Не нужно слов

      Кто вообще любит просыпаться по утрам? Где-то за палатками звякнула посуда — Сьюзан гремела котелками, вымещая на железе утреннюю злобу. Дым от костра тянулся вверх тонкой, рваной нитью, теряясь в синеве, которая к полудню выбелит небо до костяной бледности. Артур сидел у потухающих углей, кружку с остывшим кофе давно уже поставил на землю. Пальцы его, лежащие на коленях, были неподвижны, но большой палец правой руки ходил туда-сюда по шву штанины — коротко, сухо, теребил выбившуюся нитку. Взгляд его упирался в землю, в примятую траву, в муравья, который тащил соломинку втрое больше себя. Он смотрел на него уже минуты три. За спиной скрипнула палаточная пола. Артур вздрогнул — неуловимо, только плечи чуть напряглись, и пальцы на секунду замерли, а потом заходили снова.       — Артур, — голос Датча был свеж и звонок, как утренний колокол, — ты уже не спишь? А я только встал, только встал… Датч вышел на свет, потягиваясь и потирая ладони. На нём была чистая сорочка, волосы зачёсаны назад, лицо лоснилось после умывания. Он походил на проповедника, который готовится огласить прихожанам благую весть.       — Доброе утро, сын мой. Артур поднял голову. Глаза его были сухи, под ними залегли тени — от того, что мысли не давали покоя.       — Датч, — сказал он. Голос хрипловат, чуть срывается в начале, но быстро выравнивается. — Надо поговорить.       — Говори, — Датч опустился рядом, хлопнул его по плечу, придвинулся ближе, всем телом выражая открытость и готовность слушать. Но глаза его уже блестели — тем самым масляным блеском. Артур помолчал. Пальцы на штанине замерли. Он провёл ладонью по лицу, будто снимая паутину, и выдохнул.       — Трелони приходил. Ночью. Сказал… Он запнулся. Потом медленно, чеканя слова, точно вынимая их из мешка по одному, произнёс:       — Отдел C. Ящик тринадцать. И видимо код — 4 и 2 Датч замер. Его лицо на секунду стало пустым — ни радости, ни удивления, только пустота, которая длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы переварить услышанное. Потом он улыбнулся.       — Отдел C… — повторил он, пробуя слова на вкус. — Ящик тринадцать. Код 4 и 2. — Его голос поднимался, набирал высоту, как птица, нашедшая восходящий поток. — Слышишь, Артур? Это же… это же ключ! Ключ от всего! Они сами положили его в ящик, сами заперли, а ключ отдали нам! Он вскочил, вспугнув утреннюю тишину. Руки его разлетелись в стороны, будто он собирался обнять весь лагерь, все деревья, всё небо над головой.       — Четыре-два! — почти пропел он. — Слышишь? Четыре-два, Артур! Это не просто цифры. Это знак! Это…       — Датч, — перебил Артур, нервничая. Голос его был глуше, тяжелее. — Трелони смылся. Сразу после. Сказал — и нет его. Он поднял глаза на Датча, и в этих глазах было что-то, чего Датч не хотел замечать: ни страха, ни сомнения, а что-то другое, более тяжёлое. Усталость. Усталость от того, что хорошие новости всегда приходят от людей, которые не ждут, пока ты их переваришь. Датч на секунду замер. Потом махнул рукой, легко, небрежно, как отгоняют муху.       — Смылся? — усмехнулся он. — Артур, дорогой мой, Трелони — это ветер. Прилетает, когда нужно, улетает, когда дело сделано. Он нам нужен, чтобы говорить, — Датч наклонился к нему, в его голосе зазвучали нотки наставника, терпеливо объясняющего прописные истины. — Он сказал главное. Остальное — наше. Он, знаешь ли, любит злые шутки... Когда они никому не вредят. Артур молчал. Рука его потянулась к кружке, взяла, поставила обратно, не сделав ни глотка.       — А если он ошибся? — спросил он глухо. — Если перепутал? Если…       — Если, если, если! — Датч перебил его, и в его голосе вдруг прорезалась металлическая нотка, скрытая под слоем добродушия. — Если бы мы боялись каждого «если», Артур, мы бы до сих пор сидели в Блэкуотере и ждали, пока Пинкертоны снимут осаду. — Он снова улыбнулся, мягко, отечески. — Трелони никогда не ошибался. А если и ошибался — мы всегда могли поправить. Ты же знаешь. Он хлопнул Артура по колену, вставая. Весь его облик лучился энергией, уверенностью, той лёгкой, почти детской радостью, которая всегда появлялась у Датча, когда впереди маячила большая игра.       — Отдел C. Ящик тринадцать. 42, — повторил он, словно заучивая молитву. — Я скажу Хосии. Пусть готовит план. А ты, — он обернулся на мгновение, в глазах его плясали смешливые искры, — выспись, Артур. Вид у тебя… — он сделал паузу, подбирая слово, — …усталый. И он ушёл. Артур остался сидеть на бревне. Пальцы его снова нащупали шов штанины и замерли. Он смотрел на муравья, который наконец дотащил соломинку до муравейника, и думал о том, как легко Датч принял эти цифры. Как жадно вдохнул их, как выпил до дна, даже не поморщившись. "Четыре-два", — повторил он про себя. И вдруг подумал: а что, если Трелони сказал не "сорок два"? Что, если он имел в виду "сорок второй"? Или "четыре и два" — это число охранников? Или что-то совсем другое, а он, Артур, просто не так расслышал? Он взял кружку, глотнул холодного кофе. Горько. Остыло. Кофе давно уже был не нужен. Он и так не спал.

***

      Ограбление было намечено на 12 часов ночи. В этом коридоре, про который говорила Тилли. Ну как сказать, ограбление... Хозия уже давно распорядился: суть в том, чтобы своровать схему, не воруя её. Сплагиатить. Перерисовать до малейшей точки. Старик быстро раздал роли: Артур перерисовывает; Чарльз и Хавьер – на шухере. План хитроумный и надёжный, но времязатратный. Коридор – полчаса. Успеет ли он за это время? Сумеет ли он нарисовать все схемы в точь в точь? Lancaster, с которым он почти не расставался с самого Колтера, покрылся лёгким налётом ржавчины, непонятно откуда взявшейся. В воду он вроде бы его не ронял. Может быть просырел от росы? Или это всё-таки это тот сильный дождь? В любом случае его конечной целью было купить оружейное масло и пару патронов. Всё было как обычно. Артур соскочил с лошади у коновязи, а та фыркнула и отряхнула свои белые пятнистые бока. Из-за угла оружейника донёсся тихий, вкрадчивый голос — тот самый, что резал слух хрипотцой и фальшью. Он даже сначала не поверил своим ушам. Морган, озабоченный любопытством (ну и лёгким подозрением), шагнул в сторону звука и аккуратно заглянул за угол.       — Не бойся, пташка... Всё хорошо... Артур замер, затаив дыхание. За стеной виднелась спина Мики. Он стоял на колене, и его рука — та самая, что обычно сжимала рукоять ножа или кольт — лежала на голове маленькой девочки. Девочки в платье в синий горошек. Весь в заплатках. Локоны ребёнка, грязные и спутанные, тонули в его грубых, исцарапанных пальцах. Девочка не плакала. Она смотрела на Мику широко раскрытыми глазами — не в ужасе, а с каким-то оцепенением.       — Вот... Держи, — Белл сунул ей в руку что-то блестящее. Старую пуговицу? Монету? — Теперь ступай. И никому ни слова. Девочка резко дернулась, выскользнула из-под его ладони и пулей умчалась, не оглядываясь. Мика медленно поднялся, потер пальцы о штаны. Вдруг он неожиданно, воровато обернулся и столкнулся с взглядом Артура.       — Что? — буркнул он, и его глаза на мгновение блеснули знакомой агрессией. — Чего уставился, Морган? Артур не ответил. Просто плюнул и развернулся. У него в голове уже сложилась готовая картинка. Ещё одна грязь, ещё одно подтверждение, что Мика — мусор, что весь этот мир – мусор. Комок подкатил к горлу, тошнотворный и гадкий. Ничего удивительного: от него это и стоило ожидать. Такие твари, как он, только и ждут момента... Гадёныш. Если б только он сделал это с Джеком... Если он хоть пальцем тронет... Артур развернулся и ушёл. Но за ним ещё долго тянулось хриплое бормотание: "...всем им только дай повод..."

