Часть 4

      Каникулы близились к концу. Последние несколько дней семья Номура собиралась провести в своем коттедже на берегу моря, так что велопрогулкам пришел конец. Кадзуо не строил никаких особенных планов, но одиночество его никогда не тяготило. Он считал чтение и прогулки отличным времяпровождением и собирался в полной мере насладиться ими, пока не началась школьная суета.       Поэтому он очень удивился, когда отец объявил, что господин Номура пригласил всю их семью присоединиться к ним в поездке на море. Наверное, Кадзуо должен был обрадоваться, но что-то в этой ситуации было неправильно, что-то насторожило его и тревожило. На вопрос, почему вдруг господин Номура решил их пригласить, отец совершенно резонно ответил, что Кадзуо часто бывает в их доме, много времени проводит с их дочерью, поэтому вполне естественно, что они хотят получше узнать его семью. Это звучало очень логично и все-таки что-то во всем этом беспокоило Кадзуо; что-то мешало, как невидимые крошки на кровати - когда перетряхиваешь простынь, тщательно осматриваешь ее, еще раз для верности смахиваешь с нее всё руками, но как только ложишься, опять чувствуешь мелкие жесткие колючки, втыкающиеся в тело. Но как ни старался, Кадзуо не смог понять ни причину неожиданного приглашения, ни возникшее у него беспокойство, поэтому решил просто перестать ломать над этим голову.       Несколько раз в неделю господин Нагата вызывал Кадзуо в свой кабинет и не меньше часа пичкал его поучительными историями о членах их семьи, о мужестве и гордости предков, о неосмотрительных поступках тех родственников, которых он презирал, и о собственных рассудительных и высоконравственных решениях. Сына господин Нагата именно вызывал: указание зайти к отцу всегда передавала либо мать, либо кто-то из прислуги. Это должно было подчеркнуть важность и значительность разговора. Кадзуо полагалось проникнуться уважительным трепетом и почтительно впитывать ценнейшую мудрость, великодушно изливаемую на него отцом. Получалось не всегда - сначала из-за страха, потом из-за ненависти, а в последнее время из-за поражавшего самого Кадзуо безразличия, и господин Нагата раз за разом укреплялся в своем убеждении, что сын его - неблагодарный и легкомысленный наглец, из которых только и состоит современная молодежь. Но так господин Нагата понимал свою роль в воспитании сына и после таких разговоров всегда чувствовал обреченную гордость человека, рассыпавшего бисер перед свиньями, но выполнившего свой долг.       Кадзуо думал, что более расслабленная атмосфера приморского курорта уменьшит непреклонность его отца в деле воспитания, но в целом не особенно на это рассчитывал. Поэтому его совсем не взволновало, когда после обеда мать сказала, что отец просит его зайти. В небольшом туристическом коттедже кабинета не было, и разговор должен был состояться в гостиной. Но даже это возмутительное нарушение торжественности обстановки не объясняло, почему господин Нагата впервые на памяти Кадзуо предложил ему сесть, а также то непривычное оживление, в котором пребывал господин Нагата.       - Сынок. - Кадзуо едва заметно поморщился: такое обращение всегда означало, что Кадзуо нужно будет куда-то сопровождать отца, выполняя роль чего-то вроде ордена восходящего солнца, который его обладатель со спокойным достоинством демонстрирует окружающим. - Ты стал совсем взрослым. Я горжусь тем, что сумел воспитать тебя честным и серьезным человеком, достойным памяти твоих предков. - Дальше можно было не слушать: эти фразы с незначительными вариациями Кадзуо слышал уже десятки раз. - Но для каждого отца наступает трудная минута, когда ему нужно отпустить своего сына в самостоятельную жизнь. - Кадзуо подобрался: а вот это было что-то новое. Отец решил отправить его учиться за границу? Куда-нибудь подальше, с глаз долой? - Семья Номура - очень уважаемые и достойные люди, знакомство с ними делает честь любому. А уж родство тем более. Господин Номура, заметив, какую симпатию вы с Юрико испытываете друг к другу предложил выдать ее за тебя замуж. Лично я считаю юную Юрико прекрасной молодой девушкой, но решение в этом вопросе, конечно, за тобой.       