Глава Третья, в которой тишина говорит громче ссор

За всё время пребывания в семье господина Пака у Джиу всё-таки появился один по-настоящему близкий друг. Причём случилось это совершенно случайно, и сошлись они, к моему удивлению, на любви госпожи Хан к искусству. Хван Хенджин — молодое дарование современного искусства. Я бы сказал, что его картины — это нечто на грани того, что обожают все богачи: рваные, непонятные, с кучей разного размера и жирности мазков, но при этом одновременно такие попсовые и на самом деле совершенно понятные всем. Холсты, разрисованные Хёнджином, несут мысль, и она видна. В центре всего — бесконечная боль, обтянутая красивой плёнкой. Джиу эту боль поняла, как только увидела одну из картин на выставке. Она её прочувствовала, пропустила через всю себя и полностью отдалась. И я это лицезрел.

Полгода назад.

Молодая госпожа подошла к одному из полотен, пока я со старательно скрываемой скукой следовал за ней, и замерла. Мне пришлось поравняться, чтобы заглянуть ей в глаза и впервые увидеть там эмоции: золотистые блики от софитов плясали в зрачках, а затем затянулись мутной пеленой. — Это как Босх, — хрипло прошептала она себе под нос, — но одержимый и… лихорадочный. Я повернул голову направо, в сторону угла, где стоял, прислонившись к стене, парень с длинными чёрными волосами. Он с плохо скрываемым презрением осматривал каждого, кто подходил к картине, и я ещё тогда понял, что этот парень — её автор. В чёрном бесформенном кардигане и классических брюках он выглядел почти настолько же престижно, как снующие туда-сюда богачи, осуждающим взглядом которых он мерил. Невольная под влиянием шампанского усмешка сорвалась с моих губ, когда парень подошёл к Джиу и встал по другую сторону от неё. Он сложил руки на груди и тихо произнёс: — Вы первая, кто заметил. Вырванная из каких-то своих явно глубоких размышлений, госпожа сморгнула слёзы и повернулась к парню. Но ничего не сказала. Я заметил лишь небольшой кивок головой, а дальше… мучительно долгие для меня (не осуждайте, я не питаю настолько трепетную любовь к искусству в отличие от госпожи) десять минут мы стояли перед творением Хёнджина в тишине. Но кое-что интересное я и тогда для себя отметил: Джиу расслабилась. В какой-то момент она перестала держать натянутыми как струна плечи, томный, как бокал самого дорогого вина, взгляд и непроницаемое выражение лица. Она лишь с какой-то поразительно красивой болью в глазах смотрела на полотно. И в конце сказала: — Можно посетить вашу мастерскую? — Можно нарисовать вас? — одновременно с ней спросил Хван Хёнджин. И они друг другу улыбнулись. Я думаю, что это была первая искренняя улыбка госпожи Хан, которую я увидел.

