Часть 1

Здравствуй, родная. Прости, сегодня я позволю себе быть слабой. Я знаю, тебе не нравится, когда я замыкаюсь в себе и неподвижно лежу на кровати. Но несмотря на своё недовольство, ты ложишься рядом, чтобы меня поддержать. Всегда. Иногда мне кажется, что я ничем не заслужила такое счастье. Даже ненавидела тебя за это когда-то. Но гораздо больше – себя. Впрочем, я отвлеклась. Рита не смогла сегодня прийти, так что Варвара Ивановна позвонила мне и попросила забежать ненадолго вечером.

***

      – Здравствуйте, тётьВаря! – задорно выпаливаю я, вваливаясь в дом вместе с мартовским снегом, хотя я тщательно протопала на крыльце свои тяжёлые ботинки. – Вечер добрый, дядьТоль!       Они запретили обращаться к себе по имени-отчеству, но перейти на ты нам так и не удалось, слишком уж крепко в меня в детстве вбили, что к старшим нужно на вы.       – Здравствуй, здравствуй, Сашенька, проходи! – приветствует меня тётя Варя и снова скрывается на кухне. Дядя Толя что-то кричит оттуда же.       Я снимаю пальто и разуваюсь, прохожу на кухню. Мы втроём споро готовим множество вкуснейших блюд и накрываем на стол.       На самом деле этой паре не так уж и нужна чья-то помощь, они почти со всем справляются сами. Но с благодарностью и стариковским ворчанием принимают то, что я или Рита для них делаем: покупаем продукты, протираем пыль (которой обычно нет), когда сезон – помогаем в огороде. Я колю дрова и ношу воду с колонки, поливаю, Рита собирает ягоды, яблоки, овощи, пропалывает грядки.       Сейчас я подкидываю пару поленьев в печь и ставлю чайник. ТётьВаря кажется мне неестественно бледной и, словно прочитав мои мысли, говорит, что пойдёт приляжет ненадолго, а после переоденется и выйдет к нам. Пока её нет, мы негромко переговариваемся с Анатолием Михайловичем. О всяком: что зима нынче не зима вовсе, что весной, вероятно, холода будут, урожай погибнет, летом наверняка жара придёт. Повздыхав, переходим на радостные вести: у них внучка родилась. Долгожданная, да только увидятся они вряд ли: сын со снохой не приедут, ни старшего трёхлетнего сына, ни дочку маленькую не привезут.       – Да и ты, Сашенька, тоже редко захаживаешь… – сетует дядьТоля.       Я грустно киваю и пожимаю плечами.       – Увы, работа, учёба…       Анатолий Михайлович кивает, и мы замолкаем.       – Что-то давно тётьВари нет, пойду проверю. – Я поднимаюсь со своего места и ухожу в комнату.       Варвара Ивановна в своём аккуратном домашнем платье лежит на кровати. «Спит», – думаю я. Мне неловко её будить, но я всё же аккуратно трясу её за плечо.       – ТётьВарь, вставайте, мы накрыли всё.       Она не реагирует, даже не вздрагивает, хотя всегда спит очень чутко. У меня срабатывают рефлексы: я хлопаю по карманам в поисках зеркала, но не нахожу, поэтому достаю складной нож, выщёлкиваю лезвие и подношу к тётьВариному носу, вместе с этим другой рукой пытаюсь нащупать пульс на её запястье. Нахожусь на грани паники, проверяю реакцию зрачков на свет. Нет. Ничего. Шмыгнув внезапно забившимся носом, отхожу на шаг назад. Не может такого быть. Но, как оказалось, может.       Мы были знакомы пятнадцать лет – это «были» сильно царапает, причём до сих пор, но тешить себя ложными надеждами и иллюзиями не в моих правилах. Я помню время, когда у них с дядей Толей ещё не было седины. Я всегда восхищалась этой парой – за все годы я не видела ни одного скандала, ни одного косого взгляда. В их небольшом доме всегда было чисто, огород также был ухожен. На столе всегда что-нибудь вкусное – пирожки, печенье, булочки – Варвара Ивановна всё пекла сама.       А сейчас мне нужно развернуться, выйти из комнаты, вернуться на кухню и сказать дядьТоле, что той, с кем он прожил почти пятьдесят лет, больше нет. Ноги лёгкие-лёгкие, но будто приклеенные к полу, чтобы ни в коем случае никуда не улететь. Сердце бьётся всё быстрее, подбирается к горлу и выше, к вискам, к макушке – я чувствую, что меня ведёт и накрывает, но считаю до четырёх и делаю глубокий вдох. Выдыхаю, вызываю скорую и иду на кухню.       Анатолий Михайлович переносит новость стойко, но я вижу, насколько ему тяжело. Завариваю крепкий сладкий чай, что-то говорю, пусть и понимаю, что любые слова здесь бессильны. Невозможно принять спокойно такую потерю.       После разговариваю с работниками скорой и полиции, которые прямо в обуви прошли по чистым половикам и тщательно выметенному полу. Торопливо ищу документы тётьВари и свой паспорт, отдаю участковому и наблюдаю, как он пишет протокол. ДядьТоля сидит на кухне и смотрит за всеми нашими перемещениями, сжимая в ладонях чашку. Когда все документы готовы, я собираю необходимые вещи в морг. Открываю шкаф и несколько минут не могу заставить себя хоть что-то взять, затуманенным взглядом скользя по ровным стопкам одежды, по вещам, висящим на плечиках. Наконец снимаю и аккуратно складываю в сумку любимое тётьВарино платье, сверху кладу бельё, чулки, платок, в котором она ходила в церковь на каждый большой праздник… Глубоко вздыхаю, вынимаю из ящика туфли, из тумбочки достаю духи и новый брусок мыла. Вспоминаю, про что ещё мне сказали, иду в ванную и достаю из стопки одно из чистых полотенец. Закрываю сумку и передаю врачу, отходя к замершему в проёме кухни дядьТоле.       Мы молча смотрим, как санитары уносят тело, и я закрываю за ними дверь. Растерянно проведя кончиками пальцев по дверной ручке и задвижке, я отстранённо разглядываю мелкие трещинки на стене, смятые и затоптанные половики, всё ещё колышущиеся занавески… Заставляю себя собраться: я не одна, и моя истерика сейчас абсолютно никому не поможет. Возвращаюсь на кухню, завариваю чай себе, подливаю горячего дядьТоле. Мы молчим несколько минут, а после он поворачивает голову и очень тихо говорит:       – Надо сыну позвонить. Поп… Попрощаться…

***

Я позвонила сыну. Он пообещал приехать на похороны, а я занесла в планнер пометку «заехать за свидетельством о смерти». Мы ещё посидели, я хотела остаться на ночь, но дядьТоля поблагодарил меня и мягко отправил к себе. Я ушла. И только завалившись в кровать вспомнила, что у дяди Толи в тот день был юбилей.