Глава 26

      Глава 26. Якорь              «Этот мир разделен на избранных и не избранных. Быть не избранным — значит умереть».              

Пингвиний барабан, Эпизод 20 «Спасибо, что выбрал меня»

             

***

             Эри была обычной девочкой во всех отношениях. Круглые глаза и мягкие щечки, которые были пухлыми от младенческого жира, она легко вписывалась в улыбающиеся семьи в рекламных брошюрах или в стандартные фотографии, используемые для заполнения пустых рамок на полках магазинов. Единственная загвоздка могла быть в единственном роге, растущем из ее головы, но в наши дни такая маленькая особенность не была странной или нежелательной.              “Он уменьшился” подумала я, поглаживая ее волосы. В прошлом месяце рог торчал из ее головы, а теперь это был всего лишь маленький пенек. Интересно, что думали ее родители, когда он впервые начал расти.              — Почитаешь мне сказку перед сном? — Эри взглянула на меня снизу вверх, невинная к силе, которую ее большие глаза лани имели надо мной. Я не уступала большинству ее прихотей просто потому, что она была милой. Изгиб ее губ вниз и белые костяшки ее сложенных рук. Как будто она уже готовилась к отказу.              — Ага! Я принесла кое-что особенное почитать.              Она выглядела настороженной. — Там есть картинки?              — Нет, но разве мое вокальное исполнение когда-нибудь подводило тебя?              Она просияла. — О чем она? Начнем сейчас же!              — Сначала прими ванну, — прервал Чисаки наш разговор, остановившись перед дверью спальни Эри. — Миё нужно помочь мне с посудой.              Лицо Эри упало, и она обхватила меня руками. — Но я хочу, чтобы Миё приняла ванну со мной.              — Ты достаточно взрослая, чтобы сделать это сама.              Я снова погладила ее по голове, помня о ее роге. — После того, как закончишь, мы сможем съесть торт.              Разочарование забыто, она подпрыгнула на ноги. — Ты принесла? Почему ты раньше не сказала мне?              Прежде чем я успела ответить, она уже проскользнула мимо Чисаки, который пробормотал что-то о том, чтобы не бегать в помещении, по направлению к ванной. Да, Эри была, во всех отношениях, обычной девочкой.              — Мне не нравится, когда она тебя касается, — сказал Чисаки, когда мы остались одни.              — Хорошо, что мы ведем этот разговор без нее… огромный прогресс по сравнению с прошлым разом.              Игнорируя мой саркастический тон, он продолжал тереть уже и без того чистую тарелку. На его переносице появилась заметная морщинка недовольства. — Даже я надеваю перчатки, когда имею с ней дело. Если что-то случится, моя причуда не сможет тебя восстановить.              — Ты развиваешь у нее ужасный комплекс. Прошло уже много времени с тех пор, как она теряла контроль, — сказала я, когда он передал мне посуду, чтобы я ее вытерла. Я навещала ее всего раз или два в месяц, поэтому хотела уделить Эри как можно больше внимания, чтобы компенсировать потерянное время.              — Ты ее слишком балуешь.              — А ты недостаточно, — парировала я. — Не думаешь, что ей не помешало бы платье или два? Может, какие-нибудь сладости? — Эри носила простую одежду, ела пресную еду и проводила большую часть времени в одиночестве. Единственное, на что Чисаки раскошеливался, это редкие куклы или пластиковые игрушки, от которых Эри не было особого толку.              — Я не о чтении сказок на ночь говорил, — сказал Чисаки.              — Она не может носить перчатки всю жизнь.              Я позволяла ей снимать их, когда она практиковалась заплетать мне косы. Одна из ленточек, которые она использовала, все еще была у меня в волосах.              Чисаки замолчал, оттирая особенно приставучий кусочек еды, прилипший к тарелке.              Эри была внучкой босса. И она убила своего отца… так мы полагаем.              История, которую сбивчиво рассказала убитая горем дочь босса, прежде чем исчезнуть навсегда, была расплывчатой и почти невероятной.              При нормальных обстоятельствах дети наследуют одну из причуд своих родителей или какую-то их комбинацию… поэтому ожидающая ребенка семья может подготовиться к потенциальным проблемам до того, как ребенку исполнится четыре года.              В случае с Эри редкая генетическая мутация дала ей силу, не похожую ни на что из того, что наблюдалось ранее в их роду. Однажды отец коснулся ее и, без особого шума, растворился в воздухе, и больше его никто не видел.              Дочь босса не хотела иметь ничего общего с существом, которое считала убийцей своего мужа, и подбросила Эри на порог дома босса.              Босс доверил Эри Чисаки. Возможно, он надеялся повторить странную привязанность, которую Чисаки развил ко мне… или хотел заручиться помощью Чисаки в раскрытии тогдашней тайны, окружающей причуду Эри… но Чисаки вряд ли когда-нибудь выиграл бы кубок «Лучший опекун №1». Мы с Чисаки работали вместе только благодаря ультраспецифическим обстоятельствам и моей способности выносить невообразимое количество чуши.              Эри могла использовать свою силу только при прикосновении к другому живому существу, поэтому ношение перчаток имело смысл… но ее рог был обрубком. Она не смогла бы причинить много вреда, если вообще смогла бы. Рог уменьшался, когда она использовала свою силу, и медленно рос, когда она этого не делала. Вот что удалось выяснить Чисаки.              Она хочет стать айдолом, так что ей придется участвовать во множестве мероприятий с рукопожатиями.              — Она не может провести жизнь, подчиняясь возможностям своей причуды, — сказала я.              Неважно, был ли результат положительным или отрицательным, выбор использовать свою силу должен быть ее собственным.              Чисаки передал мне последний стакан, чтобы я его вытерла.              — Чтобы ладить с другими, мы должны идти на компромиссы. Я не думаю, что просить ее носить перчатки это необоснованная просьба.              Мне было ненавистно, когда он звучал разумно.              Но превращение ее в параноика из-за случайного убийства может ухудшить ситуацию. У Чисаки не было (или, скорее, он не хотел использовать) чувствительности, необходимой при обсуждении серьезных вопросов с детьми. Это было то, о чем мы много спорили.              Я рассматривала возможность консультирования по причудам, но поиск в интернете выявил калейдоскоп различных мнений о практике. Одни были рады, что программа помогла их детям вписаться, другие чувствовали себя еще более отчужденными от сверстников впоследствии.              — Дети естественным образом отдаляются от взрослых, которые их воспитали. Ей не нужно будет полагаться на тебя, если ты вырастишь ее функционирующим взрослым.              — Я не знаю как.              Ты правда не знаешь, правда? Можно ли человека рядом со мной назвать «функционирующим взрослым»?              — Но я не возражаю, чтобы кто-то на меня полагался, хоть это необязательно.              Я ничего не сказала.              Поняв, что я не вытру стакан, пока наше разногласие не разрешится, он выхватил его у меня из руки и дотер сам. — Почему бы тебе не проверить, закончила ли Эри? Ей уже скоро пора спать, и она будет дуться, если у нее не будет времени съесть торт и послушать твою историю.              — Хорошо. — Я отодвинулась от стойки и направилась к ванной.              — Я ценю твою помощь. — Голос Чисаки последовал за мной по коридору.              Полагаю, то, что он делал сейчас, было лучше того, что он делал до того, как я вмешалась. Но детям нужно больше, чем просто самое необходимое.              Коридор был темным. Тонкая полоска света тускло светилась из-под двери ванной. Я слышала плеск воды и Эри, которая наполовину напевала поп-песню, время от времени вклиниваясь с теми текстами, которые помнила. Я невольно улыбнулась и постучала в дверь.              — Эри, ты закончила?              — О, черт! — воскликнула она. — Я почти закончила! — Раздался громкий всплеск, когда она выскочила из ванны.              — Не торопись.              По крайней мере, она чувствовала себя достаточно комфортно, чтобы позволить своему разуму блуждать.              Мой телефон завибрировал. Я проигнорировала его. Возможно, это Мидория. Я надеялась, что мы сможем просто отложить дневные события, но он был из тех, кто беспокоится по мелочам.              Что более важно, мне нужно было избавиться от телефона. Я не знала, как Чисаки нашел меня у реки, но сомневаюсь, что он просто случайно проезжал мимо. Он сказал, что хочет меня забрать, но мы никогда не договаривались о месте встречи. Я не знала, когда у него появилась возможность подложить трекер.              Он думал, что я не замечу, или ему просто было все равно? Играть в игры со взрослым мужчиной было хлопотно… по крайней мере, когда Анье это делал, он веселился. Чисаки был слишком серьезен для игр.              Я почти закончила сушить волосы Эри, когда мой телефон снова завибрировал. Я подняла его на уровень глаз, убедившись, что не выдерну ее волосы расческой из узелка.              — Кто это?              Я чуть не подпрыгнула. Чисаки подкрался сзади, наклонившись, чтобы заглянуть в мой телефон. Он не был в маске, и его дыхание щекотало выбивающиеся из косы Эри пряди. Она повернула голову, чтобы посмотреть на нас, но я оттолкнула ее, чтобы она смотрела вперед, ткнув ее в щеку.              — Эри, это… — Я проверила сообщение. — Аидзава… — О, здорово. Он немного больше беспокоился в дни, когда я навещала отца, хотт он и курировал наши встречи. Конечно, «Мистер Рациональность» никогда напрямую не спрашивал, как я себя чувствую, хотя именно об этом он и беспокоился. В тот день это было: «У тебя было время закончить все свои задания?»              Я отправила ему стикер Лайн с дремлющим мультяшным котом. Он никогда не задавал уточняющих вопросов, если я отправляла ему милого котенка.              Чисаки щелкнул языком и выпрямился. — У него что, нет работы? Его бедные одноклассники, должно быть, остаются без внимания. Будущее героизма выглядит мрачно.              — Школа закончилась несколько часов назад.              — Тогда он должен проверять домашние задания, — Чисаки легко сменил тему.              — Ты сказал, что хочешь поладить с моей семьей…              — Он не твоя семья.              — Он друг мамы.              — Но не семья, верно?              — Расслабься. — Я выключила фен. — Пора есть торт.              Эри взвизгнула и вскочила на ноги, бросившись на кухню.              — Там три куска.              — Я не ем еду, если не знаю, кто ее приготовил.              Я улыбнулась ему. — Тогда я съем его за тебя.              

