кожу, с морды капает кровь. И он всё ещё слышит радио из машины, как будто это всего лишь дурной сон, и он вот-вот проснётся. Он думает, сколько времени пройдёт, прежде чем его найдут. И найдут ли хоть что-то. А затем зверь вгрызается ему в бок. Сознания хватает лишь на то, чтобы почувствовать, как клыки начинают разрывать его на части, прежде чем разум проваливается в долгожданную пустоту.

*

Не то чтобы он предпочитает ночную жизнь. Просто так обычно складывается, если идёшь по следу вампира. На крыльце чужого дома Торч сидит в золотом пятне солнца, щурится и подставляет лицо свету, откинувшись затылком к облупленной деревянной стене. Старая краска осыпается, застревает в его волосах. Он прекрасно знает о семейке енотов на чердаке, а газеты у двери и мусор на кухне подсказывают: хозяева, уехавшие куда-то на восточное побережье, вернутся ещё не скоро. Разве что не решат вернуться раньше. Время от времени Джим возвращается к нему, бросает в колени мокрую от слюны игрушку и ждёт, чтобы её снова кинули. Ему понадобилось слишком много времени, чтобы перестать вздрагивать при виде собак после того нападения. И иногда кошмары, в которых он видит слюнявые пасти и окровавленные клыки, всё ещё снятся. Но Джим добрый и ласковый, а Торч не может позволить себе застыть от страха перед большим псом. Завести питомца стало его личной терапией, и пока что она работала. Пёс тихо поскуливает, ткнувшись носом в щёку хозяина, и Торч смеётся, почесывая его за золотыми ушами. — Я в порядке, малыш. — Он откидывает игрушку к краю двора, где дикая трава переходит в лес. Джим лает и срывается с места. Цикады трещат, а короткая утренняя прохлада сменяется обжигающей полуденной жарой. Слепящий блик отражается от треснувшего лобового стекла старого белого фургона, прицеп которого до краёв забит их скудными пожитками. Его мотоцикл, втиснутый на грунтовую дорожку рядом с фургоном, стоит в тени, готовый сорваться в путь в любой момент. Торч смотрит, как Джим петляет по высокой траве, вынюхивая каждую новую деталь на их временной стоянке между нескончаемыми путешествиями. Это старое чувство вины терзает Торча. Он трет глаза ладонями, мечтая хоть раз остановиться, задержаться на месте. Но быть тем, кто он есть, в мире, где люди агрессивно реагируют на всё «ночное», значит всё время двигаться. Маленькие стаи вроде их могут продержаться на месте всего пару месяцев, прежде чем начнут вызвать подозрения. Большим везёт больше, потому что они владеют пустошами, где никто их не потревожит. Но у Торча совсем другая проблема. Он и его семья в постоянных разъездах не из-за страха перед любопытными взглядами и камерами. Более крупный и коварный хищник украл у него одного из своих. А Торч, к счастью или к сожалению, не бросает свою семью. Только теперь он нажил себе врага куда сильнее. И в этот момент их уши с Джимом одновременно навостряются, отвлекая Джоша от мыслей. Звук чего-то приближающегося среди деревьев заставляет золотистого ретривера поднять голову. Он принюхивается и начинает вилять хвостом, когда что-то с шумом выходит из леса. Огромное существо с рыжеватым мехом, отливающим ржаво-красным под прямыми солнечными лучами. Пятнистый окрас делает его почти неразличимым в подлеске. Но назвать это чудовище волком, значит сказать слишком мало. Одна лишь величина исключает волков из сравнения, хотя очертания достаточно похожи. Ромбовидная голова, настороженные уши, и когти, почти кошачьи, как у крупных хищников. Лапы мощные, мускулистые. Лучше подходят для лазания. Слишком искусно сложенный кошмар, сшитый из худших деталей всех хищников, которых когда-либо рисовало человеческое воображение, чья-то коллективная память о взгляде из темноты. Золотые глаза вспыхивают при виде Торча, когда он поднимается со ступенек, сжимая в руке одеяло. Босыми ногами он идёт по жгучей гальке, а потом по мягкому участку с зелёным клевером. Подойдя ближе, он набрасывает ткань на исполинские плечи монстра. Одеяло кажется нелепо маленьким, но когда зверь склоняет голову и начинает