Кадзуо смотрел на отца безо всякого выражения. Он ничего не чувствовал и ни о чем не думал. Интересно, успевает ли человек испугаться, глядя, как на него медленно, но на самом деле на огромной скорости, движется тяжелая, неповоротливая снежная масса, которая в следующее мгновение сметет его и похоронит, словно его никогда и не было? Успевает ли он осознать происходящее или просто замирает, завороженный неотвратимостью конца?       Кадзуо сидел, оглушенный. Лавина обрушилась, и перед Кадзуо во всем великолепии и блеске встала безграничная стеклянно-ледяная стена его "никогда". Раньше ее поверхность была зеркальной и, глядя на нее, Кадзуо видел только себя. Но сейчас эта стена стала абсолютно прозрачной - без единого пятнышка, без малейшей царапины - и там, за этой почти невидимой, но нерушимой границей он увидел хорошо знакомую фигуру с вечно растрепанными волосами и руками в карманах джинс. Кадзуо знал, что пальцы на руках человека, стоявшего по ту сторону прозрачной стены, покрыты темными пятнами въевшейся масляной краски.       Кадзуо вдруг вспомнил фотографию, висевшую в гостиной в доме семьи Номура. Брат и сестра стояли на ней, обняв друг друга за плечи, на фоне какого-то храма - одинаково наклонив головы, одинаково щурясь от солнца. Два таких похожих лица. Все-таки у богов довольно жестокое чувство юмора.       Кадзуо с усилием взял себя в руки.       - Отец, я благодарю вас за заботу обо мне. Юрико замечательная девушка, и тот, кто станет ее мужем, будет очень счастливым человеком. Но мы с Юрико не любим друг друга, мы просто друзья. Мне очень жаль, если что-то в моем поведении дало повод господину Номура думать иначе.       - Хм, хм, - пробормотал господин Нагата; откровенно говоря, он не слишком расстроился: Номура были не такими уж выгодными родственниками; конечно, это была достойная партия и господин Нагата был бы не против избавиться от Кадзуо, но если на то пошло, из его женитьбы можно было бы извлечь куда больше пользы. - Ладно, ты подумай еще об этом. Но если не передумаешь, я поговорю с господином Номура - уверен, он все поймет.       Кадзуо поклонился и вышел. Он прошел на террасу и сел на ступеньках крыльца. От его ног полого спускалась к пляжу извилистая дорожка, обсаженная криптомериями. Он чувствовал себя пустым, как прошлогодняя ореховая скорлупа.       Как ни странно, он думал сейчас не об Исаму, он думал о море. Он так и не научился его любить. Исаму мог часами говорить о глубинных течениях и цунами, об Айвазовском и Порселлисе, но для Кадзуо море так и оставалось чем-то чуждым. Ему нравилось слушать Исаму, нравилось смотреть, каким воодушевлением загорались его глаза, но сам предмет разговора не вызывал в его душе никакого отклика. Может быть, теперь настал момент, чтобы ему наконец поговорить с морем? Кадзуо встал и пошел по дорожке к пляжу.       День был ясный и безветренный. Море ленивой кошкой грелось на солнце, довольно урча набегавшими на берег волнами. От бесчисленных бликов рябило в глазах. Резкий запах водорослей, выброшенных на берег, казалось, оседал на коже вместе с солью, которой был щедро напитан густой влажный воздух.       