***

             Я проснулась с лихорадкой и подумала, что так и не выбралась из вентиляции. Жара была плотной и влажной, настолько, что дышать было мучительно. Что-то прижимало меня и сплющивало, как блин. Было достаточно легко создать четыре металлические стены, которые держали меня, как гроб. Холодная дрожь пробежала по моей спине и конечностям, только тогда я поняла, что нахожусь под одеялом. Под горой одеял.              Комната была незнакомой, лунный свет проникал через большое окно напротив меня. Мягкий свет успокаивал после месяцев, казалось, жгучих люминесцентных ламп. Я не вернулась в свою подземную тюрьму.              Простыни прилипали к моей коже, пот от жары, похожей на сауну, расплавлял меня в моей футон, как пластиковую форму. Я думала, смогут ли они стянуть с меня одеяла, они ощущались присосками к моему телу.              Во время разговора с боссом и Чисаки я заболела. С температурой, с трудом стоя на ногах, я не могла скрыть свое ухудшается состояние и упала. Я могла винить только ублюдка, который обрызгал меня из шланга в прохладный весенний день.              Я не была на свободе, но свежий воздух был таким приятным улучшением, что я не могла жаловаться… пока.              “Мне интересно…” подумала я, слегка шевельнувшись, чтобы лучше рассмотреть окно, “…до сих пор ли цветут вишни?” Я читала о них в газете некоторое время назад и хотела сходить… но не стала спрашивать, зная, какой будет ответ.              В комнате было тихо, тишина давила на меня, как вата, и меня внезапно охватил сильный запах кедровой древесины и стирального порошка. Мягкая подушка под моей головой, шелест простыней, когда я шевелилась.              Я упустила гораздо больше, чем даже осознавала.              Я вдыхала его, дрожа от каждого узнаваемого ощущения. Те простые вещи, которые я раньше игнорировала, стали почти чужими. Как мир в первые месяцы, которые я провела как Миё… но без холодного беспокойства. Я хотела увидеть все снова, даже если это отличалось от того, что я помнила. Даже если это было утеряно или необратимо изменилось.              Я наконец-то возродилась.              Искусственный желтый свет светился в углу моего зрения, и я потянула голову, чтобы найти источник. Чисаки сидел на полу, читая с помощью небольшой лампы. Его тело не пропускало свет ко мне.              Сначала я подумала, что это иллюзия, вызванная лихорадкой. Я никогда не болела под присмотром Чисаки, но была уверена, что если бы я когда-нибудь простудилась, я бы видела Куруно неопределенно долго.              Он перевернул страницу, затем повернулся, чтобы посмотреть на меня. Когда его тело двигалось, свет лампы ударял мне в глаза, из за чего я прищуривалась. Его выражение лица было обычным, та же черная маска, обернутая вокруг нижней половины его лица. Было немного неприятно, насколько спокойным он казался. Поскольку он делил комнату с больным человеком, я бы ожидала, что он скорее будет истерить. У него был веский повод злиться в любом случае, учитывая, что я сбежала и пожаловалась на него.              Его глаза казались ярче, отражая свет лампы, и контрастировали с окружающей темнотой, чего не могли сделать под беспристрастными люминесцентными лампами.              Я не боялась. Тайна была раскрыта, и я поняла его слабость.              Мы смотрели друг на друга несколько мгновений, прежде чем я сделала хриплый вдох и спросила: — Можешь… открыть окно?              — Ты в сознании. — Он выпрямился и потянулся. — На улице холодно. Это не пойдет на пользу при лихорадке.              — А… это не… — Но он уже ушел, закрыв за собой раздвижную дверь. Все, чего я хотела, это чтобы ночной воздух коснулся моей кожи.              Я не ожидала, что он вернется, но он пришел со стаканом воды. Я выбралась из-под одеял и жадно выпила ее.              — Ты пролила на себя, — бесстрастно сказал он, бросив мне на голову свежее полотенце. К тому времени, как я стянула его, он уже сидел на своем прежнем месте. Книга была открыта, но его взгляд был прикован ко мне.              Пот остывал на моей обнаженной коже. Внутри меня все горело прямо под выступающими «мурашками». Я вытерла затылок, поморщившись, когда почувствовала, как липкие волосы прилипли к мягкой ткани.              — Тебе стоит поспать, это то, что нужно просто переждать.              — Разве ты не можешь подлатать меня в два счета?              Он промолчал.              После того как мне сказали, что я ценна лишь как простая диковинка… ненужная и легко выбрасываемая… я сбежала и подняла огромный шум. Даже до того бардака я приносила больше хлопот, чем пользы. Робот-пылесос, чье существование едва оправдано… вот только роботы-пылесосы не докладывают твоему боссу, когда ты портишь дело. Почему Чисаки должен был стараться помочь мне, когда я не могла ничего больше предложить?              — Ты злишься на меня?              Вопрос прозвучал по-детски, даже без моего крошечного голоса. Смущенная, я спрятала рот за полотенцем.              Он закрыл глаза и вздохнул. — Это не имеет ничего общего с моими чувствами. Я бы предпочел не находиться в одном здании с больным человеком.              — Тогда в чем заминка?              — Босс не хочет причинять тебе вред. — Его глаза снова вернулись ко мне. — И ты все еще моя ответственность.              — Тогда сделай это побыстрее. Болит лишь немного, я смогу мирно спать.              — У него есть сомнения насчет моей причуды. — Чисаки посмотрел на свою перчатку. — Полагаю, поручить мне заботу о больном человеке это его способ наказать меня.              Я хмыкнула. — Э-э, почему твое наказание должно включать мои страдания?              — Ты не довольна? Я думал, ты хочешь, чтобы я искупил вину.              — Не ценой моих страданий! — Наконец уступив холоду, я зарылась обратно под тяжелые одеяла, дрожа. Я легла на живот, чтобы видеть его, натянув одеяла на голову, как капюшон. — Я чувствовала себя потрясающе после того, как ты применил ее в первый раз.              — Я просто вернул твое тело в нормальное состояние.              Кроме шрама над глазом.              — Ты сама выбрала ползать по вентиляции, — продолжил он. — Кто знает, чем ты там дышала?              — Я там ползала не ради забавы!              — Нетрудно представить, что ты там умрешь. Стоило ли рисковать жизнью?              Золотые глаза за черной маской, казалось, светились в тусклом свете лампы. Я заворочалась и повернулась к потолку. — Ты не думаешь, что то, что меня облили парой галлонов ледяной воды, как-то связано с моим недомоганием?              — Те синяки на шее появились от того, кто тебя облил?              — Меня душили тем же садовым шлангом… — Я запнулась. — Подожди, ты собираешься избить того парня?              И смогу ли я на это посмотреть?              Он использовал смену темы как возможность выведать из меня больше информации. Уф, он был слишком хорош.              — Причинять тебе боль это оскорбление меня. Это вызов. Если я оставлю это без внимания, они станут смелее и снова попытаются что-нибудь сделать.              Я уставилась на потолок. — Ты проактивен.              — Играть в оборону, значит потерять позиции.              — Несмотря на то, что твой драгоценный босс сказал, что он позаботится об этом?              — Если бы я следовал примеру Папса, наш образ жизни… — Он оборвал себя.              Папс?.. Небольшой просчет со стороны Чисаки. Его чувства к боссу были немного глубже, чем благодарность. Босс сказал мне, что якудза дают людям цель в жизни. Если тебе есть что терять, ты неизбежно будешь менее деструктивным, даже работая на криминальную организацию.              Если у Чисаки нет семьи, то, думаю, эта организация это самое близкое, что у него есть..?              Ты бы сделал что угодно, чтобы защитить свою семью, верно?              — Стоит ли идти против его воли? — спросила я.              Чисаки ничего не сказал. Перелистывание страницы нарушило тишину. Собирается ли он скрыть свое смущение, игнорируя меня?              Маленький ублюдок.              Я повысила голос. — Ты не боишься, что он возненавидит тебя, если ты ослушаешься? Высокомерные молодые панки, которые считают, что знают лучше, это огромный отталкивающий фактор для пожилых джентльменов, знаешь ли.              — Я не ненавижу тебя за то, что ты сбежала.              По моей спине пробежала дрожь, как электрический разряд, от основания черепа до кончиков пальцев. Я сжала руки в кулаки и глубоко вздохнула.              — Ты хочешь сказать, что я не знаю, как лучше?              — Как только ты вышла из комнаты, ты была ранена. Моя точка зрения была немедленно доказана.              Моя комната?              — Ты прошл через столько хлопот, чтобы защитить меня. — Мой голос был полон сарказма. — Как благородно с твоей стороны.              — Боль это эффективный учитель. Некоторые не могут учиться без нее. Я надеюсь, ты будешь более восприимчива к моему совету в будущем. Под моей опекой тебе никто пальцем не тронет.              Туманное воспоминание щекотало край моего мозга. Я слышала эти слова раньше… или что-то похожее. Страх бурлил в моём подсознании. Я знала, что если погружусь в мутную воду, найду там глубокий колодец ужаса.              — Ты здесь для чего-то. Я ценю твои усилия.              