превращаться, волчье тело словно выворачивается, ломается таким образом, что кажется слишком ужасными для чего-либо, созданного природой. Мех сменяется гладкой загорелой кожей, а дрожащие человеческие руки прижимают к себе одеяло. Торч давно перестал смущаться наготы. У оборотней такой роскоши просто нет. Но Луна недавно присоединилась к их маленькой компании, и он предпочитает сохранять хотя бы видимость приличия между ними тремя. Да и в превращении нет ничего красивого. Это боль и дезориентация такой силы, что никому не к лицу: тебя мутит, бросает в дрожь, тело кажется чужим, словно ступаешь с пирса на раскачивающуюся лодку. Луне нужно время, чтобы прийти в себя, и Торч просто опускается рядом на колени. — В порядке? — спрашивает он, когда её дыхание наконец выравнивается. — Это когда-нибудь станет легче? — её голос всё ещё дрожит, но по сравнению с первыми разами, когда она не могла сдержать рвоту, это уже прогресс. — Ну… — Ладно, молчи. Не хочу слышать, — отмахивается она и поднимается на ноги, пошатываясь. Торч удерживает себя, чтобы не протянуть руку. Луна не переносит, когда он с ней «сюсюкается». В конце концов, она и сама продержалась шесть месяцев после укуса, силой подавляя зверя внутри — то, с чем большинство бы не справились. Упрямства ей не занимать. Но в одиночку долго не живут, и Торч рад, что они нашли её раньше чужой стаи. Втроём, пусть и тяжело, но справиться можно. А вдвоём — почти невозможно. Когда Луна снова обретает равновесие, к ней подскакивает Джим, и она протягивает руку, позволяя ему обнюхать ладонь. С Джимом их будто четверо. Он ведёт себя как полноправный член стаи, проверяет каждого, словно взрослый среди щенков. — Ну как там? — спрашивает Торч, потирая затылок. Ночью он почти не спал, особенно из-за того, что Клэнси вырубился в гостевой спальне. Едва дыша. Он ненавидит как вампиры спят будто мёртвые. — Мы тут одни на много миль вокруг, — отвечает Луна, проводя пальцами по спине пса. Джим жмётся к её ногам, виляя хвостом. — Домов поблизости нет, машин немного. Думаю, пока мы в безопасности. А ты как считаешь? Торч кивает, а его взгляд блуждает по деревьям. Что-то внутри не даёт ему покоя. Они выбрали это место именно за его уединённость, но хозяева всё равно могут вернуться в любой момент, или же прямо сейчас за ними тянется кучка вампиров с промытыми мозгами, выслеживая Клэнси. Каждую минуту он подвергает Луну и Бэра опасности. Каждую минуту, пока Клэнси с ними. — Как там паразит? — спрашивает Луна, как будто может читать его мысли, а, возможно, так оно и есть. Она всё ещё не перестает его удивлять. Торч мрачно хмурится: — Лучше не называй его так. Даже в человеческом облике её взгляд не менее устрашающий, и Торч точно так же боится её укуса, независимо от её формы. — Он напал на мою сестру и оставил её без сознания в переулке. Я не собираюсь забыть это только потому, что он тот, кто сбежал. — Ты же согласилась помочь мне его найти, — рычит Торч, стараясь удержать себя в руках. Гнев, даже оправданный, — его слабое место. — Я не прошу тебя его любить, но мы договорились, что ты поможешь мне найти его, чтобы я мог попытаться до него достучаться. Так мы заберём его с улиц и подальше от Нико. Чтобы больше никто не пострадал. Этого ты хотела. — Нет, Торч. Этого хотел ты. А я хотела вырвать ему горло, но ты сказал, что это «неразумно». — Луна вздыхает, поправляя волосы и придерживая одеяло на плечах. — Я ценю то, что вы с Бэром для меня сделали. Вы были добры, хотя в этом не было необходимости. Поверь мне, я знаю. Торч сжимает челюсть и отводит взгляд. Он догадывается, к чему ведёт разговор. — Вот именно поэтому мне ненавистна мысль, что он тебя погубит, — говорит Луна и кивает в сторону дома. — Так или иначе, он сведёт тебя в могилу. — Он жертва, — резко бросает Торч. — Он вампир. — Луна хватает его за руку и поднимает её между ними. На коже проступает синяк от иглы. — Думаешь, это хорошо кончится? Кормить его своей кровью? Это отвратительно. — Это единственный выход. Он не виноват в том, что он… Это моя