Неизвестно, когда море поселилось в душе Исаму, но теперь, где бы он ни был, с кем бы ни проводил время, чем бы ни занимался, какая-то часть его всегда хранила память о море, стремилась к нему, тосковала о нем. Даже если Исаму будет за тысячи километров от моря, в огромном мегаполисе или в пустыне, он всегда будет носить море с собой, не замечая его, как люди перестают замечать обручальные кольца. И он снова и снова будет возвращаться к морю, неважно, будет это через несколько месяцев или через десятки лет. Море может спокойно ждать новой встречи, ведь она так же предопределена, как возвращение в мировой океан испарившейся с его поверхности воды. Никто не сможет сказать, в какой именно момент конкретная капля, покружив в атмосфере, пролившись дождем, поднявшись по корням дерева к листьям, став пищей для какого-нибудь животного и позже покинув его тело, сольется с миллионами таких же капель и потечет к морю; никто не сможет точно указать срок, но рано или поздно каждая капля, покинувшая море, вернется к нему. Путь может быть иным, он может занять сотни лет, но результат всегда один. Все реки впадают в океан. Какое это счастье - иметь право ждать.       Кадзуо поднял покрытый белым налетом соли камень и, с силой размахнувшись, швырнул его в море. Волны тут же поглотили его, не оставив на поверхности даже мелкой ряби.       Каждый день они подолгу плавали в море. Здорово было чувствовать силу собственного тела, раздвигая руками упругие волны, и в то же время ощущать невесомость, погружаясь с головой в прохладную, пронизанную солнечными бликами тишину, мгновенно залеплявшую уши. Потом они жарились на солнце на берегу, чувствуя, как соль, высыхая, стягивает кожу и как приятно ноют от усталости натруженные мышцы.       Вообще эта часть побережья была очень популярна среди туристов, и пляжи были переполнены шумом и мельтешением, которые приносят с собой отдыхающие, когда яркие пятна купальников, зонтиков, надувных матрасов и оберток от мороженого сменяют друг друга, как разноцветные стеклышки в калейдоскопе. Но Юрико с Исаму еще в детстве нашли уединенное место, про которое никто, кроме них, не знал: оно располагалось довольно далеко от коттеджей и скрывалось за холмами и скалистыми выступами, так что со стороны казалось, что там вообще не было подхода к морю. Часто они приходили сюда втроем, но Юрико быстро становилось с ними скучно, к тому же идти от дома приходилось долго, поэтому нередко Исаму с Кадзуо отправлялись сюда одни.       Так было и в этот день, но много поплавать им не удалось: погода была ветреная и вскоре даже Исаму устал бороться с разыгравшимися волнами. К тому же Кадзуо с самого утра был каким-то напряженным и рассеянным. Он молчал больше обычного и замыкался в себе чаще, вполне оправдывая данную ему в школе кличку. Исаму его ни о чем не расспрашивал: он знал, что если Кадзуо захочет, расскажет сам, а если не захочет, то спрашивать все равно бессмысленно. Поэтому наплававшись, он растянулся на берегу, привычно положив руку под голову и даже, кажется, немного задремал. Кадзуо сидел рядом, обхватив колени, и смотрел на море.       - Давай сплаваем к скалам.       - С ума сошел? - не открывая глаз, и все еще в полудреме пробормотал Исаму. - До них метров пятьсот, не меньше. По такой волне на середине пути выдохнешься.       - То есть тебе слабо? - уточнил Кадзуо.       Для дружеской подначки вопрос прозвучал излишне серьезно, но Исаму этого не заметил.       - Еще чего! - усмехнулся он, на этот раз полностью открыв глаза. - Я-то туда плавал еще до того, как толком таблицу умножения выучил. Просто не хочется бежать потом за береговым патрулем и снимать тебя оттуда.       - Ты как хочешь, - Кадзуо поднялся на ноги, по-прежнему не глядя на Исаму, - а я поплыл.       