***

      Ночь стояла над Сент-Дени глухая, как днище старой баржи. Улицы вымерли, фонари погасли, даже собаки притихли — город спал тем тяжёлым, беззащитным сном, какой бывает только в предрассветные часы, когда небо ещё черно, а до рассвета — целая вечность. Артур шёл первым, держась теней, ступая бесшумно, как охотник по следу. За ним — Чарльз и Хавьер, тени среди теней. А за ними, пыхтя и спотыкаясь о каждую неровность мостовой, тащился Шон.       — Я же сказал: ты здесь не нужен, — прошипел Артур, когда ирландец наступил на сухую ветку. Треск прозвучал как выстрел.       — А я припёрся, — так же шёпотом огрызнулся Шон. — Потому что вы без меня ни черта не найдёте. И вообще, мне надоело сидеть в лагере и слушать, как Дядюшка храпит. Чарльз не обернулся. Хавьер закатил глаза. Здание почты выросло перед ними серой громадой, слепое, с запертыми ставнями. Запасной входнашёлся сразу — узкая дверь в переулке, где пахло кошачьей мочой и прокисшим пивом. Замок поддался с третьей попытки — Чарльз возился с отмычками, пока Артур держал свечу. Коридоры тянулись бесконечной чередой, пахло пылью, сургучом, старой бумагой. Луна светила в высокие окна, выкраивая на полу чёрно-белые квадраты. Отдел C нашли быстро — табличка с буквой тускло блестела в темноте. Ящик тринадцать. Ниже, на уровне груди, железная дверца с литым номером и колесиком кодового замка. Артур подошёл первым. Пальцы его легли на холодный металл, набрали цифры — четыре. Два. Дёрнул ручку. Дверца не поддалась. Он повторил медленнее, чётче, чувствуя, как начинает пульсировать кровь в висках. Замок молчал.       — Чёрт, — выдохнул он. — Четыре-два. Он сказал четыре-два. Он набрал ещё раз, почти вдавливая колёсики в панель. Ничего. Ладонь его замерла на ручке, костяшки побелели. Повернулся к остальным — лицо в тени, только глаза блестят.       — Трелони, — сказал он глухо. — Сукин сын.       — Может, код другой, — Хавьер шагнул ближе, пытаясь разглядеть замок в тусклом свете. — Или цифры перепутал. Или специально…       — Зачем ему? — голос Чарльза из темноты был спокоен, но в нём чувствовалась сталь. — Он сам пришёл. Сам сказал.       — Затем, что он — Трелони, — огрызнулся Артур, отступая от ящика и проводя рукой по лицу, будто сдирая паутину. — Затем, что он появляется, когда хочет, исчезает, когда хочет, и никто не знает, на чьей он стороне. Может, это всё ловушка. Может, нас сейчас уже ждут снаружи.       — Тогда бы ждали у дверей, — Чарльз не двинулся с места, только голову чуть склонил. — А не внутри. И не у ящика. И не в час, когда никого нет. Артур замер. Потом медленно, будто через силу, кивнул.       — Дай сюда, — Хавьер уже доставал из-за пазухи тонкую отмычку, проволочку с загнутым концом. Он присел на корточки, попытался нащупать щель между дверцой и корпусом. Хавьер вытер пот со лба, выдохнул. — Безнадёжно. Артур стоял, уперев руки в бока, и смотрел на чёрную железную дверцу с таким выражением, будто хотел прожечь её взглядом. В тишине слышно было, как где-то в соседнем здании пробили часы. Половина второго. Время утекало сквозь пальцы, как вода.       — А что если, — голос Шона прозвучал неуверенно, даже чуть виновато, — это не код неверный? Все трое обернулись к нему. Артур открыл было рот, чтобы сказать что-то едкое, но Шон, зачастив, затараторил:       — Нет, вы послушайте! Я тут стою, смотрю. Ящик тринадцатый, отдел C. Мы все туда пялимся. А если… если дело не в ящике? Ну, смотрите. Трелони этот, он же не просто так цифры сказал. Может, он сказал "Отдел C, ящик 13", а код — это совсем другое. Код может быть… ну… — Шон замялся, покрутил пальцами в воздухе, ища слово, — ну, как в картах. Когда сдаёшь, а карта не та, а та, что рядом. Или… Он замолчал, наткнувшись на взгляд Артура. Тот уже не смотрел на Шона с укоризной. Его глаза медленно скользнули по стене с ячейками, остановились на соседнем ряду, потом вернулись к тринадцатому. Что то его осенило.       — Рядом, — тихо сказал он.       — Что? — не понял Хавьер.       — Он говорит — рядом. Не «ящик тринадцать», а «от тринадцатого». Соседний. Или… Артур шагнул вперёд, провёл пальцами по холодному металлу ячеек. Двенадцатая. Тринадцатая. Четырнадцатая. Остановился на четырнадцатой.       — Тринадцатый — это указатель, — проговорил он медленно, будто читая чужую, не до конца понятную мысль. — Не цель. Отсчитай тринадцать, а бери следующий. Он набрал на соседнем ящике код. Четыре. Два. Механизм щёлкнул сухо, чётко, и дверца приоткрылась сама собой, будто вздохнула после долгого заточения. В комнате повисла тишина. Шон открыл рот, чтобы что-то сказать, но Артур перебил его, не оборачиваясь:       — Молчи. Не порти. Он аккуратно вынул из ячейки папку — плотную, из грубой бумаги, перетянутую бечёвкой. На обложке значилось: "Главный банк Сент-Дени. Планы, схемы, расписания". Пальцы его дрожали, когда он разворачивал свёрток. Чарльз поднёс коптилку ближе. Хавьер стоял на стреме, но тоже косился через плечо. Шон, прикусив губу, смотрел на Артура. Тот медленно перелистывал страницы. Карандашные линии, цифры, стрелки, схемы этажей, отметки караульных постов. Всё, что нужно, чтобы войти, взять и уйти. Или чтобы войти и не выйти. Он достал дневник, присел на корточки, положил папку на колено. Грифель заскользил по бумаге — быстро, уверенно, без помарок. Сейчас, в этом мягком свете коптилки, когда снаружи ни души, а внутри только шелест страниц и чужое дыхание, он был похож на человека, который делает последний, самый важный штрих в картине, которую писал всю жизнь.       — Ну что, не зря я припёрся? А? Скажи, Артур, не зря?       — Не зря, — сказал он. И в голосе его не было ни злости, ни насмешки. Только усталое, почти тёплое: — Не зря, парень. Шон усмехнулся. Хавьер устало выдохнул и даже Чарльз слегка улыбнулся уголком губ. С ветки слетела птица. Они услышали шаги одновременно. Сначала — скрип половиц в дальнем конце коридора, потом — тяжелое, размеренное дыхание. Чарльз первым приглушил коптилку, оставив только слабый, почти невидимый огонёк. Артур замер с дневником на колене. Шон, побледнев, отступил в угол. Хавьер уже был у двери. Его рука легла на рукоять ножа — медленно, без единого звука. Шаги приближались. Охранник шёл не спеша, уверенно, постукивая дубинкой по косякам. В коридоре зажёгся свет — тусклый, масляный, просочившийся под дверь щелями.       — Эй, — голос охранника был сонный, ленивый. — Дверь не заперта? Какого… Он толкнул дверь. В ту же секунду Хавьер шагнул из-за косяка. Движение было коротким, почти невесомым. Левая рука — в захват, правая — нож. Ладонь охранника, метнувшаяся было к кобуре, повисла в воздухе, не найдя цели. Из горла вырвался только короткий, булькающий звук, который Хавьер заглушил, прижав его к себе. Удар ножом в шею. Тихий. Охранник проглотил собственный крик и лёгкие его захлебнулись кровью. Артур видел это краем глаза. Он не поднял головы. Грифель его дрогнул на секунду, оставив на бумаге кривую, чёрную линию, но он тут же выправил её, не прерывая штриха. Только пальцы левой руки, лежащие на колене, сжались в кулак. Разжались. Снова сжались. Шон замер в углу, не дыша. Его глаза, круглые, как у филина, не могли оторваться от спины Хавьера, от того, как тот аккуратно, почти нежно, опускает тело на пол. Хавьер вытер нож о рубаху охранника, сунул его за голенище. Поднял голову.       — Готово, — сказал он тихо. Артур не ответил. Он дорисовывал последнюю линию. Грифель его двигался ровно, спокойно, как будто за его спиной не лежал человек, который только что дышал, который, возможно, думал о доме, об ужине, о том, что смена скоро закончится. Закончилась.       — Всё, — сказал Артур, закрывая дневник. Он встал, ноги чуть затекли от долгого сидения. Посмотрел на тело: застывшее лицо в ужасе и струя, растёкшаяся по полу.       — Ну и что с ним делать? — голос Шона прозвучал не испуганно, а устало. Он присел на корточки, заглянул охраннику в лицо. Глаза были открыты, рот приоткрыт, будто хотел что-то сказать, но не успел.       — Может, спрячем? — предложил Чарльз. Голос его звучал глухо, без обычной уверенности.       — Куда? — Хавьер, вытирающий нож о полу своего сюртука, кивнул на узкую комнату. — В ящик? Не поместится. Шон хмыкнул.       — А если оставить? — спросил Артур. Повисла пауза. Все смотрели на тело, будто ждали, что оно само подаст голос.       — Оставить — найдут, — сказал Хавьер. — Начнут искать, кто был. Допросят свидетелей. Вспомнят, что кто-то шатался ночью...       — А если спрятать — тоже найдут, — Чарльз покачал головой. — Исчезновение человека. Это хуже. Будут искать до тех пор, пока не найдут. И найдут. Вопрос времени.       — И того и другого найдут, — Шон поднялся, отряхивая колени. — Разница только в том, когда начнут панику. Сейчас — или через 5 часов. Артур молчал. Он смотрел на свои сапоги, на грязь, прилипшую к подошвам.       — Оставим, — сказал он наконец. Все посмотрели на него.       — Артур... — начал Хавьер.       — Оставим, — повторил он. — Исчезновение — это поиски. Обыск. Перетрясут всё, до последней мышиной норы. А труп... — он кивнул на тело, — труп — это несчастный случай. Налётчиков не было, документы на месте, замок цел. Просто охранник... ну, сердце прихватило. Провёл рукой по лицу — устало, тяжело.       — Идём, — сказал он. Хавьер и Чарльз молча кивнули и вышли следом. Только Шон остался позади, копошась над трупом.       — Ты идиот? — паренёк повернул голову в недоумении, застывши, скрючившись на корточках с кирпичом в руках. — Бросай кирпич, мы уходим!       — Я то думал вы хотите следы замести! — Ирландец разочаровано откинул брусок и он остался валяться у головы пострадавшего, наплевав на то что лужа крови стекала с шеи. — А вам оказывается похуй!       — Заткнись, — на этот раз в голосе Артура прозвучала настоящая усталость. — Просто заткнись. На пороге Шон обернулся, посмотрел на своё творение, потом махнул рукой и поторопился к лошадям. И они вышли, оставив за спиной тишину, коптилку, открытую ячейку и тело, которое до утра будет ждать, когда его найдут.