Как я должна была объяснить, что мне не нравится существовать как инструмент? Чисаки был благодарен своему «Папсу» за то, что тот его приютил; ожидал ли Чисаки такой же преданности от меня? Уф, это было все равно что разговаривать с Энни. Думать с точки зрения другого человека редко удавалось ни одному из них. Или дотянись до их уровня рассуждений, или забыть о всяких рассуждениях рядом с ними.              — Якудза это не совсем стабильный образ жизни, — сказала я. — Для большинства населения вы вымирающий вид.              В комнате было тихо. Я видела только его тень от света лампы, падающего на стену.              — …Я возрожу его. Будет как в старые времена.              Он наклонился вперед, и его тень протянулась по полу, почти касаясь моего футона. — Оставайся и помоги мне. У меня было бы меньше поводов для беспокойства с тобой рядом, и это повысило бы мою эффективность.              Тишина.              Он, блять, серьезно?              Разговоры о будущих планах под лунным светом это то, что следует делать с любовником, болван. Но скажи любой девушке, что ты держал ее только ради работы, и она тебе даст пощечину. Двойной болван. Безнадежный идиот. Неужели босс удосужился научить его чему-нибудь о жизни?              Чисаки продолжил.              — Мы хорошо ладим…              Ладим?              — Мы сходимся во взглядах на причуды…              Сходимся?              — Лучше держаться с теми, у кого схожий образ мышления и ценностей. Я уверен, что найти других, кто готов тебя принять, трудно.              Ты действительно говоришь обо мне?              В комнате снова стало тихо. Я даже не слышала его дыхания… а потом с легким удивлением поняла, что и я не дышу.              — Как ты себя почувствовал, когда я поставила тебе проходной балл за готовку? — спросила я. Еда, которая, кажется, никому другому не нравится.              — Я… — Он закрыл рот. Босс не говорил ему о его пристрастии к кулинарному искусству.              Хехе. Мило.              Я услышала шорох ткани, когда он пошевелился. — Когда я узнал, что ты пыталась сбежать, я… я даже не думал, что ребенок может лгать так, как ты. Я думю, я зол, потому что я расслабился и совершил такую простую, катастрофическую ошибку…              Я внимательно слушала. Он пытался объяснить свои чувства, он хотел, чтобы я поняла.              — После всего, что я сделал, чтобы угодить тебе… хотя мои усилия намного превосходили твою истинную ценность… ты все равно отвернулась. Но когда я увидел тебя снова, я понял, как ты гордишься собой. Ты хотела, чтобы я тебя признал.              Чувствуя себя разоблаченной, я еще больше зарылась под одеяла. Придурок, ты можешь понимать других людей.              Когда Чисаки поприветствовал босса, он проигнорировал меня, пока я не сделала едкое замечание. Внезапно он заинтересовался моим здоровьем. Он понял, что я хотела его внимания.              — Я ушла, потому что ты игнорировал мои чувства, — сказала я. — Настоящая я огромная заноза в заднице… ты когда-нибудь думал, что у меня была причина вести себя как послушная маленькая девочка? В твоем мире нет места для меня.              Я сделала дрожащий вдох.              — Ты думаешь, я настолько пуста, чтобы довольствоваться всем, что ты решишь мне дать?              В комнате снова стало тихо. Воздух был застойным и тяжелым от жары, я жалела, что он не открыл окно. Было невыносимо жарко под одеялами, но они были натянуты над моим носом, крепко сжатые в моих двух маленьких кулачках.              — Как думаешь, чего я не мог бы тебе дать? — Деревянный пол скрипнул, и я поняла, что он встал. Щелкнул выключатель, лампа погасла. Тьма поглотила мое зрение. Еще один скрип, и он приблизился. — У каждого правила есть исключение. Этот инцидент научил меня, что мне не нужно делать из тебя послушную маленькую девочку.              Мое сердце подпрыгивало от каждого удара по полу.              — До появления причуд, если ребенок рождался с дефектом, таким как лишняя конечность, общество считало бы ребенка нездоровым. Индивидуума вылечивали бы, ампутировав аномалию. Кстати…              Он остановился надо мной, подсунув палец под одну из своих перчаток. — Твой фактор причуды расположен в твоих рогах.              Капля пота скатилась по моему лбу. Я не могла дышать.              Полная луна обрамляла его силуэт ореолом света, но мои глаза все еще приспосабливались к выключенной лампе. Тьма скрывала все его лицо, лишь слабый отблеск лунного света мерцал из его глаз.              — По сравнению с этим, с твоим хвост было бы еще проще.              Под его спокойным взглядом я могла только смотреть. Сердце колотилось. Не в силах поверить, как буднично он говорил… как будто обсуждал обслуживание автомобиля или визит к стоматологу. Если он отнимет мою причуду, то я буду абсолютно бесполезна для него. Он вообще это осознавал?              — Ты могла бы носить перчатки, — ответил он, словно прочитав мои мысли. — Ты расстроилась, когда я похвалил тебя за полезность твоей причуды, но я не этого добиваюсь.              Мой вздох прервался. — Что… — Я снова икнула. — Чего ты хочешь?              — Сохранишь ты свою причуду или нет, решать тебе. Я приму все, что ты решишь.              Нет, нет, нет. Я не этого спрашивала.              Он вообще знает, чего хочет? Может быть, он только понял, чего не хочет.              — Я… я больна? — мое тело горело. Его лицо все еще было темным. — Я все еще болела бы, если бы у меня не было причуды?              — Ты сама сказала, что мир был бы лучше, если бы причуды исчезли. Они дают людям грандиозные идеи об их истинных возможностях. — Ткань перчаток сжалась, когда он согнул свои пальцы — Они забывают свое место и пытаются изменить существующий порядок. — Его голос стал ниже, полный презрения. — Ты бы все равно сидела в своей комнате. Ты бы не пыталась сбежать.              У меня закружилась голова. Я чувствовала, что таю. Из моего горла вырвался смешок. Жареная температура сводила меня с ума.              — Ты был больше расстроен моим побегом, чем показал, — я закрыла глаза, ухмыляясь.              — Аа… как мило. Ты даже себя не понимаешь… и уж точно ничего обо мне не понимаешь. Я говорила тебе давным-давно, дело не в причуде, а в человеке.              Моя причуда? Да, она была моя. Я думала, что ненавижу полагаться на нее, но после небольшой практики я поняла, что она только облегчала открытие дверей к возможностям. Без нее мне было бы просто немного труднее пробраться через полуоткрытое окно.              — Как будто отсутствие причуды остановило бы меня.              Я открою окно сама, впущу немного воздуха. Мои руки дрожали, когда я попыталась приподняться. Я, вероятно, уже пропотела от стакана воды. Лихорадка усилилась, я ахнула, когда силы окончательно покинули мое тело.              Легкая тяжесть опустилась на мой лоб. Мои руки задрожали в последнем порыве сопротивления, прежде чем меня мягко, но настойчиво вдавили обратно в подушку.              — Будь ты проклят, — прохрипела я.              — Я не уверен, что именно ты пытаешься доказать, — сказал Чисаки. Влажное полотенце теперь служило барьером между его рукой и моей кожей. — Что твоя причуда превратила тебя из обычной дуры в необыкновенную?              — В любом случае, у тебя на руках дура.              — Верно. Моя дура.              Полотенце сползло вниз, закрывая глаза, а его место на лбу заняло что-то другое.              — Хм. Ты горишь. Прости, если я тебя рассердил.              Его рука. Он касался моего лба без перчатки. Мои глаза распахнулись, но полотенце ослепляло меня. Интересно, выключил ли он лампу, чтобы и сам не видеть моего лица?              — Ты боишься? — Его голос был низким и ровным. Это был не голос человека, которого вот-вот обсыпет крапивницей от контакта.              — А у меня есть причина бояться?              Он на мгновение замолчал, отводя рукой мои влажные челки. Это был жест, который я видела только в своих снах с тех пор, как меня заперли. Я не могла понять, было ли это нежностью или нерешительностью.              — Ты когда-нибудь ломала что-то нечаянно?              С этими словами последний кусочек головоломки встал на свое место.              Почему его полки заполнены книгами по анатомии и научными документами, почему он так усердно учился, почему практиковался на лабораторных крысах. Легко потерять контроль над причудой. В случае Чисаки было еще сложнее исправить то, что он сломал.              — Думаю, ты довольно удивительный парень, Чисаки. Ты много учился, так что я знаю, что нахожусь в надежных руках.              — Этого недостаточно?              Мои губы разомкнулись, но я не смогла ничего произнести. Я колебалась, обдумывая ответ.              — Когда мне грустно или одиноко, мама обнимает меня, — наконец сказала я.              Его рука задержалась на моем лбу еще на несколько мгновений, прежде чем он отстранился, забирая с собой полотенце. Он встал и отошел далеко от меня. Я не видела его глаз.              — Как отвратительно.              А затем он ушел.              Я проснулась рано на следующее утро. Все еще наполовину во сне, я различила щебетание птиц за окном. Небо было бледным и ярким. Легкий ветерок проскользнул в полуоткрытое окно, шевеля мои волосы. Холод был освежающим, и каждый вдох казался лучше предыдущего.              Когда я в следующий раз посмотрю в зеркало, я пойму, что шрама над моим глазом больше нет.              

