Тласольтеотль

В голове крутилась цифра. Одна. Чёртова. Цифра. "Ящик тринадцать", — сказал Трелони. А нужно было четырнадцать. Четырнадцать. Четырнадцатый ящик, а не тринадцатый. И код подошёл. И всё встало на место. Как пазл, который сложился сам, потому что кто-то перепутал детали. Или не перепутал? Артур сжал зубы. Он вспомнил, как стоял перед той стеной ячеек, как крутил код, как пот заливал глаза, а механизм щёлкал впустую. И как потом, когда Шон, этот вечно болтающий без дела ирландец, ляпнул про соседний ящик — всё вдруг сошлось. "Соседний", — повторил он про себя. — "От тринадцатого. Следующий". Но откуда Шон знал? Ниоткуда. Просто сказал. Наугад. Как в карты играет — не глядя. А выиграл. Артур выдохнул дым, глядя, как струя тянется вверх и теряется в ветвях. Трелони… Этот человек никогда не ошибался. Или ошибался, но так, что ошибка выглядела как план. Каждое его слово — загадка. Каждый намёк — двойное дно. Может, он и сказал "тринадцатый", а имел в виду "от тринадцатого". Может, он хотел, чтобы они помучились. Или проверял. Или… Артур потушил сигарету о подошву сапога и замер. А что, если он проверял? Не их. А кого-то другого. Себя. Свою память, свои связи, свою власть над ними. Сказал цифру, а потом сидел где-то в темноте и ждал: догадаются? Поймут? Или так и будут стоять у тринадцатого ящика, пока не рассветёт? Артур провёл рукой по лицу, стирая ночную усталость. Пальцы дрожали — чуть-чуть, так, что сам он почти не замечал. Утро было сырым, туман лез под рубаху, что аж пробирал до мозга костей. Он глодал. Глодал, как собака засохшую кость, изношенную, состарившуюся. Лишь хруст раздавался в голове, таинственный, жуткий. Он ошибся, сказал неправильную цифру. Всего одну. Всего один раз ошибся. С кем не бывает. Человеческим мозгам свойственно терять обрывки памяти, в особенности, такие незначительные, как одно единственное число. Неправильное. Он ведь человек, так? Хотя по своей манере, человеческого в нём было меньше, чем чего-либо другого. Скорее, дьявослькое? Хех, он говорит как Карен. "Но если Трелони ошибся, — подумал он, — значит, он человек. А если он человек, значит, он может ошибиться ещё раз. И в следующий раз ошибка может стоить жизни". Но тут закрался еще один, скользкий и липкий как червь — вопрос. Не считая этой цифры, ошибочно или намеренно сказанной, откуда, он мог знать, настолько точные данные? Кто-то сказал? Артуру представились круглопузые, седые, в костюмах мужчины, с очками и тростью из слоновой кости, которые вертят своими часами туда-сюда, говорящие загадками, готовые променять пару слов за два мешка золота. Или этот "кто-то" намеренно соврал и сказал не те показания. Не-е-ет... Так никто не делает, если хочет защитить что-то столь ценное. Бессмысленно тыкать пальцем в отметку на карте, если рядом лежит телега золота. Невинная ложь. Широкая ладонь легла на плечо:       — Артур, — хриплый бас оссёкся. Рука хлопнула несколько раз по плечу, — Ты хотел пойти охотиться. В любом случае. Та ложь, она не могла быть случайной. Она была намеренной, без капли совести или стыда. Но даже если и была, оставалось загадкой лишь то, с какой целью, была совершенна эта ложь. Рука вновь обхватила его предплечье, пальцы проползли по бицепсу, но с большей настойчивостью, почти до хруста затекших хрящей.       — Недавно. Ты просил.       — Да, — Артур развернулся всем телом и, взглянул в глаза напротив, встал с места, оставив у лагерного костра все свои тягостные размышления. Он размашисто взмахнул рукой в сторону коней, — Извини, Чарльз... Пошли. — Так или иначе. Ворона никогда не делает случайных прыжков.

