Часть 5

      - Это просто черт знает, что такое! Что ты творишь?! Ты уже перешел все мыслимые границы и совершенно неспособен осознать чудовищность своего поведения! Из-за тебя мне стыдно людям в глаза смотреть. Ты позоришь нашу семью! И вынь в конце-концов руки из карманов, когда я с тобой разговариваю!       Исаму послушно вынул руки из карманов. Он чувствовал усталость и раздражение и совершенно не был настроен выслушивать нравоучения отца.       - Как ты можешь так вести себя? Совсем не появляешься в школе, шатаешься с какими-то подозрительными типами. Эти постоянные пьянки и драки. Я второй раз за десять дней вытаскиваю тебя из полицейского участка!       Исаму осторожно потрогал языком левый верхний клык. Кажется, он немного пошатывался. Черт! Лишиться зуба было бы совсем неприятно. Распухшая губа мешала точнее понять ощущения, а толкать его сильнее Исаму не решался, боясь, что от этого он может действительно сломаться и выпасть.       - Если тебе наплевать на нас с матерью, подумай хотя бы о себе. Сколько еще раз я смогу отмазывать тебя от обвинений в хулиганстве и нарушении порядка? А с судимостью, пусть даже за такие мелочи, в какую приличную компанию тебя возьмут?       Нет, все-таки, с зубом, судя по всему, все было в порядке. Исаму вздохнул с облегчением.       Отец к этому времени, кажется, тоже немного успокоился.       - Исаму, - в голосе господина Номура зазвучала усталость. - Я ведь понимаю, как ты расстроен из-за смерти друга, но нельзя же…       Грохот перевернутого кресла не позволил господину Номура договорить, что же именно нельзя.       - Какого еще друга?! - Исаму всего трясло от злости. - Мне что теперь, записывать в друзья всякого, с кем я пару раз покатался на великах? Он был просто неудачником. Мне дела нет до того, что он утонул. Не умеешь нормально плавать, нечего лезть в воду! При чем тут я?       - Хорошо, хорошо, успокойся…       - Неужели нельзя понять, что меня просто достало, что все лезут ко мне и указывают, как мне жить? Я уже взрослый, это моя жизнь и я буду жить ее так, как сам захочу! Не нужны мне ничьи душеспасительные советы. Оставьте меня в покое!       Резкий звук пощечины оборвал его и несколько мгновений звенел в наступившей тишине. Исаму отшатнулся, непроизвольно схватившись рукой за щеку. Потом облизнул разбитую губу, из которой снова пошла кровь, поклонился и вышел, не сказав больше ни слова. Он поднялся в свою комнату, с грохотом захлопнул дверь и повалился на кровать лицом в подушку.       Дверь тихонько приоткрылась. Наверняка, теперь Юрико пришла пытаться его утихомирить.       - Кого там еще несет? - грубо крикнул Исаму, не поднимая головы. - Отстаньте все от меня!       За спиной была тишина. Кто-то продолжал стоять у приоткрытой двери.       - Да что я непонятного сказал? - Исаму рывком развернулся, готовый силой вышвырнуть непрошенную гостью, и тут же устыдился своей грубости: на пороге его комнаты стояла госпожа Номура.       - Мама, - сварливо, но уже без злости пробормотал Исаму, снова утыкаясь в подушку, - извини, но я не хочу сейчас никого видеть.       Дверь с негромким стуком задвинулась. Кровать слегка прогнулась под весом госпожи Номура, присевшей на ее край.       - Мама, мне правда сейчас не до разговоров.       Молчание. Исаму сел.       - Мама, - он постарался подавить раздражение и придать своему голосу спокойствие. - Я понимаю, что не должен был так разговаривать с отцом. Я потом подойду и извинюсь, но сейчас мне нужно побыть одному.       Снова молчание. Исаму почувствовал, как в нем опять закипает злость.       - Да что вам всем от меня надо? Можно подумать, свет клином сошелся на этом угрюмом придурке! Почему все решили, что я должен переживать из-за его смерти? Он что мне, брат? Или друг детства? Мама, ну что ты молчишь? Мы и знакомы-то были всего несколько месяцев. Разве за это время можно действительно стать друзьями? Ты же понимаешь, что это бред, мама. Да и с кем? Ладно бы он был каким-то особенным! Но он ведь был вообще ничем не примечательным, таких сотни. Конечно, для его родителей это ужасно, но почему это должно быть трагедией для меня? Почему, мама? Можешь мне сказать? Мама? Мама! Мама...       