***

      Наивно полагать, что все люди равны. Еще наивнее это самонадеянное предположение, что ценность каждого человека врожденна и дается ему с момента первого вдоха.              Одним из его самых ранних воспоминаний был вид снаружи приюта. Несмотря на прошедшие годы, он до сих пор мог закрыть глаза и оказаться там, на переднем дворе, вглядываясь сквозь железные прутья ворот, отделявших его от остального мира. Небо было безоблачным, яростно-голубым, а солнце, отражавшееся от бледного бетона, почти ослепляло его. И все же он видел это мерцающее в мареве зноя - темное пятно на асфальте через дорогу. Такое черное, что оно прорывало дыру в ярких летних красках.              Игнорируя жжение металла, опалявшего ладонь, он толкнул ворота, чувствуя, как внутри все сжалось от предвкушения.              Подойдя ближе, он увидел, что оно вовсе не черное, а такого глубокого красного цвета, что его можно было принять за черный. Цвет переливался, как вода под ярким светом, и ему пришлось прищуриться, чтобы рассмотреть получше. Рядом приземлилась ворона, едва удостоив его взглядом, прежде чем вцепиться в то, что, как он понял, было плотью… еще покрытой клочками шерсти. То, что когда-то было органами, костями, мышечной тканью, превратилось в сплошную кашу.              Что бы это ни было, его сбила машина: слишком изуродованный и перекрученный он был, чтобы опознать.              «Все то же самое», подумал он с облегчением.              Разобранное на части, оно ничем не отличалось от человеческого тела.              Не понимая почему, он вернулся к воспоминанию об этом существе на асфальте, закрывая дверь. Грязное полотенце безвольно повисло в его руке, влажное от пота и, возможно, слёз. Кожу зудело от крапивницы, но он не разжал пальцев.              Она была сломана так, как он не мог ее исправить.              С этим осознанием на него нахлынуло онемение. Гнев и горькая обида исчезли еще до того, как он переступил порог.              Он нашел ее разбитые кусочки, и они сияли достаточно ярко, чтобы убедить его в том, что они чего-то стоят… он сделает так, чтобы они чего-то стоили. Если причуда определяет суть человека, то, возможно, в его природе было оценивать сломанные предметы так, словно они целы. Но только если не он был причиной этой поломки…              Кому жалко выбрасывать то, что больше не работает?              Онемение быстро распространялось, и когда он думал о ее лице, он не чувствовал ничего.              Босс прислонился к стене темного коридора, сложив руки на груди и погрузившись в свои мысли.              Чисаки выпрямился. Он не верил в судьбу или божественное провидение, но его кружило от напоминания о том, чего ему все еще нужно достичь.              Босс поднял взгляд с пола. — Я пойду подышу свежим воздухом, присоединяйся.              Они были на крыше, когда босс закурил сигарету. Оранжевый кончик вспыхнул, когда он сделал затяжку. Над ночной улицей был виден слой света, окутывающий город, словно силовое поле, отделяющее цивилизацию от темной бездны наверху.              — Привычка никогда не становится лучше, — сказал босс. Облако дыма вырвалось из его губ. — Прошло может быть месяцы или годы с тех пор, как я пробовал бросить, но я все равно жажду этого каждый день. Несправедливо, не так ли?              Чисаки промолчал. Сигареты вызывали у него отвращение. Он не мог понять притяжения или зависимости, но ни разу не просил босса бросить. Чисаки мог стереть последствия никотиновой зависимости одним мизинцем, чтобы босс мог курить сколько угодно.              Он даже не осознавал, что Папс пытался бросить.                     Прохладный ночной ветер трепал его волосы. Она была под одеялом, борясь с лихорадкой. Окно, которое она просила открыть, было по-прежнему плотно закрыто. Это было к ее же благу, но идиотка все еще боролась с ним, как будто знала лучше.              — Что ты думаешь об этой девушке, честно? — спросил босс.              — Ничего особенного.              — Куроно показал мне комнату, в которой ты ее держал.              Чисаки почувствовал короткую вспышку раздражения. Ему придется выбросить весь хлам, который она оставила. Ему понадобятся перчатки по локоть, чтобы все это убрать. Вот так морока. Он почесал покрасневший участок кожи.              — Эта комната была предназначена для лечения парней, которые не могли попасть в больницу, но мы также использовали ее для допросов конкурентов. Это не место для маленькой девочки.              Дым быстро рассеялся на ветру, но даже сквозь маску Чисаки уловил запах.              — Больше месяца? Это хорошая формулировка для трех месяцев… ты настолько глуп, что думаешь, я не пойму, или не хотел, чтобы она знала?              — Я совершил просчет. — Чисаки сказал, стараясь не чесать руку. — Я понимаю, что сделал не так.              — Правда? — Босс постучал сигаретой по перилам. — Скажи мне, что ты сделал не так?              — Без твоего разрешения я…              — Ты не понимаешь, — резко сказал босс. — Насколько трудно искренне извиниться? Ты всегда был упрямым, это как пытаться направить слепого, который убежден, что его глаза работают так же, как и у всех остальных.              Чисаки действительно чувствовал сожаление. Не раскаяние… просто досаду, что это вообще произошло.              Босс вздохнул и провел рукой по волосам. — Она тебе очень доверяет. До такой степени, что готова доверить тебе свою жизнь.              Он подслушал их разговор. Чисаки интересно, как долго он слушал.              — Ты неправильно понимаешь. Она… — Эгоистична. Возмущение поднялось, как желчь в горле, слишком большое, чтобы проглотить. Босс прорвал оцепенение, которым он прикрыл свои истинные, уродливые чувства.              — Она не отвергла тебя. Хватит вести себя так жалко. Ты будешь скулить, потому что она отказалась позволить тебе управлять ею целиком?              — Она отказалась идти на компромисс. Я мог бы…              “…ты ничего обо мне не понимаешь,” сказала она. Несмотря на все, что он сделал, несмотря на все, с чем он мирился, она отказалась дать ему что-либо взамен.              Он никогда не смог бы удовлетворить ее.              — Девушка та, кто не смог пойти на компромисс?              Чисаки не встретился с боссом взглядом.              — Я прожил очень, очень долго. — Босс перевел взгляд на яркий город, кожа, обвисшая вокруг его глаз, приобрела новую глубину при свете. — Найти кого-то, кто готов тебя выслушать, очень трудно, не говоря уже о том, кто хочет видеть сквозь очевидные различия в идеалах. Позволь мне спросить… тебе не обязательно отвечать, просто подумай. — Наконец он посмотрел на Чисаки. — Ты примешь ее только в том случае, если она сделает себя для тебя максимально удобной?              Удобной? Даже в своей максимальной полезности она все еще высасывала ресурсы. Он дал ей больше, чем ей было нужно, а ей все равно было недостаточно.              Забота о ней должна была быть легкой, простой, как крысы, запертые в его лаборатории. Еда, вода, постель.              Первой заминкой оказалась ее камера. Она была так расстроена, когда он забрал ее, почти до слез. Предпочтительно, она отдала бы ее без лишних слов… но она сдержала слезы и отдала ему.              Почти завязавшийся спор укрепил их отношения. Когда он что-то просил, она делала это.              Камера оказалась в ящике стола в его кабинете. Он просмотрел память, чтобы проверить наличие компрометирующих улик… и, возможно (он неохотно признвал), чтобы увидеть, есть ли что-то, из-за чего стоит плакать. Фотографии можно было бы взять из чьего угодно отпускного альбома; они были настолько безличными. Просто достопримечательности и красивый пейзаж. Когда она появлялась, она всегда выглядела немного более изможденной и жесткой.              Почему она так долго ждала, чтобы связаться с ним? Этот своенравный, независимый ребенок.              Она была странным маленьким существом. Сначала он не думал о ней много, только подошел к ней, думая, что ею будет легко манипулировать.              Миё застала его врасплох. Она так легко втерлась к нему в доверие, что он не сразу понял, как легко дал ей способ связаться с ним.              Какое нормальное дитя так непринужденно предложит своего собственного отца?              После их первой встречи он пересмотрел свои первоначальные наблюдения в ином свете.              Ее глаза нервно метались, когда ее хвост действовал без ее ведома, проверяя, видел ли кто-нибудь. Она, казалось, избегала использовать свою причуду, даже когда ее рост затруднял получение вещей. Затем были ее знания, ее способность говорить и манера самовыражения. Ее настойчивость в независимости.              По дороге домой, размышляя об их разговоре, он забрел во второй секонд-хенд книжный магазин и, почти рассеянно, взял книгу, посвященную появлению причуд. В итоге это была первая книга, которую он подарил ей.              Прошло очень, очень много времени с тех пор, как что-то за пределами его целей привлекло его интерес.              Только во время ее пребывания он понял ее возможности. Под его руководством был реализован истинный потенциал ее причуды. Сила, которая могла касаться, не касаясь. Идеальный чистящий инструмент.              Ее круглое лицо, сморщенное от гнева и неверия при его предложении, по-своему удовлетворяло.              Удовлетворяющее, это было идеальное слово, чтобы описать ее.              Было приятно, насколько полезна ее причуда (особенно для него. Никто другой не мог ее так оценить). Приятно, как хорошо она себя вела, с правильным количеством отпора, чтобы он чувствовал себя победителем, когда она уступала. Приятно, что она уделяла ему пристальное внимание, его предпочтениям, всегда поддерживая надлежащую дистанцию между ними. Приятно, что она была такой удобной, легко формируемой во что-то еще более удобное.              Это было как взять наполовину отформованный кусок глины, отрезать и сгладить ненужные куски, чтобы сделать что-то идеальное. Сделать ее своей.              Вот так босс чувствовал себя, когда нашел Чисаки? То, что он видел в ней, было неразвитым потенциалом.              