вина… — Да-да, твоя вина, потому что ты не распознал вампира, когда должен был, — отрезает Луна. Этот спор они уже вели, когда она впервые сообщила ему новость о том, что Клэнси был замечен в Атланте, когда Луна узнала, что Торч выслеживает вампира, и у них возникли разногласия по поводу того, как с ним поступить. Она хотела его крови, ну а Торч — искупить прошлое. А сейчас, вопреки здравому смыслу, она присоединилась к его маленькой разношерстной команде из двух человек, превратившейся в Мистическую корпорацию со своим собственным Скуби. Только Луна ни за что не назовёт их «стаей». Это уж слишком в духе Волчонка, и если кто-нибудь из них, Торч или Бэр, хотя бы выдохнет слово «альфа» — она свернёт их фургон с ближайшей скалы. Но, как ни злись, она должна признать, что привязалась к своим двум болванам. И ей ненавистно думать, что Торч втягивает их всех в конфликт с ковеном очень сильных вампиров. Потому что даже новообращенный в этот тайный ночной мир понимает: шансов у них почти нет. Они чистой воды андердоги. — Давай больше не будем из-за этого спорить, — мягко просит Торч. — Он уже проснулся. Бэр загнал его в угол и показывает старые записи группы. Так что если сейчас проскользнёшь внутрь, то даже не придётся с ним пересекаться. Луна смотрит на дом так, будто тот загорится, если она сосредоточится посильнее. Торч переплетает пальцы. — Я приготовлю завтрак. Настоящий завтрак. Бэр заехал утром в магазин. Бисквиты с соусом? У нас даже бекон есть. — Он показывает на себя. — Я бы и на колени встал, но это последние чистые штаны. Медленно, против её воли, улыбка расползается по губам Луны. Она бросает на него взгляд, всё ещё раздражённая, но смягчившаяся. Ничто так не возбуждает её аппетит, как плавание или быстрая пробежка по лесу. — Ладно, не буду заставлять тебя унижаться, — говорит она, проходя мимо по направлению к дому, — но только потому, что я умираю с голоду. И это не фигура речи, я реально готова лошадь съесть. Торч шагает следом, ухмыляясь: — А ты когда-нибудь пробовала конину? Она ужасная. Лицо Луны морщится от отвращения и шока: — Нет, только не говори, что ты… — Не пробовал, — подтверждает он, — они же пинаются. — Он потирает лоб, симулируя травму, и Луна смеётся. — Ну, теперь то всё понятно. Они входят в дом, и температура сразу же становится на десять градусов ниже, чем на крыльце. Все жалюзи опущены, а шторы задернуты, чтобы как можно больше света не проникало внутрь. И всё же они замечают Клэнси в тот самый момент, когда он замирает в дверях в коридор. Он сглатывает, выглядя ещё бледнее, чем Торч его помнил, и не без причины. Улыбка Луны тускнеет. Торч встаёт между ними, бросая на Луну умоляющий взгляд. — Клэнси… помоги мне на кухне, — быстро говорит он и кладёт руки на его плечи, разворачивая и уводя подальше от Луны и его неизбежной гибели от её рук. — Ты когда-нибудь готовил мясной соус? Клэнси, пугающе покорный, словно плывущий в тумане, медленно мотает головой. Он весь как будто распущен по швам. Как только они оказываются на кухне и вне поля зрения Луны, Торч поворачивает его к себе и смотрит прямо в глаза. Они красные, с глубокими серыми мешками под ними. — Эй, — шепчет Торч, наклоняясь ближе, — ты в порядке? Бэр что-то сказал? Но Клэнси снова мотает головой. Он избегает его взгляда. Понимая, что перешёл все границы — он обещал себе не вторгаться в личное пространство Клэнси и не быть излишне дружелюбным, — Торч заставляет себя отступить на шаг. Хоть это и нелегко, делать вид, будто он не знает стоящего перед ним человека. Будто Клэнси не спас ему жизнь. — Это не чересчур? Я про нас с Бэром и видео, — Торч пятится назад, пока не упирается бедром в кухонную стойку, и начинает копошиться с продуктами, купленными Бэром на завтрак. Хотя теперь это скорее обед, думает Торч. — Потому что если это чересчур… — Нет, — говорит Клэнси сквозь стиснутые зубы, но в тот момент, когда он открывает рот, даже слегка, Торч улавливает в его дыхании запах крови. Он испуганно поднимает голову, и что-то внутри, существо, которое он считал