Госпожа Номура, обычно очень прямая (сказывалась привычка, воспитанная еще в детстве выросшей в старых традициях бабушкой), сейчас сидела немного ссутулившись. Ее восемнадцатилетний сын, никогда не боявшийся драк, имевший разряд по пулевой стрельбе, выше ее на целую голову, безудержно рыдал, уткнувшись ей в колени. Сквозь сотрясавшие его спазмы она едва могла различить какие-то бессвязные обрывки фраз: "Я же не знал... Я не хотел… Я же не знал… Это не из-за меня..." Она гладила его по вечно торчащим в разные стороны волосам, а юбка ее домашнего платья становилась все более мокрой.       Сумерки мягко влились в комнату и затопили ее до самого потолка. Контуры предметов утратили четкость, из раскрытого окна в комнату проникали приглушенные вечером звуки улицы. Исаму затих, дыхание его постепенно выровнялось.       - Мы не выбираем людей, которые войдут в нашу жизнь. - Госпожа Номура говорила тихо, глядя в окно на постепенно темнеющее небо. - Не выбираем, как они из нее уйдут. Но мы можем выбирать, что останется после них. Что бы ты ни говорил, я знаю, что ты уже простил его. Но ты должен еще кое-что сделать для своего друга.       Исаму поднял голову. Лицо его опухло, глаза были красные, но смотрели ясно.       - Что я должен сделать, мама?       Госпожа Номура взяла его лицо в свои ладони и поцеловала. Потом встала, вынула из кармана какой-то конверт, положила его на стол и уже в дверях обернулась и сказала:       - Ты должен простить себя.       Когда она вышла, Исаму подошел к столу и взял измятый конверт. Один его край оказался мокрым. Из конверта на стол выпал разорванный карандашный рисунок.       Впервые он увидел его, когда ему было лет шесть. Тогда он пробрался в комнату матери, чтобы опять посмотреть ее книжки с картинками. Ему ужасно нравились эти картинки: они были необычные, яркие и смешные, некоторые даже немножко страшные и совсем непохожие на картинки в его книжках. Там были слоны на нелепых длинных тонюсеньких ножках, были люди с ромбовидными глазами и съехавшими набок носами, были облака и трава, которые выглядели как спутанные мотки разноцветной пряжи. Он не понимал, почему отец не разрешал ему рассматривать эти картинки; отец говорил, что рисовать такое могут только те, кто делают себе какие-то уколы, и он не хочет, чтобы его сын брал пример с таких людей, но с другой стороны, именно отец ужасно рассердился из-за того, что он расплакался, когда ему делали прививку от кори. Разрешить это противоречие он не мог, и просто решил, что лучше рассматривать картинки тайком от взрослых.       В этот раз его любимая книжка оказалась на предпоследней полке. Он осторожно подтащил к шкафу стул, взобрался на него, но даже вытянувшись на цыпочках едва мог достать до корешка кончиками пальцев. Он встал на самый краешек стула, потянулся еще сильнее, но тут стул опасно качнулся вперед, и он, пытаясь восстановить равновесие, инстинктивно оперся рукой о стопку каких-то карточек, лежавших на полке ниже. Опора оказалась ненадежной: карточки выскользнули из-под его руки и со звонким шлепком приземлились на пол, рассыпавшись по нему веером. Он весь сжался на стуле, испуганно прислушиваясь, не раздадутся ли за дверью торопливые шаги. Но все было тихо. Он поспешно спустился вниз и начал собирать карточки, которые оказались набором открыток-фотографий с изображениями девушек в странных, торчавших в стороны юбках, и мужчин в обтягивающих штанах. И тут с одной из карточек на него посмотрел Он. Сказочный лесной эльф в одежде из листьев.       