***

      Артуру явно стоило развеяться после этой кутерьмы. И охота – идеальный выбор. Пусть, конечно, он приятно хромал на правую ногу, но скоро это должно пройти. Зато они подстрелили огромного лося: 7 футов, и фунтов под тысячу точно. Он — огромный, с ветвистыми рогами — лежал поперёк седла Чарльза, задрав ноги к небу, точно пьяный индеец на празднике. Шерсть серебристая, мягкая. А рога бархатные, новые, видны даже еле заметные кровеносные капилляры. Чарльз сказал в его племени из них сделали бы священную регалию для ритуалов. Артур сказал у мясника за такие можно 10 долларов выручить. Мы оба посмеялись. Наверное тяжело было бы его везти в одиночку. Хорошо они вместе поехали. Артур сполз с лошади и приложился головой на ещё тёплое седло — перевести дыхание. И встретился взглядом с Чарльзом. Тот как раз скинул тушу наземь, потянулся — спина хрустнула, мышцы перекатились под рубахой, и в какой-то момент, когда он повернулся боком к огню, стало отчётливо видно, что топор на поясе — не единственное, что он сегодня доставал из ножен.       — Я тебе об этом и говорю! — крики раздавались по всему лагерю. Ссора разрослась настолько, что даже Дядюшка, вечноспящий у своей бутылки, поднял голову, чтобы посмотреть на причину столь жаркого спора.       — Тогда почему его здесь нет? — Датч чуть не перешёл на крик, но осёкся. Хосия, обычно спокойный и рассудительный, сейчас стоял, вцепившись пальцами в край стола. Перед ним были разложены листы — схема банка, вычерченная рукой Артура, карандашные пометки, стрелки, цифры. И одно пустое место. Там, где должна была быть часть подвального этажа — отсутствует лист. Пустой участок стола. Датч встал напротив, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемо, но в глазах уже разгорался тот самый огонь — нетерпеливый, опасный, готовый смести любые сомнения.       — Пропал лист, — сказал Хосия, тыча пальцем в пустоту. — Часть схемы. Я помню, что она была. Я видел.       — Артур мог ошибиться, — пожал плечами Датч. — Или забыл. Или…       — Артур не ошибается, — перебил Хосия, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Не в таких вещах. И не забывает. Ты сам знаешь.       — Я помню каждую страницу — Артур мгновенно оказался у стола. Вся приятная истома улетучилась, — Я всё перерисовал. Ошибок быть не может. Тишина повисла между ними, тяжёлая, липкая, как болотный туман. Дядюшкины мутные глаза медленно сфокусировались на трёх фигурах у стола, и он, кряхтя, приподнялся на локте.       — Чего они там не поделили? — спросил он у проходившей мимо Тилли. Та только плечами пожала. Но сама замерла, прислушиваясь.       — Датч, — Хосия понизил голос, но в нём слышалось напряжение, — без этой части мы не знаем, есть ли у них запасной выход. Не знаем, где может быть ловушка. Не знаем, куда бежать, если…       — Если что? — Датч перебил его, и в его голосе зазвенело нетерпение. — Если всё пойдёт не по плану? Всё пойдёт по плану, Хосия. Потому что план — хороший. Потому что мы готовились. И потому что у нас есть всё, что нужно.       — У нас нет этой схемы, — упрямо повторил Хосия.       — У нас есть Артур, — отрезал Датч. — Он был там. Он видел. Он запомнил. А если забудет — мы разберёмся на месте. Мы всегда разбирались. Он шагнул к столу, наклонился над картой, провёл пальцем по нарисованным коридорам.       — Смотри. Главный вход здесь. Хранилище — здесь. Запасной выход — здесь. Охрана — десять человек. Смена — в полночь. Нам не нужен подвал, Хосия. Деньги — наверху.       — А если они в подвале? — спросил Хосия. — Если…       — Тогда мы спустимся и возьмём их там, — Датч выпрямился, и его голос стал громче, увереннее, будто он уже видел себя победителем. — Мы не впервой, Хосия. Мы справлялись и не с такими загадками. Он хлопнул старика по плечу, слишком сильно, слишком театрально.       — Не переживай. Всё будет хорошо. И ушёл, оставив Хосию одного над картой. Старик долго смотрел на пустое место, где должна была быть схема подвала. Потом поднял глаза, обвёл взглядом лагерь.       — Я не верю в совпадения, — прошептал он. — Никогда не верил. И, тяжело вздохнув, начал складывать листы. Но в его пальцах, когда он касался карты, было что-то от охотника, который знает, что грядёт что-то страшное.