Она идеально вписалась в пустое пространство в его мозгу, заполнив его так, словно была создана там. Он корректировал свой распорядок дня, и в конце концов это стало их распорядком. Каждое утро проводилось вместе без промедления. Иногда, прежде чем войти в комнату, он оставлял руку, наложенную на дверную ручку, думая о том, что он сделает, если ее там не будет.              Но она всегда была там, и в конце концов он перестал колебаться.              Он никогда не встречал никого, кто мыслил бы так, как он. Она была достаточно взрослой, чтобы быть полностью посвященной как подобающий член общества, поклоняющийся героям, и достаточно молодой, чтобы не подвергать сомнению существующий порядок. Было забавно копаться в ее мыслях. Сопоставлять свои мысли и убеждения с ее, чтобы увидеть, где они расходятся… а затем ощутить прилив удовлетворения, когда они совпадали.              Любопытство было мухой, жужжащей вокруг его головы. Утоление его не приблизит его к целям, но как бы часто он ни отмахивался от нее, она была там. Постоянный гул в его ухе.              Он начал замечать и наслаждаться мелочами. Например, триумфальной ухмылкой на ее лице, когда она думала, что получила лучшую сделку из их переговоров. То, как она перебирала ткань своей одежды, когда пыталась найти наилучший способ сформулировать что-то. То, как ей приходилось запрокидывать голову, чтобы посмотреть на него, когда они стояли рядом (что случалось все чаще, чем дольше она оставалась с ним). Даже ее хвост стал чем-то, чего он с нетерпением ждал… он поднимался и слегка покачивался, когда он входил в ее комнату.              И это становилось ее комнатой. Он вознаграждал ее за послушание, и вещи находили свое место на каждой горизонтальной поверхности. Вместо того чтобы чувствовать, что хлам нарушает чистоту подземного убежища, он, к своему удовольствию, обнаружил, что ему это не мешает. DVD, чайник, книги это все свидетельства того, что она принадлежит этому месту.              Однажды она в шутку спросила, собирается ли он когда-нибудь купить ей униформу горничной. Он ответил, что она никогда ее не наденет, так что это будет пустая трата. Она дерзко возразила, что он недостаточно хорошо ее знает, чтобы делать такие выводы. Нить разговора оборвалась, но он ненадолго задумался о том, что ей пришлось бы надеть, если бы он взял ее куда-нибудь. Что-то простое и профессиональное. Но он отверг эту мысль. Ему было все равно, что она носит, главное, чтобы она была чистой, и чтобы никто другой ее не увидил.              Однажды утром она нарушила распорядок. Ее нос уткнулся в игровое устройство, которое он позволил ей оставить, не обращая на него или на газету, которую он принес с собой.              — Ты не будешь есть?              — Через минуту, я почти закончила.              Она оделась, но к еде не притронулась, просто сидела на краю кровати, свесив ноги. Она редко вставала с постели до того, как он ее будил, и играла, когда он вошел в комнату.              — Это срочно?              — По крайней мере, я не пристаю к тебе с просьбами поторопиться и дочитать.              Это было правдой. Он часто чувствовал ее взгляд сквозь газету, и когда он слегка опускал ее, чтобы незаметно посмотреть на ее лицо, она почти всегда дулась. Но в тот день она не отрывала взгляда от экрана.              Время шло без звука переворачиваемых страниц. Когда она подняла голову, чтобы проверить, она обнаружила, что он застрял на той же статье, которую читал несколько минут назад. Она вздохнула и сказала…              — Эм, в игре есть такие сорняки, которые растут в… неважно. Главное, что их нужно время от времени убирать, чтобы они не распространялись.              — Какая пустая трата времени.              — Это не единственное, что ты можешь сделать, очевидно. — Она помолчала, пока ее пальцы работали по кнопкам. — Но я просто вырываю сорняки. Это игра мамы, поэтому я слежу, чтобы она выглядела красиво, когда я верну ее. Я не хочу испортить ее файл, делая что-то еще.              — …вернешь?              — Я нашла ее среди папиных вещей. Думаю, она не смогла взять ее с собой, прежде чем ушла.              Он вообразил слабый след вины в ее голосе?              — Если ты беспокоишься об этом, я могу отправить ее ей по почте.              — Ха-ха, что? Ни за что, она бы сильно испугалась, если бы ты это сделал. — Миё улыбнулась впервые за этот день. — Я хочу вернуть ее сама!              Стул заскрежетал по полу, когда Чисаки встал. Застигнутый врасплох, он не оказал сопротивления, когда вырвал устройство из ее рук.              — Эй..! — Она едва удержалась от того, чтобы не потянуться к нему.              Он держал его вне ее досягаемости. — Я позволил тебе оставить его, потому что оно не могло подключиться к интернету, но это было глупо. Большинство цифровых устройств отслеживают ваше местоположение.              — Ты... они делают?!              — Да, мне придется забрать…              Устройство вырвалось из его руки и врезалось ей в грудь. Она сжалась над ним, обернув хвост вокруг себя.              — Я… я просто играю в Тетрис! Пожалуйста… — Ее глаза встретились с его. Ее суставы напряглись, дыхание перехватило, пальцы побелели от того, как сильно она вцепилась в устройство.              Его рука дернулась. — Ты использовала свою причуду.              Она использовала свою причуду против него. Она ослушалась.              — Пожалуйста…              — Ты ведешь себя эгоистично.              Она открыла рот, чтобы возразить…              — Есть ли хоть одна веская причина скрывать это от матери? Ты обязательно должна дождаться момента, чтобы вручить его ей сама?              На мгновение он увидел свое отражение в ее широко распахнутых глазах. Темное лицо в маске заполнило собой всё ее поле зрения. Он не осознавал, как близко подошел. Иллюзия развеялась, когда она опустила голову.              Медленно она распрямилась, выпустив устройство из своих объятий, и протянула его ему, отказываясь встречаться с ним взглядом.              — Мы оба хотим, чтобы всё прошло гладко, — сказал он, забирая вещь. — Не создавай мне проблем. Я веду себя по-доброму. — Он пристально смотрел на нее. Она всё еще не смотрела на него. По причинам, которые он не мог осознать, ему хотелось снова увидеть ее глаза.              — Сколько еще продлится “это”? — ее голос дрожал: то ли от гнева, то ли от страха и это не имело значения.              Он ушел, не ответив. Ей не стоило ждать ответа. Всё, что ей не было жизненно необходимо, являлось привилегией, а он был тем, кто давал ей всё.              Перестань проситься наружу. Ты заразишься, и я даже не смогу на тебя смотреть. Оставайся здесь, где чисто.              Выбери меня, и я выберу тебя.              Когда он просил ее представить свое будущее, она лишь мычала и давала уклончивый ответ… саркастичную шутку о жизни под солнечным светом. Это он дал ей цель, это он увидел ее истинный потенциал. Если она готова была оставить свое будущее пустым местом, то не стоило жаловаться, когда кто-то другой заполнял его за нее.              Он задавался вопросом, займется ли она глажкой в тот день или, может, испортит одежду. Но когда он вернулся, рубашки были аккуратно развешаны.              Чисаки не понимал, что влечет людей друг к другу, но он понимал верность.              Он коснулся рукава рубашки, почти с гордостью. Ее глажка улучшилась. Она изменилась под его опекой, больше не была той, кем была, когда впервые прибыла.              Он начинал понимать, почему некоторые мужчины чувствовали необходимость модифицировать свои машины. Добавление личного штриха делало их своими. Никто не мог отрицать, кому они принадлежали. Но то, что он сделал с ней, было куда большим достижением, чем поверхностная покраска.              Она будет делать то, что он просил, а он будет ее вознаграждать. Однажды она оценит этот простой, незамысловатый обмен. Она узнает свое место, увидит свою ценность для него и капитализирует эту ценность… сделает себя незаменимой, чтобы у него никогда не было причин оставлять ее. Это было справедливо, поскольку именно он потрудился найти причину оставить ее.              — Мне ее немного жаль. Она все время спрашивала о тебе.              Босс вырвал Чисаки из его мыслей. Он моргнул, и они снова стояли на крыше, ночной воздух казался еще более холодным.              — Ты всегда боролся, когда все становилось беспорядочным, а связи между людьми не были ни опрятными, ни аккуратными. Не так просто, как между боссом и его подчиненным. Нелегко разорвать узы или решить, кто прав, а кто виноват. — Сигарета почти догорела.              — Думаю, я тоже был упрям.              Чисаки почувствовал руку на голове.              — Даже если они смотрят на нас свысока, я отказываюсь причинять вред обычным людям, просто живущим своей жизнью. Это единственное, на что я не могу пойти на компромисс.              Босс выдохнул остатки сигареты, затем щелкнул ею на землю и потушил. Он указал на раздавленный окурок и сказал:              — Это последняя, хорошо? Я действительно брошу курить на этот раз.              Босс уже миновал его, направляясь к двери на крышу, когда Чисаки, все еще глядя на город, сказал:              — Мы просто растворимся.              — Было бы ужасно, если бы организация была распущена, но мы как-то справлялись. Мы могли бы что-нибудь придумать, ты находчив, так что мне пришлось бы на тебя полагаться, но давай потратим время на избегание наихудшего сценария, а не на планирование его.              Чисаки был благодарен, что на нем маска. Он также был благодарен, что не стоял лицом к лицу с боссом. Он не был уверен, какое выражение у него на лице, но он не хотел показывать его никому.              — Я прошу прощения за то, что не учел твоих чувств, — сказал Попс. Ржавые петли двери заскрежетали, когда Попс открыл ее. — Иди и приведи девушку в порядок.              — …Своей причудой?              — А чем еще? Она права, ты усердно учился. Если она дала тебе разрешение, то я не вижу причин, по которым ты не можешь ей помочь. — Прежде чем уйти, Попс сказал последнее: — Подумай о том, о чем мы говорили. — Затем он захлопнул дверь, оставив Чисаки наедине с холодным ночным ветром.              