Что бы там ни говорили мама и Харуми-сан, которая убирала у них в доме, он вовсе не был несмышленым малышом и отлично понимал, что люди и животные, которых он видел на страницах книжек или на рекламных плакатах, вовсе на него не смотрят; что фотографы и художники просто изображают их лицом к зрителю, и какими бы настойчивыми ни были их взгляды, он знал, что предназначались они не ему. Но только не в этот раз. Сказочный эльф смотрел на него. Причем при беглом взгляде на фотографию могло показаться, что смотрит он вообще куда-то в сторону. Но это была только видимость для обмана непосвященных. На самом деле эльф смотрел на него, именно на него. И в этом взгляде была просьба. Он не мог точно определить, о чем, но точно знал, что это было что-то очень важное и что-то такое, что может сделать только он один.       Он помнил, что почти так же, как этот взгляд, его поразили руки, особенно та, которая была поднята вверх. В ее изгибе было что-то таинственное, волнующее, что-то из другого, фантастического мира.       Карточка была разделена на две части. С одной смотрел Он, изображенный по пояс. На другой тоже был Он, но уже во весь рост, зависший в воздухе, напряженно вытянувшийся, как тугой лук. Это не было полетом; скорее казалось бесконечным падением в мерцающую бездну. Голова эльфа была запрокинута назад, так что лица почти не было видно, но мальчик безошибочно узнал Его, даже не по костюму из листьев, а по заломленным над головой рукам, в линиях которых была все та же волнующая тайна. Тайна, которую он пока не мог разгадать, но которая принадлежала только ему.       Между двумя изображениями тянулась цепочка иероглифов, которые, вероятно, были именем сказочного эльфа, но мальчик никак не мог их прочитать.       Прижимая карточку к груди, он осторожно вышел в коридор и побежал искать маму, чтобы она прочла для него это имя, но почти сразу налетел на отца.       - Кадзуо! Куда ты так спешишь? - мальчик попытался спрятать карточку, но отец успел ее заметить, взял из рук Кадзуо и поднял к глазам. - Что это у тебя?       На лице отца отразилось презрение, почти омерзение.       - Что это за ...? - Отец употребил слово, значения которого Кадзуо не знал. - И где ты только взял эту ерунду? - Он разорвал карточку на две части и бросил прямо на пол. Потом не больно, но сильно сжав Кадзуо плечо, повел его дальше по коридору. - Пойдем, сынок, покажу тебе, как выглядят настоящие мужчины.       Кадзуо ужасно хотелось обернуться и еще раз взглянуть на разорванную открытку, но он не решился.       Очень медленно, с бешено колотящимся сердцем, стараясь не смотреть на затаившиеся в углах странные тени, он пробирался в темноте по спящему дому. В руке он сжимал фонарик, но, опасаясь, что его свет могут увидеть, не решился включать его до самой кухни. Там, в шкафу у дальней стены, среди швабр, тряпок и бутылок с неприятно пахнущими жидкостями стояла большая корзина, куда Харуми-сан складывала газеты, картонные коробки и ненужные бумаги, чтобы потом выбросить их в отдельный контейнер для переработки. Конечно, ему было страшно, но гораздо сильнее страха был восторг от осознания того, что ради сказочного эльфа он отважился встретиться лицом к лицу с неведомыми опасностями, доказывая тем самым, что достоин быть посвященным в Его тайну.       Первый обрывок нашелся быстро; второй пришлось долго искать среди другого бумажного мусора. Ему казалось, что шелест разгребаемого картона оглушительным шумом разносится по всему дому, что вот-вот на кухню сбегутся разбуженные этим грохотом родители. Но дом продолжал спать, не обращая внимания на прыгающие по стенам и потолку слабые отсветы.       Наконец, второй обрывок был найден. Руки у мальчика дрожали так сильно, что он побоялся выронить фонарик, поэтому оставил его на кухонной стойке. Он прокрался к себе в комнату, поскорее забрался в кровать, накрылся с головой одеялом и затаился, замирая от осознания собственной дерзости и удачи.       