***

      Ленни уже выходил из лавки, когда трое мужчин в пыльных пальто перегородили ему дорогу. Не специально — так, вышли из салуна прогуляться по улицам, задымить, перекинуться парой слов и нечаянно оказались здесь. Но места на тротуаре было мало, а пропускать чернокожего парня с кульком в руках никто не собирался.       — Посторонись, — сказал один, не глядя. Голос ленивый, сытый. Ленни шагнул в сторону, к стене. Они прошли мимо, к лавке у магазина. И тут второй, тот, что с рыжей щетиной, обернулся.       — А ты, я гляжу, не из этих краёв? — спросил он. В голосе не было угрозы — только любопытство, то самое, что хуже угрозы. — Кто ж тебя отпустил одного-то? Ленни замер. Он знал этот тон. С детства знал. Надо было улыбнуться, опустить глаза, сказать "да, сэр" и уйти. Но язык прилип к нёбу.       — Я просто за покупками, — сказал он. Ровно. Спокойно. Как учил его Артур. — Никому не мешаю.       — "Никому не мешаю", — передразнил третий, с красным носом. — Слышали? Он никому не мешает. А нам, значит, мешать можно? Ты на чьей земле стоишь, парень? Ленни сжал кулёк. Внутри всё сжалось в тугой, холодный ком. Он знал, что сейчас будет. Они ждали, чтобы он ответил. Или чтобы побежал. Или чтобы просто стоял, боясь дышать.       — Он на земле Соединённых Штатов, — раздался голос сбоку. Хавьер вышел из тени конюшни, неспешно, будто всё утро только тем и занимался, что поправлял пряжку на поясе. Лицо его было спокойно, руки пусты. Но что-то в том, как он встал между Ленни и этими тремя, заставило рыжего сделать шаг назад.       — А ты ещё кто? — спросил он, пытаясь вернуть голосу твёрдость.       — Я тот, кто идёт с ним, — ответил Хавьер. Он не повысил голос. Не выхватил нож. Просто стоял, глядя на них сверху вниз. — У вас есть дело к нему? Повисла тишина. Рыжий хотел было что-то сказать, но его друг — тот, что постарше, — дёрнул его за рукав.       — Пойдём, — сказал он. — Не связывайся. Они ушли, бросив на прощание пару обсценных слов, которые Хавьер оставил без ответа. А когда их спины скрылись за поворотом, он повернулся к Ленни.       — Ты как?       — Нормально, — сказал Ленни. Голос его чуть дрожал, но он держался. — Я бы и сам…       — Знаю, — перебил Хавьер. — Пошли. Ехали молча. Ленни смотрел на дорогу, на пыль, на хвост своей Мэгги, но видел только их лица. Те трое. Их глаза. И то, как они смотрели на него, будто на вещь, которая случайно оказалась не на своём месте.       — Почему ты за меня вступился? — спросил он наконец. Хавьер ехал впереди и не обернулся.       — Потому что они трое, а ты один.       — Но ты же меня даже не знаешь. — и после долгого молчания добавил, — Мы друг друга не знаем.       — Ты член банды, — перебил Хавьер. — Этого достаточно. Ленни замолчал. Потом сказал:       — Они бы меня избили. Если бы ты не подошёл.       — Избили бы, — согласился Хавьер. — Или нет. Неважно.       — Неважно?       — Важно то, что ты не убежал, — Хавьер наконец обернулся. Его лицо было спокойным, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение. — Многие бы побежали.       — Я хотел, — признался Ленни. — Но ноги не слушались.       — Это и есть смелость, — сказал Хавьер. — Не когда бежишь вперёд. А когда ноги не слушаются, а ты всё равно остаёшься на месте. Они снова замолчали. Лошади шли ровно, копыта выбивали пыль, и Ленни думал о том, что он никогда не видел Хавьера злым. Даже когда тот убивал — он делал это спокойно. Будто это была просто работа.