***

      Рука потянулась за спину в привычном жесте — не за револьвером — и выудила из сумки потрёпанный дневник, проводя мягко пальцами по гладкой обложке — из настоящей кожи, не синтетической фабричной. Шуршание страниц успокаивало его, всегда обдавало его ветерком ностальгии, когда сидя у костра, под боком старика Хозии, слушал скучные романы, от которых глаза слипались и нападала зевота, но всё равно, несмотря на это, оставался сидеть, и под нудную историю о "Прекрасной Джульетте" и "Смелом Ромео" медленно проваливался в сон, поддерживаемый родным, надёжным плечом. Рисунки и записи прошлого пролистывались мимо — сейчас не до них. И вот карандаш коснулся шершавой поверхности. "Сегодня был трудный день." Лагерь жил своей жизнью. Шон и Карен весело щебетали за бутылкой виски, и приглашали к себе Мэри-Бет. Многие уже шли на отходную. Хозия уткнулся в несчастный огрызок бумаги. По мнению Артура. Дымка костра стелилась низко. Хозия сидел на своём излюбленном в последнее время месте — кривой ящик из-под патронов, притулившийся в тени шатра. Карандаш, зажатый в костлявых пальцах, покрытых шрамами и пороховой копотью. Губы шевелились в беззвучном ворчании — то ли ругался, то ли просто разговаривал сам с собой, как часто делал в последнее время. Сектор А, сектор Б — это не официальные названия, это рабочие прозвища. Где-то за спиной Ленни что-то орал на Билла. Шаг, другой. Артур остановился в метре призрачной фигурой, просто смотрел, руки в карманах. Как тень навис над стариком, оставаясь бесшумным, даже задержал дыхание. Любопытно наблюдал со стороны. Лицо под козырем шляпы — не прочесть — глядя, как Хозия выводит в блокноте какие-то цифры, строчки, кривые схемы. Потом шагнул ближе, так что тень от его шляпы легла на страницу, на которой уже красовалась перерисованная схема, и не без изъяна — здоровая клякса красовалась в уголке. Хозия нахмурился, но не поднял головы — только буркнул что-то неразборчивое под нос и продолжил рисовать бесполезные пути обхода охранников. Седые волосы зачёсаны назад, усталые глаза посмотрели вверх в такие же напротив, потупленные вниз. Но ответа не последовало. Вместо этого Артур медленно опустился рядом, колени хрустнули, тяжело осев на корточки. Потом — на землю, спиной к колесу повозки. Плечо в бок. Будто кости вдруг напомнили ему о всех перелётах с лошади, о всех ударах, которые он принял на себя. Он сидел, сгорбившись, локти на коленях, шляпа на половину лица, образуя тень, подчеркивающую все морщины и синяки под глазами. Тёплый лоб коснулся плеча. Как тяготы всего мира опустились на плечи Артура, так и сам он опустился на это плечо, под давлением всеобщего груза. И как будто весь мир вокруг замолчал, и сузился до размеров ящика с патронами. Старик замер. Издали слышимое фырканье было единственным нарушением тишины, или, даже, неотделимой частью. Артур не двигался. Дышал ровно, глубоко, хрипло, как будто выдыхал что-то, что копилось слишком долго. Глаза, узкие и подслеповатые, расширились на миг, будто перед ним призрак, а не этот грубый, вечно хмурый мужчина. Артур не шевелился, дышал ровно, тяжело, будто после долгой погони. Хозия медленно выдохнул. Повертел карандаш в пальцах, будто ища, куда бы его деть. Потом осторожно, словно боясь спугнуть, приподнял плечо, опустил руку на затылок Артура — грубо, по-свойски, но пальцы все же сжались в коротком, скупом поглаживании. Какие их годы! Уж когда, но обнимались они только по праздникам. Давно, у костра, когда они только втроём, аккуратно, но ощутимо, под кронами деревьев. Артур прижимался, залезал под бок, дрожа не то от холода, не то от шока, глазёнки сверкали и упрашивали остаться. Редкие огоньки у огня становились все ярче, а старик, неспособный противостоять вцепившимся в жилетку пальцам, подвигался, чувствуя живой, теплый комочек в близи, греющий что-то внутри, под грудиной. Где-то за спиной треснула ветка — наверное, это Билл пинал очередной камень от скуки. Кто-то засмеялся у костра. А эти двое сидели в тишине, и никому не было дела до того, как старик на секунду сжал веки. Приняв этот немой груз. Костер потрескивал. Мир не рухнул, не замер, не обратил на них внимания. А Артур так и не поднял головы. Слова были не нужны.