Тогда он еще не умел как следует прятать то, что было для него важно. Место под матрасом казалось ему достаточно надежным укрытием. Но, конечно, когда Харуми-сан через несколько дней меняла ему постельное белье, она обнаружила порванную открытку и без всякого умысла положила ее на стол. Надо же было так случиться, что именно в этот день отец решил после ужина подняться вместе с ним в его комнату.       Отец ужасно разозлился. Он кричал так, что на шум прибежала испуганная мама, и отец набросился на нее с криками и руганью. Кадзуо было так страшно, что смысл слов совершенно не доходил до его сознания. Он помнил только, что отец опять много раз использовал то слово, значения которого он не знал, но это явно было что-то очень плохое. Потом, смяв в одной руке обрывки открытки, отец схватил его за руку и потащил во двор. Там он выпустил руку Кадзуо, достал из кармана зажигалку, поджег открытку и бросил ее на дорожку. Кадзуо в ужасе кинулся поднимать горящие обрывки, но отец оттащил его за шиворот и влепил пощечину. Кадзуо стоял, не смея даже всхлипывать, и смотрел, как пламя слизывает руки, глаза, плечи сказочного эльфа, превращая его костюм из листьев в черный пепел с серыми рваными краями; как бумага покрывается волдырями фотопленки, корчится и скручивается.       Много позже Кадзуо узнал имя лесного эльфа, а также значение слова, которое тогда произносил отец.       Господин Нагата так никогда и не смог понять, почему его сын, остававшийся совершенно равнодушным к любым проявлениям того, что сам господин Нагата считал признаками истинной мужественности, достиг таких успехов в кэндо. Всегда, слушая о достижениях своего сына, он испытывал неловкость, словно Кадзуо добился этих результатов нечестным путем, хотя ни в чем подобном никто бы никогда не заподозрил Кадзуо.       Плавная синусоида линии электропередач тянулась внизу, исчезая за поворотом холма. Волны мисканта по-прежнему катились к горизонту, но трава уже немного пожухла, а земля была довольно холодной, поэтому он подложил под себя свернутую куртку.       Исаму курил, задумчиво глядя вдаль. Мысли его текли без какой-либо определенной цели, растворяясь в терпком осеннем воздухе, как дым его сигареты. Ветер шевелил небольшую кучку черного пепла у его ног, время от времени отрывая от нее хрупкие клочки и унося куда-то. В коллекции рисунков Исаму стало на два меньше.       Почему-то сейчас Исаму вспомнил, как в средней школе учитель физики рассказывал им, что все люди состоят из частиц, образовавшихся после взрыва древних звезд. "Мы все состоим из звездной пыли". Интересно, частью чего в конечном счете станет смешавшийся пепел двух животных с его рисунков? Сгорели ли так же те чувства, которые он испытывал, рисуя их, или они впитались в них на атомарном уровне? Тот же учитель физики рассказывал им, что информация не исчезает бесследно, даже в черных дырах. Откровенно говоря, он тогда не понял, что это значит, да и сейчас не особо понимал, но ведь то, что он чего-то не понимает, совершенно не значит, что это не может быть правдой.       Исаму потушил сигарету и вытащил из рюкзака сякухати. Владелец небольшого канцелярского магазинчика поначалу не хотел ее отдавать, но узнав о смерти Кадзуо, сокрушенно покачал головой и все-таки согласился. Пять тысяч иен тоже значительно помогли делу.       Исаму поднял флейту к губам.       - Слушай. Сегодня я играю для тебя.       Музыка потянулась вверх, к начавшим краснеть по краям листьям клена. Немного побулждав среди них, она поднялась выше, где ее подхватил ветер. Ветер любопытен и терпелив. Он собирает звуки и запахи, пыльцу цветущих слив и дым сгоревших домов. Может быть высоко в горах, в недоступном для людей месте он хранит то, что собрал, перемешивает это, а потом снова уносит тем, кто умеет его слушать, заставляя их чувствовать то, что они не могут объяснить, искать то, что они не могут описать, и рваться к тому, что все время ускользает.