Лицо Кадзуо было напряжено, он не отрываясь смотрел на поднимавшееся из воды в полукилометре от берега нагромождение голых серых камней, как будто видел там какую-то очень важную цель.       Они вошли в воду почти одновременно, но Исаму все-таки доплыл быстрее и, протянув руку, помог другу выбраться на неровный каменистый выступ. Им потребовалось время, чтобы восстановить дыхание; волны разбивались вокруг, обдавая их холодными брызгами, кожа мгновенно покрылась мурашками под резкими порывами ничем не сдерживаемого ветра. Исаму терпеливо ждал: то, насколько упорно Кадзуо избегал встречаться с ним взглядом, даже когда ухватился за его руку, поднимаясь на камни, явно свидетельствовало о том, что он готовился сказать что-то важное. К тому же не зря ведь он решил поплыть сюда, где никакой случайный турист не смог бы ненароком подслушать их разговор.       Но Кадзуо продолжал молчать, отвернувшись от Исаму в сторону открытого моря. Наконец, Исаму не выдержал.       - Ну что, поплыли назад?       Кадзуо развернулся так резко, что Исаму испугался, как бы он не поскользнулся и не упал. Но Кадзуо удержался и схватил Исаму за руку чуть выше локтя.       - Подожди, - во взгляде и в голосе Кадзуо была паника. - Подожди... Я... Я хотел... Подожди...       - Хорошо, - Исаму постарался, чтобы его голос звучал как можно более ободряюще. - Я подожду.       По лицу Кадзуо метались беспокойные тени, он дрожал. Несколько раз он судорожно вдыхал, словно решившись заговорить, но каждый раз только стискивал зубы. Пальцы его так сильно сжимали руку Исаму, словно он боялся, что стоит хоть немного их ослабить - и Исаму тут же бросится в море и уплывет. Исаму изо всех сил старался ни одним движением не выдать испытываемую боль, но все-таки не выдержал и слегка поморщился. Кадзуо уловил это мгновенно и отдернул руку с таким ужасом, словно она была из раскаленного металла.       - Все в порядке, - Исаму улыбнулся.       - Поплыли назад, - Кадзуо снова отвернулся, в голосе звучала злость, но Исаму знал, что направлена она не на него. - А то совсем тут окоченеем.       Кадзуо двинулся к воде, но Исаму положил руку ему на плечо.       - Слушай. То, что ты хотел сказать - ты можешь сказать это в любой другой момент. Когда будешь готов. Когда бы это ни было, приходи - я выслушаю.       Кадзуо молчал так долго, что Исаму решил, что и на этот раз он ничего не скажет. Но Кадзуо ответил так тихо, что Исаму едва расслышал его за шумом ветра и волн.       - А если я никогда не буду готов?       Исаму снова улыбнулся.       - Ничего. Все равно приходи - буду слушать твое молчание.       Кадзуо развернулся и впервые за весь этот день прямо посмотрел другу в глаза. Исаму забеспокоился, не прозвучали ли его слова слишком легкомысленно, но тут Кадзуо улыбнулся. Кадзуо улыбался редко, тем искреннее и заразительнее была его улыбка, когда она все-таки появлялась. Исаму с радостью ответил, испытывая при этом огромное облегчение: что бы это ни было, напряжение, сжимавшее в своих тисках его друга, наконец отступило. Кадзуо протянул ему руку - но не как для европейского рукопожатия, а как здороваются друг с другом какие-нибудь крутые парни в американских боевиках: кистью вверх, согнув локоть, словно приготовясь к раунду армрестлинга. Исаму пожал его руку и некоторое время они стояли так. Наконец Кадзуо опустил руку.       - Поплыли. - Его глаза продолжали улыбаться. - Теперь я готов.       В их маленькой компании Исаму привык ощущать себя старшим, как будто он в чем-то опекал Кадзуо, задавал направление. Но сейчас ему показалось, что за эти пару минут Кадзуо перешагнул несколько лет и смотрел на него теперь глазами взрослого, а сам Исаму все еще оставался подростком. Это не вызвало у него никакого особенного удивления или зависти; это было как едва уловимое изменение освещения в ветреный день, когда по солнцу пробегают почти прозрачные обрывки облаков. Может быть, дело было именно в этом.       