***

             Приют, который он помнил, был неотличим от окружающих зданий, его легко было пропустить, так как он ютился за серой бетонной стеной, опоясывающей территорию. Редкие трещины на его фасаде обнажали шершавый кирпич и раствор под ним. Когда-то снаружи он был выкрашен ярко и приветливо, но цвета выцвели, придав ему тусклый вид, будто он находился под постоянным пасмурным небом, независимо от погоды.              Не было места, не было уединения. Каждый вдох был выдохом кого-то другого. В первый день он был охвачен ужасом при виде бесконечных рядов узких кроватей, сдвинутых так близко друг к другу, что комната казалась больше похожей на консервную банку, чем на место, где жили люди. Запах был неизбежен. Телесные жидкости смешивались с резким запахом промышленного спирта, используемого в чистящих средствах.              Во дворе было больше грязи, чем травы, и он становился скользким от грязи, когда шел дождь. Чисаки выходил на улицу только чтобы свободно подышать, но бетонная стена возвышалась высоко и, казалось, нависала над ним. Внутренняя стена была украшена дружелюбными персонажами-маскотами, но улыбки мультяшек казались злобными, и дышать становилось труднее, чем выше ему приходилось наклонять голову, чтобы просто мельком увидеть небо.              Вначале была слабая надежда. У него кто-то был, они вернутся за ним… хотя он давно забыл, кем должен быть этот «кто-то».              Другие дети не были добрыми, но его не обижали так, как тех, кто не вписывался… их толкали и заставляли выполнять чужие обязанности. Все держались на расстоянии, шептались и обменивались понимающими взглядами, когда он был рядом.              Он был рад. Они были грязными, и он не хотел прикасаться к ним или дышать тем же воздухом. Ему нужно было оставаться чистым.              Не было никакой нужды беспокоиться. Ведь этот «Тот кто-то» появится и заберет его. Этот инцидент… пристальные взгляды детей и взрослых, запах, бинты, удушающее здание, наполненное тихим осуждением окружающих, стыд, пустая яма, растущая все больше с каждым проходящим днем… все это будет забыто, как он думал.              Приют, должно быть, опустошил его.              В какой-то момент он, должно быть, понял, что никто не вернется. Он был один.              Нежеланные сироты поклонялись героям так же, как и любые желанные дети. Но он никогда не присоединялся к обсуждениям об Всемогущем или о том, что им удавалось поймать в новостях. Он испытывал тошноту, глядя на дождевых червей, извивающихся на крючке, когда они говорили о героических поступках, которыми они будут прославлены, с блестящими глазами.              Даже будучи ребенком, ему казалось, что это всего лишь еще одна отчаянная попытка заставить кого-то, любого, обратить на них внимание.              Невыбранные дети, спрятанные, чтобы защитить нормальных людей от неловких чувств и неудобных истин, радостно принимаемые обратно в общество с распростертыми объятиями только после того, как они докажут свою ценность.              “Разве твое отчаяние не заставляет тебя чувствовать стыд?” подумал он. Остальным не нравилось, когда он сообщал им, что причуды происходят от мышей… как и бубонная чума… и ответственны за еще больше смертей, чем знаменитая трагедия.              Если у тебя нет семьи, сделать себя полезным это единственный способ жить. Стань инструментом и выживай… вот награда героизма.              У Миё было все гораздо лучше, чем у него, подумал Чисаки, стоя над ее кроватью. Он не торопясь, наконец спустился вниз, в надежде, что ему не придется с ней больше разговаривать.              Она уснула во время его разговора с боссом и не отреагировала, когда дверь открылась и когда он опустился рядом с ней на колени.              Он не понимал, насколько трудно найти единомышленников. Насколько редко встретить кого-то, кто думает так же, как он. Она не прожила достаточно долго, чтобы почувствовать разочарование, грызущую изнутри тоску. Ни в приюте, ни на улицах, даже в якудза он не встретил никого настолько похожего по мыслям, настолько готового выслушать его.              Он слишком поздно понял, почему желал ее подчинения. Он уже что-то ей отдал.              Босс велел ему исцелить ее, и он сделает это. Было бы неправильно отправить ее домой с подозрительными синяками…              Ему нужно будет поговорить с Иринакой позже.              Чисаки снял перчатку, колеблясь, прежде чем прикоснуться к ее потному лбу.              Он бывал здесь однажды… он стоял над ней, а она дремала, не подозревая об опасности. Он планировал использовать свою причуду и тогда. Сердце колотилось непристойно в ушах, достаточно громко, чтобы разбудить мертвых.              Это случилось потому, что она хотела выйти на улицу.              — Перестань спрашивать.              Он удивил самого себя, когда сказал это. Слова слетели с его губ острым укусом. Она снова затронула тему выхода из подземного лабиринта, хотя только что хихикала над одним из его мрачных ответов на ее поддразнивания.              Со своей стороны, возможно, в качестве извинения, она быстро скрыла свое удивление и откинулась на спинку стула. — О~кей~              Он прокашлялся. — Это трудно устроить, и мне придется посвятить много времени наблюдению за тобой. Это огромное неудобство. А пока я нашел копию того фильма, который ты хотела, так что ты можешь его посмотреть.              Его наградой были тихие просьбы не уходить… но он понял это только после того, как она сбежала.              В ответ она бездумно улыбнулась и кивнула, не произнеся ни звука. Выражение ее лица раздражало его по причинам, которые он не мог сформулировать.              Возможно, именно поэтому он оказался у ее постели той ночью. Его тень нависла над ее спящей фигурой, отбрасываемая светом, льющимся из коридора. Одеяло поднималось и опускалось с ее дыханием. Он уже снимал одну из своих перчаток.              Почему он здесь?              Одеяло шевельнулось, и ее хвост выскользнул из-под покрывала.              Ах, да.              После того, как он снова и снова сбрасывал ее отца, он узнал, что рог это всего лишь защита для подлежащего мясистого органа. Источник силы, где находится ее фактор причуды. Изменить ее ДНК было невозможно, но удалить лишний нарост было смехотворно легко.              Она будет совершенна.              Перчатка была снята. Его рука потянулась к ее лицу. Волосок из ее головы щекотнул его палец, но у него не появилось сыпи. Почти.              Он мог бы сделать ее счастливой. Она никогда бы не отказала ему, умоляя уйти, она бы поняла, насколько ей лучше с ним.              Ее губы сморщились в складку и приоткрылись. Он замер на расстоянии ногтя от ее лица. Он не мог дышать.              — Энни… — застонала она.              Его рука отодвинулась от ее лица не намного раньше… ее глаза резко открылись с резким вдохом. Она посмотрела на свою раздетую руку, затем подняла глаза, чтобы встретить его взгляд. Одеяло скомкалось под ее пальцами, и костяшки побелели.              Единственным источником света был коридор, он оставил свет в комнате выключенным, чтобы она не проснулась.              — Уже утро? — спросила она, пытаясь вымучить дрожащую улыбку. — …Или это что-то другое?..              Она была напугана. Им.              Крапивница взорвалась по всей его коже, путешествуя от руки вверх по руке к лицу. Он отшатнулся, словно ударенный, затем резко обернулся. — Возвращайся спать, — прошипел он, потирая чувствительную кожу. Дверь захлопнулась за ним, запирая ее обратно в темной комнате.              Как он мог подумать о том, чтобы прикоснуться к ней руками, как будто это было нормально?              Так грязно, так грязно.              Воспоминание заставляло его кожу зудеть еще сильнее.              Она была одинока, но он никогда не мог ничего с этим поделать. Он пытался. Простое поглаживание по голове. Но каждый раз, когда он приближался, он был вынужден остановиться, кожа внезапно пропиталась лихорадочным жаром и сыпью, которая умоляла почесаться.              Каждый раз он напоминал себе, как хорошо он ее держал. Не позволял выходить наружу, тщательно управляя предметами, которые попадали внутрь. Ей можно было безопасно прикасаться.              Конечно, конечно, через перчатки должно быть нормально? Но потом он вспоминал тепло, просачивающееся сквозь тонкую ткань. Тепло, словно кровь, хлынувшая по его ладони… только слой кожи и тонкие стенки капиллярных вен мешали ей свободно стекать по ее лицу… его желудок сворачивался.              Это чувство не полностью вернулось после ее побега.              Она казалась маленькой под горой одеял. С трудом дыша. Паранойе не нужно было колоть его мозг о всех скрытых болезнях, которые могло инкубировать ее тело. Один взгляд на нее говорил ему, что она больна, по-настоящему больна.              Но все будет хорошо.              Он прикоснулся к ее лбу полотенцем, вытирая пот. Откладывая неизбежное. Шрам, который он оставил на ней, был косметическим, его личной подписью. Физическое доказательство того, что они встречались.              Когда он исцелил ее, он также удалил шрам. Он позаботился о том, чтобы она не проснулась во время этого процесса, и после небольшого сбоя, когда ее клетки были разорваны и перестроены, она дышала глубоко и легко.              Он подождал еще немного, затем встал. Прежде чем он дошел до двери, она что-то пробормотала.              — Что?              — Тут… ммх, как-то жарко, — простонала она, полусонная и тянущая слова.              — Ты переживёшь. — Он коснулся дверной ручки, остановившись, чтобы послушать. Был слышен только звук дыхания. Он повернулся, пересек комнату и приоткрыл окно. Все будет хорошо, она все еще была укрыта горой одеял.              Всегда было так. Он никогда не мог чисто отделиться от нее.              В день, когда она должна была уйти, в последний раз, когда они должны были увидеть друг друга, она вернулась к нему и подозвала его наклониться.              Там она прошептала ему на ухо свое настоящее имя. Когда она отстранилась, на ее лице была ухмылка.              Ее жестокости не было предела.              Удаление шрама означало разрыв последней нити, связывающей их. Он отпустил ее, оттолкнул, а она в ответ подозвала его ближе. Как кошка, играющая с мышью.              Во время редкого момента воспоминаний, после того как он попросил ее рассказать историю из ее прошлого, он немного рассказал ей о приюте. О невыбранных детях, оказавшихся там. Никчемные отверженные, которые не могли понять, за что они заслужили оказаться в мусорном баке общества.              Он никогда не находил с ними родства, никогда не был выбран, не хотел быть выбранным.              — Лжец, — ответила она. — Все хотят быть выбранными. — Он не мог отрицать… он пытался, но потом она самодовольно спросила, почему он так благодарен боссу.              