***

      В лагере уже смеркалось. Хавьер развёл небольшой костёр у своей палатки, бросил Ленни кружку с кофе. Сели рядом, глядя, как огонь лижет дрова. Струна дрогнула, замолкла. Хавьер посмотрел на огонь, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то — не боль, не горечь, а скорее тень от облака, проходящего по лицу солнца.       — А ты считаешь меня своим другом? — вдруг спрашивает Ленни. Хавьер смотрит на него с удивлением.       — Почему ты спрашиваешь?       — Потому что я не знаю, — Ленни смотрит в кружку. — Я не знаю, кто я здесь. Я не такой, как Артур. Не такой, как Хозия, как Датч... Не такой, как ты. Я… я ещё не понял, кем я должен быть.       — Ты не должен быть кем-то, — говорит Хавьер. — Ты просто будь. Когда поймёшь, кто ты — тогда и станешь. А пока… пока ты один из нас. Этого достаточно.       — А тебе достаточно?       — Мне достаточно того, что я могу защитить тех, кто со мной, — Хавьер смотрит на огонь. — Это моё место в стае. Ты найдёшь своё. Не торопись. Ленни смотрит на звёзды, слушает струны и думает о том, что, может быть, Хавьер прав. Может быть, не надо спешить. Может быть, он найдёт своё место. Или оно найдёт его.       — Ты боишься? — спросил он вдруг. И сам удивился своему вопросу. Слова вырвались раньше, чем он успел их проглотить. Хавьер не поднял головы.       — Чего?       — Ну… — Ленни помялся, ища слово. — Всего. Пинкертонов. Ограбления. Того, что не получится. Что поймают. Или… — он замолчал, глядя на огонь. — Или что убьют. Тишина тянулась долго. Хавьер провел пальцем по струне, и та издала короткий, печальный звук.       — Каждую ночь, — сказал он. Просто. Без драмы. — Когда ложусь спать, думаю: а проснусь ли завтра? Когда иду в дело, думаю: а выйду ли? Когда слышу выстрел — думаю: а мой? Ленни смотрел на него, не веря своим ушам. Хавьер — который всегда спокоен, который убивает без сожаления, который поет у костра, будто завтра не существует — боится?       — Но ты… — начал он. — Ты никогда…       — Не показываю? — Хавьер поднял на него глаза. В них отражались угли — два красных, немигающих огонька. — А ты показываешь? Ленни хотел сказать "нет", но язык не повернулся.       — Когда те трое в городе пристали, — продолжал Хавьер. — Ты боялся? Ленни кивнул. Медленно, будто признавался в чем-то постыдном.       — Я думал, они меня убьют, — сказал он тихо. — Или изобьют до полусмерти. И я ничего не мог сделать. Просто стоял и боялся.       — А выстрелил бы, если бы пришлось?       — Не знаю, — честно сказал Ленни. — Может, да. Может, нет. В тот момент… я просто стоял. Хавьер усмехнулся, но не зло. Скорее — понимающе.       — Это и есть страх, парень. Не когда бежишь. Не когда стреляешь. А когда стоишь, и внутри пусто, и голова не работает, и ты просто… ждешь. Что будет. Что кто-то решит за тебя. Я чувствую это каждое утро, когда открываю глаза. Каждый раз, когда беру в руки нож. Каждый раз, когда Датч говорит "пора". — Он провел рукой по лицу, будто снимая паутину. — Разница не в том, кто боится, а кто нет. Все боятся. Разница в том, что ты делаешь, когда страх приходит.       — И что ты делаешь? Хавьер поднял нож, лежащий на колене. Лезвие поймало свет костра, и по лицу Ленни скользнул холодный, желтый блик.       — Я вспоминаю, — сказал Хавьер. — Вспоминаю, что у меня есть мать, которую я защищал. Что есть старый пастух, который учил меня лассо. Что есть Датч. Что есть банда. Что есть лояльность. — Он опустил нож. — И тогда страх уходит. Не пропадает — уходит на второй план. Потому что есть что-то важнее.       — Важнее страха? — Ленни покачал головой. — Не знаю. Мне кажется, страх всегда на первом месте. Он как тень. Куда ни пойдешь — она с тобой.       — Тень? — переспросил Хавьер. — А ты знаешь, что делать с тенью, когда она мешает?       — Бежать на свет?       — Нет, — Хавьер добро усмехнулся. — Привыкнуть. Тень не исчезнет. Но ты перестанешь ее замечать. Как шрам. Сначала болит, потом чешется, а потом… просто есть. И ты знаешь, что он есть, но он тебе не мешает. Страх — это шрам, Ленни. Он всегда с тобой. Вопрос не в том, как от него избавиться. Вопрос в том, как с ним жить. Ленни молчал, глядя на огонь. В его голове что-то щелкало, вставало на место, но до конца он еще не понимал.       — Ты... Когда ты первый раз убил? Человека, в смысле.       — Первый раз? — переспросил он. — Мне было шестнадцать. Мужчина в пыльном сюртуке сказал, что моя мать должна ему. Я сказал, что у нас нет денег. Он сказал, что тогда он заберёт её. Он провёл пальцем по струне, и та издала короткий, печальный звук.       — Я взял нож. Я даже не думал. Просто… сделал. Ленни молчал, глядя на его руки. Руки, которые сейчас перебирали струны так нежно, будто гладили ребёнка.       — Ты жалеешь? — взволнованно спросил Ленни. Хавьер поднял на него глаза. В них не было ответа. Там была тишина.       — А ты жалеешь, что родился? — спросил он. — Или что у тебя кожа тёмная? Или что тебя бьют в салунах? Это просто жизнь, Ленни. Мы не выбираем, кто мы. Мы выбираем, что делать с тем, что нам дали. Он ударил по струнам, и песня полилась громче, заполняя вечернюю тишину, оставляя вопросы без ответов. Ленни смотрит на огонь.       — Говорят, на почте был шум.       — Был.       — Кто-то умер? Хавьер не отвечает. Пальцы его замирают на последней ноте.       — Я тоже убивал. Знаешь. В перестрелках. Когда они стреляют первыми. Или когда выбора нет.       — И?       — А у тебя был выбор? Тишина. Хавьер медленно поворачивает нож, ловя отблески огня.       — Ты когда-нибудь видел, как человек умирает от удушья? — Голос его ровный, почти лекционный. — Я видел. В салуне. Целую минуту он хрипел, бился, царапал себе горло. Его лицо стало синим, как вечернее небо. Он умер, когда врач уже откачивал его бездыханное тело. Ленни молчит.       — Охранник на почте умер быстрее. И тише. Он ничего не почувствовал. — Он поднимает глаза на Ленни. — Это милосердие, парень. Научись видеть разницу. Он оставил гитару, встал и ушёл. А Ленни остался сидеть, глядя на огонь, и не может теперь понять, прав ли Хавьер или просто научил себя не чувствовать боли.