частью себя, но которое не было полностью ему подвластно, встает дыбом от запаха. Но он осознаёт — это запах его собственной крови. Торч кладёт ладони на столешницу по обе стороны себя, опираясь на неё. — Значит, ты поел. Это… хорошо. Отлично. Значит, тебе лучше? — Я помню, — начинает Клэнси и осекается, будто память сопротивляется. Но Торч просто задерживает дыхание и ждёт. — Тебя, и стоянку для грузовиков, и старый сломанный торговый автомат. Ты помог мне наклонить его, чтобы достать газировку, — слова Клэнси тянутся, пока он не находит конец фразы, и дальше уже не знает, что сказать. Он поднимает глаза, вглядываясь в лицо Торча. Тот пожимает плечами. Звучит как сотни ночей, проведённых вместе, но он не может избавиться от чувства надежды. Он поднимает упаковку с беконом. — Ты вообще ещё ешь обычную еду? Нервные пальцы Клэнси теребят край футболки, плечи сжимаются, но он кивает: — Иногда. Немного. Улыбаясь, Торч бросает ему упаковку, которую Клэнси едва не роняет, но удерживает. Торч показывает на сковороду, висящую на крючке: — Бекон весь твой. В нашей семье если ты хочешь есть, значит заслужил. Справишься? — Я умею жарить бекон. — Клэнси сверлит его взглядом, но в уголках его губ прячется тень улыбки, и для Торча этого достаточно. Это начало, шанс. И это всё, что ему нужно.

*

Завтрак с волками не похож ни на один другой приём пищи, какой Клэнси помнит. Как только бекон начинает шкворчать, запах привлекает двух других из их укрытий. Они сбиваются в кучу на кухне и расталкивают друг друга локтями. Сплошной хаос. Торч едва не задевает голову Бэра, вынимая противни с бисквитом, Луна отталкивает обоих, чтобы разлить апельсиновый сок по высоким стаканам. Они так свободны рядом друг с другом. Дразнятся, спорят. Торч целует Луну в лоб, пока она, привалившись к плечу Бэра, рассказывает о своей утренней пробежке. Когда Торч жалуется на боль в шее, Бэр заставляет его замереть и массирует ему плечо так, что лицо Торча становится совершенно безмятежным. Клэнси почти забывают, и, пожалуй, ему так даже лучше. Наблюдать со стороны очень любопытно. Когда бекон выкладывают на салфетки, впитывающие лишний жир, он садится на стул и смотрит на них. Они не заботятся о тарелках и не садятся за стол. Они отталкивают друг друга от бекона, чтобы урвать лучшие кусочки. И как только бисквиты из духовки остывают, они берут их, разламывают на части и макают прямо в кастрюлю с соусом. Это немного противно, но Клэнси чувствует странную тоску, отгороженный ото всех за обеденным столом и слишком боязливый, чтобы приблизиться. В конце концов, Торч проявляет снисхождение и приносит ему тарелку, на которой всего понемногу, но Клэнси всё понял. Дело совсем не в еде, хоть они и сметают её быстрее, чем Клэнси когда-либо видел. Дело в том, что они вместе, в том, как Луна сидит на столешнице, высоко держа тарелку, а Бэр с театральным пафосом разыгрывает сцену под балконом Джульетты — о, что за свет я вижу сквозь стекло микроволновки — лишь бы выманить у неё ещё кусочек, а Торч смеётся так, что едва не давится бисквитом. Для них это обыденность. А Клэнси не может даже вспомнить, когда он в последний раз ел в компании, всегда прячась, чтобы никто не увидел крови на его губах. Он и представить не может, что у него может быть что-то подобное, и всё же. Воспоминание о том торговом автомате ночью, усыпанной звездами. Наверное, именно это крутилось в голове у Торча, когда он брал у себя кровь. Клэнси вспоминает сладость вишневого вкуса в газировке, свое сердце, нервно стучащее в груди, ведь в школе он слышал про парня, которого придавило автоматом, когда тот пытался достать застрявший Твикс. Но Торч всё равно хотел попробовать. И когда они сидели на бордюре со своим призом, банка с газировкой тихо шипела, сверчки трещали в траве, и они делили между собой пакет чипсов, Клэнси помнит, что чувствовал себя довольным. Он помнит, что чувствовал себя целым. Настолько маленькое воспоминание, но оно — его золотая нить в лабиринте. И ему интересно: как далеко она сможет завести?