***

             Он мало что помнил о своем времени на улицах.              Пустая оболочка дрейфовала по бетонным лабиринтам, ела исключительно ради энергии, чтобы искать следующую еду. Дни сливались вместе. Лица людей становились неясными и туманными, толпа сливалась в единого, пугающего зверя, от которого нужно было прятаться. Если бы он его поймал, его бы отправили обратно в приют.              Не было ничего, чего можно было бы ждать, не было прошлого, в котором можно было бы укрыться.              Босс вдохнул жизнь в эту пустую оболочку.              Босс спросил его имя…. его имя… и он несколько секунд молчал, пытаясь вспомнить. Так давно никто не спрашивал, так давно имя ему не приносило никакой пользы.              Когда он заговорил, его голос был охрипшим от неиспользования.              В тот момент, когда он встретил Попса, он стал «Кай Чисаки».              В тот момент, когда его кто-то выбрал.              Босс дал Кай Чисаки цель. Он присоединится к Шии Хассаикай, когда станет старше. Злодей для публики, верный брат для других членов. Следуй нашему кодексу, и у тебя всегда будет место здесь. Босс кормил его, давал ему крышу над головой, одежду и книги, а также то, что можно было защищать.              Когда он слушал тоскливые рассказы босса о прошедших днях… когда Шии Хассаикай и другие якудза-организации правили преступным миром… медленная горечь просачивалась сквозь его нутро.              Он не мог разделить этот счастливый мир. Якудза были низкими головорезами в глазах общественности, а не великолепными гангстерами прошлого. Уважение убывало день ото дня, и когда Чисаки был достаточно взрослым, чтобы участвовать в делах, он видел презрение, которое посторонние питали к ним. Был свидетелем непринужденного неуважения, направленного в сторону босса.              Босс не часто улыбался. Чисаки знал, что его долг перед организацией тяжко давит на него. Все члены уважали его и искали у него руководства, но вознаграждения за его усилия не было.              Горечь ворочалась и вскипала в кипящую ярость.              Как они смеют.              Герои, которым поклонялись массы, не спасли его. Попс спас.              Герои были неотличимы от удобных, общепринятых моральных принципов, которым учили на уроках этики в старшей школе. Любая критика была нападением на сами принципы, скрепляющие общество. Веселое принятие означало, что ты хороший человек. Было так легко понять хорошие вещи, любой, кто имел сомнения, должено быть был злым. Критики были болезнью, угрожающей уничтожить общество.              Никто, в силу рождения, не равен другому. Чисаки пришел к этому пониманию в приюте. Тогда он ничего не стоил обществу, и сейчас он ничего не стоил.              Не было другого выхода, кроме как уничтожить и перестроить сам фундамент их цивилизации, основанной на причудах. Он переделал бы ее по-своему.              Мир, где босс мог бы добиться уважения премьер-министра. Даже Все За Одного… если бы он действительно существовал… заплатил бы свои долги.              И в этом была цель Чисаки. Все проявляли бы к боссу такое же признание, какое проявлял он.              Если ценность не определяется при рождении, то как человек становится ценным? Это были не деньги. Для героев и поп-звезд деньги текли после того, как их ценность возрастала… после того, как их выбирали многие другие. Привлекательность быть выбранным сотнями, тысячами других людей была одной из главных приманок героизма.              До Миё Кай Чисаки выбрал только один человек.              Не понимая почему, он крепко держался за нее. Высокомерно предполагая, что она будет испытывать такие же теплые чувства, как и он, и примет его монополию на нею. Позволив ей уйти, он дал ей шанс выбрать его.              Взамен она дала ему возможность выбрать ее.              Это была невероятная история. Воспоминания из прошлой жизни, впечатанные в ее мозг, как будто они были ее собственными. Девочка, пытающаяся удержать что-то слишком большое и тяжелое для ее маленького тела.              Женщина, которой она якобы была, действительно существовала. От нее мало что осталось, кроме ее большой творческой деятельности, но она была там, несмотря ни на что.              Все его догадки относительно нее сложились настолько идеально, что ему было трудно это отрицать. Он предпочитал, чтобы всё было аккуратно и упорядоченно, а потому решил, что, по крайней мере, примет тот факт: она верит, будто у нее есть воспоминания другого человека. Она не лгала.              Он предположил, что причиной была причуда, но все пути исследования приводили в тупик. У него не было ни оборудования, ни знаний, чтобы разобраться в результатах сканирования мозга, и он уж точно не собирался отдавать её в руки какому-нибудь врачу.              Желательно, чтобы никто не касался её, но отношения это вопрос компромисса. Составлять ей компанию означало мириться со многими неприятными вещами, но ничто не могло быть хуже альтернативы. Это принесет свои плоды. У него были планы на нее… нет, на них. Так было правильнее.              Книга, которую она выбрала для Эри, была повестью, которую невозможно было закончить за одну ночь. Обязательство вернуться и дочитать историю.              Эри была полезна. Пока у него была Эри, у него всегда будет небольшое преимущество, когда бы они ни спорили о чем-нибудь. Он уже говорил ей раньше: нельзя позволять людям знать твои слабости. Слушай внимательнее в следующий раз.              — Разве ты не должна прочитать ей хотя бы рассказ, написанный в Японии? — спросил он, когда она наконец закрыла дверь. Книга была переводом с английского. Классика, заверила она его.              — Она слышала «Момотаро» десятки раз. Она может процитировать его дословно. Эта книга немного сложна, но к тому времени, как она пойдет в школу, она будет на голову выше своих одноклассников.              Чисаки не планировал отправлять Эри в школу, но воздержался от комментариев. Нет смысла начинать еще один спор, когда ночь еще была ранней и приятной.              — Ты останешься дольше? — спросил он.              — Ты бы ревновал, если бы я не осталась.              — Шкет.              Его любимая часть ее визитов это примерно час после того, как Эри укладывалась спать. Они сидели в гостиной. Он пытался работать, слушая, как она рассказывает о своем дне, о проектах, над которыми работает, о странном происшествии или о событии, которого она ждет. Иногда он рассказывал ей о своей работе… но это часто касалось информации, которую ей безопаснее было не знать, поэтому большую часть времени говорила она.              В тот вечер она была немного тише, потому что он попросил ее зашить дырку на одной из его рубашек… задача, требовавшая большей концентрации, чем обычно. Когда он попросил, она одарила его раздраженным взглядом, а затем спросила, почему он не может сделать это своей причудой.              Конечно, но так же, как она могла мыть посуду только своей причудой, было что-то удовлетворяющее в том, чтобы делать это вручную. По той же причине она позволяла ему чинить галстук на одной из ее униформ, даже если сама была способна сделать это.              — Мне просто нравится смотреть, как все складывается. Я удивлен, что ты до сих пор не освоил заштопывание простой дырки в шитье.              Она выхватила у него рубашку. — Ты один из худших извращенцев. Конечно, я могу справиться с мелким ремонтом.              Она была так раздражена, что нарочито села на стул, а не рядом с ним на диван.              Он обиделся на комментарий об извращенце, но было что-то удовлетворяющее в том, чтобы наблюдать, как она так аккуратно работает. Туда-сюда игла входила в ткань, одно движение нити соединяло ткань.              В его шкафу уже было несколько рубашек, зашитых вручную. Можно было расставить рубашки в хронологическом порядке по качеству стежков. Он задавался вопросом, будут ли на этой рубашке ошибки. В этом не было бы проблемы.              — Ай… — Она вздрогнула, поморщившись. Капля красной крови выступила из ее пальца.              Он протянул руку, подозвав ее ближе. — Иди сюда.              Ее губы скривились в гримасе, и она встала и подошла к нему. Он наклонил голову, жестом приглашая ее сесть. Она раздраженно вздохнула и подчинилась. Небольшая травма все равно может вызвать инфекцию, объяснял он ей много раз до этого. В конце концов, она перестала протестовать.              Он взял ее палец между подушечками большого и указательного пальцев, минимальный контакт. Даже при этом легком прикосновении она ощущалась хрупкой. Однажды она похвалила его руки, назвав их элегантными. Но рядом с ее тонкими пальцами он выглядел почти грубым. Если бы она не была такой мягкой, он принял бы их за обесцвеченные кости. Легко сломать.              Она поморщилась, когда он разорвал ее клетки, наблюдая одним прищуренным глазом, как плоть снова срастается. Он никогда не ошибался при заживлении.              Он закончил, но не отпустил ее руку. Она посмотрела на него, а затем подсунула свою новую руку под его. Он напрягся, но все же позволил ей положить другую руку поверх его и обхватить ее пальцами, захватывая его.              — Так нормально? — спросила она.              Было тепло. Он никогда не знал, насколько холодны его руки, пока она не начала их держать. Он выдохнул. Да, это было нормально.              Она прислонилась к нему и положила голову ему на плечо. Он не понимал смысла этого упражнения. Рубашка осталась недошитой, иголка и нитки лежали на журнальном столике перед ними. Он должен был отругать ее за незавершенную работу, но ничего не сказал, оставляя свою вялую руку в ее. Просто так было хорошо.              — Ты нервничаешь? — спросила она.              — Конечно, нет.              — Тогда… — Она наклонила голову, все еще прислонившись к нему. — Могу я снять твою маску? — Ее глаза были широко раскрыты, скорее любопытные, чем испуганные или настороженные. Выражение, означающее, что она будет терпеливо ждать его решения. Она коварно улыбнулась. — Это ведь твое место, знаешь ли. Ты не доверяешь своей собственной уборке?              Было бы проще, если бы здесь кто-то помог. Он закрыл глаза. — Давай, мне все равно. Ему не нужно было носить маску рядом с ней, это была просто привычка.              Её пальцы, проскользнув под ремешок, легко коснулись его волос, вызывая щекотку. Они согрелись, пока она держала его за руку. Она провела пальцами по изгибу его уха, подняла маску и стянула её. В первые мгновения после снятия маски нижняя часть его лица ощущала лёгкий холод. Она освободила маску от крепления на другом ухе и отбросила её в сторону.              Он открыл глаза и встретился с её взглядом. К нему прикасались нечасто. А если и случалось, то обычно это заканчивалось тем, что его одежда была испачкана чужой кровью, а воздух наполнялся металлическим запахом. Тёплый, влажный и липкий. «Это был человек», размышлял он про себя. Человека можно было превратить в бесформенную массу плоти меньше чем за полсекунды. Он знал это с ранних лет.              Теперь к нему прижималось чьё-то тело. Странное, тёплое и податливое. Она всматривалась в его лицо, пытаясь уловить малейшую перемену в выражении. Он задавался вопросом, не проверяет ли она его границы, чтобы увидеть реакцию. Её тело его не интересовало, но тепло и тяжесть этого прикосновения он никому не позволил бы отнять.              Его редко трогали…              Человек, оставивший его в приюте, даже не отвел его туда за руку, не обнял и не погладил по голове перед уходом.              …так что, когда прикосновение другого не было неприятным, он его запоминал.              В воздухе витал запах. Не неприятный, но искусственный и слегка необычный. Он никогда не пользовался душистым мылом или шампунем. Он был знакомым возможно это была ваниль.              Он уловил ее запах, осознал он. Они дышали одним воздухом.              Он вытащил руку из ее и скрестил руки, чтобы они ничего не касались. Он не оттолкнул ее, поэтому она продолжала опираться на него.              — Ты очень хорошо справился в этот раз, — похвалила она его, как будто он был ребенком, и взъерошила его волосы.              — Этого достаточно. — Он отстранился от ее руки. Недавно она заметила, что ему исполнилось около ее возраста, когда закончилась ее прошлая жизнь, но она обращалась с ним, как с упрямым подростком.              — Тогда я пойду посижу где-нибудь еще…              — Это будет бессмысленно.              Она хихикнула. Напротив них, на столе, лежала его заштопанная рубашка. Она использовала свою причуду, чтобы закончить, пока он отвлекся. Жульница.              Она отстранилась, чтобы откинуться на диван. — Скажи, теперь, когда я сделала тебе услугу, могу я попросить что-нибудь взамен?              Он осмотрел ее работу, ища ошибку. — Что?              — Кинотеатр. Можешь попросить менеджера, чтобы он показал определенный фильм?              — Я могу спросить его, конечно.              Ее глаза сузились. — Скажи ему. Заставь его сделать это.              Его брови поднялись. — При переговорах нельзя требовать, чтобы другая сторона понесла огромные убытки ни за что. Показ чего-то непопулярного или странного может привести к снижению продаж…              — Я знаю, что это не проблема.              Он не должен был намекать, что они используют кинотеатр для отмывания денег… но он выбрал это место, думая о ней, поэтому казалось естественным намекнуть, что он может устроить ей частный показ.              — Ты не можешь нуждаться во всем кинотеатре.              Она подалась вперед, ее глаза сияли. — Но я нуждаюсь! Я так разрекламировала этот фильм своему другу, а его лучше всего смотреть на большом экране! На самом деле, я бы сказала, что если ты не посмотришь его впервые на огромном экране с объемным звуком, то тебе вообще лучше его не смотреть!              — Какому другу? — спросил он, внезапно заинтересовавшись.              — Ну, этому… — Ее веки дрогнули, она казалась нерешительной. — Новому…              — Категорически нет. — Она изменит расписание целого кинотеатра ради этого невзрачного паренька? Жалкого ученика средней школы?              — Но почему? — Она обмякла, глядя на него глазами, полными мольбы. — Ты же делал это раньше…              — Я не могу делать это каждый раз, когда ты просишь. — Он откинулся на спинку дивана рядом с ней. — В конце концов, азартная игра, которая удается на 100%, никогда никого не зацепит.              — Паршивый якудза…              Она, вероятно, знала, что его конкретная проблема заключается именно в этом мальчишке, поэтому не стала давить дальше.              Хорошо.              Миё не была бы Миё, если бы следовала каждому приказу, но она была достаточно умна, чтобы знать, когда нужно остановиться. Вероятно, она не хотела, чтобы ее друг приближался на пушечный выстрел к делам якудза. В тот день она подбежала к Чисаки сразу, как только он ее подозвал, вероятно, надеясь ограничить их общение. Чисаки понимал это. Он был опасным человеком.              И все же он уже знал, кто такой Изуку Мидория.              Беспричудный ученик средней школы. Двое родителей, единственный доход у матери домохозяйки, а так же работающий отец, квартира в благополучном районе, посещает заурядную школу недалеко от места, где он живет. Ничем не примечателен, если не считать оценок выше среднего. Подхалим Всемогущего, одержимый героями. Просмотр его истории поиска вызывал у Чисаки тошноту: почти все было связано со Всемогущим. Квартира, в которой он жил, не смогла бы вместить даже той части мерчандайза, о котором он грезил, ведь мальчик был бесконечным колодцем жадности..              Чисаки ненавидел Всемогущего, как и любой злодей. И он ненавидел этого мальчика, чей голос присоединялся к миллионам других, подбадривающих неустанный марш разрушения первого номера. Но жизнь без силы низводила до незначительности в их обществе, основанном на причудах. Чисаки был бы счастлив, если бы никогда не узнать о существовании этого мальчика, если бы не одно «но»…              Одержимый мальчик был опасен. Что, если он сделает Миё объектом своей следующей фиксации? Конечно, она могла бы отбиться от него, но ее ментальные слабости были легко эксплуатируемы.              В какой-то момент своих исследований он осознал, что тратит слишком много времени на то, что, по всем признакам, был просто нормальным учеником средней школы.              Но в этом-то и была проблема.              Что было так интересно в обычном мальчике? Если она считала кого-то скучным и/или бесполезным, она ограничивала бы свое общение с ним… даже грубо прогоняла из-за назойливости.              Неужели его беспричудный статус вызвал у нее ностальгию? Неужели у него были на нее компрометирующие сведения? Какой-то рычаг, о котором даже Чисаки не знал? Это было бы немного сложно, но он мог бы заставить мальчика исчезнуть одним щелчком пальцев… он был готов к этому. Но в машине она потребовала, чтобы Чисаки не прикасался к нему.              Была еще одна, вызывающая тошноту, возможность, которую стоило рассмотреть.              Она раньше доверяла Чисаки… ей было одиноко, будучи такой, какая она есть.              Дети ее возраста не понимали жизнь так, как она. Ее одноклассники, всегда старше ее, относились к ней как к младшей сестре или талисману класса. Милой, но не человеком, с которым можно иметь равные отношения. В мире было мало людей, с которыми она могла бы найти общий язык или которым могла бы довериться.              Но по мере того, как она становилась старше, ее умственный возраст мог синхронизироваться с возрастом ее сверстников. Став способной формировать с ними нормальные связи.              Ее телефон зазвонил.              — Разве не ты жаловалась, что дети слишком привязываются к своим телефонам? — сказал он, когда она отстранилась, чтобы посмотреть на него.              — Заткнись. — На экране определителя номера высветилось имя Изуку Мидория. Она встала и прошла на кухню. — Привет… чёрт возьми! Так громко! Да-да, всё в порядке.              Было невежливо разговаривать по телефону в присутствии других людей… особенно в пределах слышимости.              — О… извини, что не отвечала на твои сообщения, я была занята. Он… друг семьи.              Насмешливая интонация в ее голосе сменилась смущенной нерешительностью, которую она проецировала во время одной из своих искренних извинений. Чисаки встал.              — Можешь зайти завтра, если хочешь… эй!              Она попыталась выхватить телефон у Чисаки, но он легко увернулся.              — Грубо говорить о ком-то в его присутствии, — сказал он. — Если у тебя есть какие-либо вопросы, ты можешь задать их мне.              Голос на другом конце линии был тихим, нерешительным. — …привет, я Изуку Мидория. Я друг Миё… ну, мы знакомы совсем недолго…              Голос замолчал, вероятно, ожидая, пока Чисаки представится. Он этого не сделал. Миё могла бы легко выхватить телефон обратно своей причудой, но вместо этого подождала. Была ли она заинтересована в реакции Мидории или Чисаки?              — Она так внезапно ушла, я просто хотел убедиться, что с ней всё в порядке, — голос Мидории ускорился.              Чисаки выпрямился, его слова были обдуманными и ровными. — Ты волновался? Удивительно. Ты не был особенно рад остановить того другого парня от прикосновения к ней.              Больше, чем Мидорию, Чисаки хотел преподать урок блондинистому хулигану. Нанять головорезов, чтобы они его поколотили, дать ему почувствовать вкус реального мира. Но Миё мгновенно узнала бы, кто виновник, даже без малейшего доказательства. Ему придется получить свой фунт плоти другим путем.              — Спасибо…              Теперь настала очередь Чисаки быть шокированным. Миё, которая села за кухонный стол, прикрыла улыбку рукой.              — …что вмешался, когда сделал это! Меня удивило, как быстро всё закончилось, но я рада, что не стало хуже. Так что, правда, спасибо.              Миё больше даже не пыталась скрыть улыбку, подперев щеки обеими руками.              Чисаки попытался взять себя в руки. — Понятно. Ну, теперь, когда ты знаешь, что я присматриваю за ней, можешь об этом больше не думать. Ты хоть знаешь, сколько сейчас времени?              — Простите! Э-э, я просто передам Мируме «пока»…              Чисаки повесил трубку.              — Он заработал у тебя очки? — поддразнила она.              — О чем ты вообще говоришь? — Он бросил ей телефон обратно, и она легко его поймала. — Он просто очередной шкет.              Бредовый, беспричудный шкет, который хочет стать героем. Чисаки не думал, что может быть что-то хуже героев или злодеев, наводняющих улицы.              Миё была права: дело не в причуде, дело в самом человеке.              — Он похож на тебя, знаешь ли? — Она подперла голову ладонью.              — Это отвратительно, — отрезал Чисаки.              Она пожала плечами, ничуть не смутившись. — Он идет против здравого смысла ради достижения дикой цели, которую общество считает недостижимой. Эй, разве ты не находишь это милым?              — Ты ведешь себя не как человек, которому нужно договориться насчет кинотеатра.              — Э-э-э? — Она подалась вперед, опираясь верхней частью тела о стол и вытягивая руки. — Ну, неважно. Кстати, я подумываю о покупке нового телефона. — Она широко улыбнулась.              Он надеялся, что она не заметила.              — У тебя есть проблемы с нынешним? — сухо спросил он.              — В последнее время он стал немного притормаживать. Может, я подхватила вирус, пока сидела в интернете?              Во всем был виноват тот блондинистый хулиган. Чисаки оставил бы их наедине с их детским лепетом и подождал, пока она останется одна, а затем сделал бы вид, что проезжал мимо… удачное совпадение… и позволил бы ей попросить подвезти (как она обычно и делала). Но этот мелкий ублюдок решил дотронуться до нее и схватить ее!              Выдав себя, он фактически признался, что установил на нее следящее устройство… берег реки было нелегко разглядеть с дороги, а Чисаки не был любителем пейзажей. Телефон был очевидным и верным виновником.              Это было бы неудобно, но он мог сделать это снова, пока она была занята Эри. Именно так он поступил в прошлый раз. Это было лучше, чем альтернатива… он не знал, как вживить ей микрочип под кожу так, чтобы она со временем не обнаружила его.              — Мне всё равно.              Ее брови взметнулись вверх. — Правда? Серьезно? Мне стало поступать много спам-звонков, так что я подумываю и номер сменить.              — И что я должен с этим сделать?              Она склонила голову набок и фыркнула. — Думаю, я предпочла бы потратить деньги на другие вещи…              — Я не буду покупать тебе новый телефон.              — Мне и не нужен новый телефон. — Она забарабанила пальцами по столу. — Меня устраивает тот, что есть сейчас.              А, вот в чем была ее игра. Ему следовало догадаться раньше.              — Что ж, если есть что-то, что я могу сделать, чтобы… облегчить тебе жизнь…              Улыбка снова появилась на ее лице. — Кинотеатр.              — Хорошо. Я посмотрю, что можно сделать.              — Ты лучший. — Она подмигнула и послала ему воздушный поцелуй.              Устройство слежения было ей во благо. Чем больше расширялась группировка Шие Хассайкай, тем сильнее становились его враги. А она вечно где-то бродила, навлекая на себя неприятности. Это был еще один компромисс. Еще одно «услуга за услугу».              Вскоре она ушла… ведь соблюдение комендантского часа означало сохранение других привилегий. Чисаки продолжил работать в своем кабинете. Было около часа ночи, когда дверь в кабинет скрипнула, и Эри заглянула в щель, сжимая в руках мягкую игрушку, которую сшила для нее Миё. Ночная рубашка, которая была на ней, тоже досталась ей от Миё.              Бросив на нее мимолетный взгляд, он продолжил работать.              — Мне приснился кошмар, — сказала она в пустоту.              Не моя проблема.              Эри, вероятно, знала, насколько ему наплевать, но раз уж он не прогнал ее, она забралась в одно из кресел напротив его стола, подтянув колени к груди. Она позволила Чисаки поработать еще несколько минут, закрыв глаза.              — Ты не можешь уснуть здесь, — сказал он.              — Я знаю. Поэтому я здесь. Не дай мне уснуть.              Он почувствовал вспышку раздражения. Он не хотел, чтобы Эри зависела от него больше, чем было необходимо, но она попросила его о чем-то простом, так что он согласится.              — Когда мы снова увидимся с Миё?              — Через пару недель.              Она уткнулась лицом в колени. — Это слишком долго…              Время ее визитов совпадало с теми днями, когда она навещала отца. Раньше он тоже видел ее по таким случаям, но этот ублюдок Айзава отказывался позволить ей оставаться наедине с Мицуги или Чисаки. Присутствие героя почти привело к неприятным последствиям, поэтому Чисаки отступил и позволил ему одержать эту ничтожную победу.              — Когда она станет взрослой, она сможет жить с нами.              Голова Эри резко поднялась. — Правда? Она будет?!              — Да. — Она пока еще не знала об этом, но Чисаки умел быть очень убедительным.              Глаза Эри засияли. — Если бы она жила с нами, она бы готовила ужин каждый вечер?              — Она бы не позволила мне так легко отделаться, — сказал он. Чисаки улучшил свои кулинарные навыки, но лишь отчасти.              Все стало бы намного проще, если бы она была рядом. Она могла бы проводить с Эри столько времени, сколько захочет, и ему не пришлось бы постоянно беспокоиться о том, где она. Если бы она захотела работать, он мог бы найти ей место (такое, где она не несла бы ответственности за любые преступления, совершенные высшим руководством). Если бы она жила с ним, у нее был бы повод вернуться домой, вместо того чтобы работать допоздна или спать в кабинете…              — А что, если она выйдет замуж?              Его иллюзия рухнула. Почувствовав перемену в настроении, Эри съежилась в кресле.              — Что заставило тебя задать такой вопрос?              Она опустила взгляд, прячась за прядями волос, падающими на лицо. — Не знаю.              — Она говорила что-нибудь о ком-нибудь?              Неужели об этом невзрачном мальчишке?              — Нет… но люди в книгах женятся. И это то, что происходит, когда ты становишься старше…              Чисаки расслабился. — Не со всеми. Я вот не женат.              — Но ты странный…              — Не повторяй всё, что говорит тебе Миё.              — Я не всё повторяю. Она еще сказала…              — Довольно. — Он откашлялся. — Но я так понимаю, ты не хочешь, чтобы она выходила замуж?              Девочка ерзала. — Я хочу, чтобы Миё была счастлива.              Чисаки подался вперед, сложив пальцы в замок. — Брак и романтика не делают людей счастливыми как раз наоборот, они часто делают их более несчастными. Реальная жизнь отличается от телевидения.              — Правда?              Чисаки кивнул. — Говорят, что быть влюбленным это чудесное чувство, но то же самое можно сказать и о дозе героина. Это «любовное» чувство которое всего лишь химия в мозгу, оно заставляет людей совершать иррациональные поступки. И, как и героин, оно проходит через некоторое время, и когда они наконец видят своего партнера таким, какой он есть, часто бывает уже слишком поздно.              Глаза Эри стали круглыми, как блюдца.              — Миё принимает слишком много импульсивных решений. Ты же не хочешь, чтобы какой-нибудь плохой человек воспользовался ею, верно?              Эри покачала головой.              — Тогда тебе стоит отговорить ее от парня. Она сделает почти всё, чтобы ты была счастлива, так что она выберет тебя, а не кого-то другого.              Это было одно из преимуществ сохранения Эри.              — Если она будет говорить о каком-нибудь парне, скажи мне, хорошо? Убедись, что знаешь его полное имя и дату рождения, тогда я смогу убедиться, что он не плохой человек. Мы сможем вместе защитить Миё.              Эри кивнула, глаза ее наполнились решимостью. — Хорошо. Но ты не делай ничего плохого.              — Я и не мечтал кому-то навредить.              Если только они не попытаются уничтожить что-то важное. Тогда у Чисаки не будет выбора.              

***

             «Принеси мне надежду,       Придя в мой разум,       Что-то, за что можно держаться       Утром, или днем, или ночью.»              

Bastille [Бастилия], The Anchor [ Якорь]