Исаму прыгнул в воду, отплыл метров на десять и обернулся. К своему удивлению он увидел, что Кадзуо по-прежнему стоит на камнях и смотрит на него. Кадзуо уже не улыбался, но в лице больше не было напряжения. Исаму завис в воде, раздумывая, стоит ли ему вернуться, но тут Кадзуо перехватил его взгляд, помахал рукой и рыбкой прыгнул в воду. Исаму решил на всякий случай дождаться друга: что-то странное творилось с ним сегодня, лучше убедиться, что все в порядке.       Кадзуо не показывался. Исаму почувствовал нарастающее беспокойство. Чтобы замерить время, но на самом деле чтобы успокоиться, он начал считать. Раз, два... Волны продолжали катиться ему навстречу, взыдмаясь и опадая в бесконечном асинхронном ритме. Двенадцать, тринадцать... Белые нити пены придавали морю вид чего-то твердого, словно это был огромный кусок гладкой горной породы с бесчисленными прожилками и неровными глянцевыми гранями. Двадцать семь, двадцать восемь... Если не считать торчавших из воды скал, до самого горизонта, насколько хватало глаз и еще дальше, простиралось только бескрайнее море, застывшее в своей изменчивости. Тридцать пять, тридцать шесть... Досчитав до сорока трех, Исаму сбился и поплыл обратно к камням.       Но тут над водой показалась голова Кадзуо. Его руки уверенно поднимались и опускались, загребая воду. Исаму с облегчением выругался. В самом деле, что за приступ паники на ровном месте? Ну постоял человек немного, собираясь с силами перед долгим заплывом, ну проплыл под водой чуть дольше - в конце концов, Исаму тоже любил это ощущение, как будто находишься в центре огромного, замкнутого на себя безмолвного мира. Что тут такого? И что он успел себе навыдумывать? Надо просто не засиживаться допоздна и ложиться спать вовремя - тогда и нервы не буду шалить. И все-таки, плывя к берегу, Исаму время от времени оглядывался назад. Преодолев примерно половину пути, он окончательно успокоился, к тому же он и сам уже начал уставать, поэтому сосредоточился на собственных движениях и дыхании. Добравшись до берега, он растянулся на песке и долго отдыхал. Потом сел и оглянулся в поисках Кадзуо. Кадзуо не было.       Исаму вскочил, забежал в воду, расталкивая волны, потом поплыл. Он не смог бы объяснить, на что он рассчитывал, как и то, почему в тот момент он ясно понял, что произошло. Он просто плыл, а потом нырял, пока перед глазами не поплыли красно-черные круги, тогда он стал кричать, пока не охрип. Тогда он вернулся на берег, вытащил из-под одежды телефон и позвонил в службу спасения. Он сам поразился тому, как спокойно и ровно звучал его голос. После этого Исаму оделся, поднялся на холм, чтобы спасатели, когда приедут, смогли его увидеть, сел и стал смотреть на море.       Тело Кадзуо нашли на следующий день. Из-за случившегося обеим семьям пришлось вернуться раньше запланированного срока. За все это время Исаму не сказал ни слова, если не считать показаний, которые он давал полицейским, и односложных ответов на вопросы родителей о том, в порядке ли он, не хочет ли он есть и собрал ли свои вещи.       Когда семья Номура вернулась домой, Исаму сразу же поднялся в свою комнату и запер дверь. Он подошел к своему столу, выдвинул средний ящик и достал альбомный лист. Это был рисунок простым карандашом, изображавший ночной лес. На небольшом холме, чуть смещенном относительно центральной линии листа, сидел волк и, задрав голову, пел луне свою песню. Исаму долго смотрел на рисунок, потом разорвал его и бросил в стоявшую под столом мусорную корзину.       На похороны Кадзуо Исаму не пошел.