~

После этого они не расставались. Не в том смысле, что стали парой. Вовсе нет. Их отношения были другими. Глубже. Чище. Хёнджин начал писать её. Она — помогать ему с выставками. Они оба были слишком разными, чтобы влюбиться, но слишком похожими, чтобы не стать друг другу отдушиной. Мастерская Хёнджина стала для Джиу убежищем. Но в её посещениях господин Пак поставил одно условие: с молодой супругой должен присутствовать либо я, либо Бан Чан. Как вы можете понять, Джиу всегда выбирает меня. По весьма очевидной причине. Чану пришлось приехать за ней туда лишь однажды: когда госпожа Хан пренебрегла своей обязанностью посетить тренировку. Он с громким обиженным топотом зашёл в светлый зал, где Джиу и Хёнджин мирно пили ромашковый чай. Рассказ я привожу со слов этого самого Хёнджина, потому что пришёл уже после ухода Чана. А вот наш художник остался после его прихода под явно большим впечатлением. — Ты прогуливаешь, — стальным голосом констатировал факт Кристофер. Джиу, сидящая к нему спиной, даже не повернулась. Зато со стула медленно и с явным испугом поднялся господин Хван. Он с приоткрытым ртом смотрел на каменную напряжённую глыбу в проходе, не говоря ни слова. Джиу одним элегантным движением показала ему знак сесть обратно. — А ты преследуешь, — всё-таки повернувшись в пол оборота, с озорством и лёгким прищуром ответила она. Чан засопел ещё сильнее. Хёнджин в ответ ещё сильнее напрягся. Улыбка Джиу же стала лишь шире и хитрее. — Я не хочу на тренировку сегодня. Можешь позаниматься один. Бан Чан медленным, но твёрдым шагом двинулся ей навстречу, заставив бедного Хёнджина испуганно проморгаться. Скрежет отодвигаемого рядом с госпожой Хан стула оглушил пространство мастерской. Чан сел, облокотившись локтём о стол. — Нельзя просто взять и не прийти ко мне на занятие, Хан Джиу. В ответ на это грозное замечание она, отпив из чашки успокаивающий как нельзя кстати нервы напиток, преспокойно бросила: — Как видишь, можно. Желваки на челюсти Чана стали настолько очерченными, что Хёнджин, по его же словам позже, подумал, что жене господина Пака настанет конец прямо в его обители. Но вместо какой-то реакции, господин Бан лишь смерил её злым взглядом и, резко поднявшись со стула, холодным тоном отчеканил: — Мы перенесём занятие, и ты отработаешь его в другой день. Я договорюсь с отцом, не переживай. На последних словах Джиу соизволила поднять на парня голову и с явно призывающей к битве улыбкой сладким голосом почти пропела: — Я тоже договорюсь о чём-нибудь с Джинёном. Скажем, — она сделала ещё один маленький глоток ромашки, прежде чем поднять на Чана глаза, — я попрошу его поставить занятия на раннее утро, ведь это полезнее для здоровья. Правда? Последний вопрос был обращён к Хёнджину. Художник лишь похлопал глазами и вместо ответа смог только открыть рот. Джиу снисходительно улыбнулась и снова повернулась на Криса. — Господин Бан, если угодно, Хван Хёнджин покажет вам свою мастерскую с частью работ. Если же вопросов больше нет… — многозначительно вскинув брови, она облизала нижнюю губу. Глаза Чана следовали по пути кончика языка девушки, — можете заниматься своими делами. Тренировки не будет. Чан сглотнул всю свою злобу и, с явным напряжением смерив Джиу взглядом, молча поклонился ей, а следом и Хёнджину, покидая мастерскую. Художник тут же преобразился: на лице вспыхнули все сдерживаемые при виде Чана эмоции. — Джиу, это что сейчас было?! Ты что, прогуливаешь тренировку, ничего не говоря господину Бану?! — На прошлой неделе он пропустил одну и не предупредил меня, — будто ничего только что не случилось, ответила она, плавно покачивая ногой. Справедливости ради, я тогда вступился за юного господина. — Пак Джинён дал ему срочное задание, он не мог не уехать в тот день, госпожа. Джиу ловко перекрутилась на стуле, с прищуром посмотрев мне в глаза. Всё-таки эта женщина обладает поразительной способностью заглядывать в лица людей так, будто все их мысли разложены прямо перед ней. — Он мог предупредить меня десятком разных способов, Минхо. Но решил этого не делать. — И ты решила рискнуть своей жизнью, поступив так же в ответ? — донёсся вопрос от Хёнджина. Джиу встала, плавно поднимая со стола чашку. Сделав очередной глоток, она подошла к окну, бросив ленивый взгляд на улицу. — Я решила стать ему бумерангом, — вздохнула она. — Как он со мной — так и я с ним. Я устала проявлять уважительное отношение к мужчинам, которые воспринимают меня как предмет декора. — Тебе всё равно следует быть осторожней, — заботливо предостерёг её Хёнджин. — Господин Бан опасный и вспыльчивый человек. Тут снова пришла моя очередь вступаться за Чана. Пусть я большую часть времени остаюсь для людей вокруг невидимкой, но… когда это необходимо — консильери защитит честь семьи, которой служит. — Господин Бан на самом деле прекрасно контролирует себя. Его вспыльчивость ограничивается лишь яркими эмоциями. Пока Хван Хёнджин смирял меня взглядом, полным неверия, госпожа Хан нежно улыбнулась, отвернувшись наконец от окна. — Минхо прав, — бросила она художнику, — Бан Чан мне не навредит. Максимум, — она посмотрела на плечо с красноватым синяком, оставшимся с прошлой тренировки, — в целях обучения. Но это я ему позволяю сама. Хёнджин не нашёл, что ответить. Джиу допила чай и, поставив чашку на блюдце, бодрым голосом протянула: — Господа, давайте продолжим нашу беседу в более позитивном русле. В тот момент мне почему-то захотелось сказать ей, что господин Бан вовсе не считает её предметом декора. Господин Бан украдкой одаривает Хан Джиу взглядом раба, пришедшего к божеству. Сейчас мы направляемся в мастерскую. Джиу снова потребовалось убежище. Салон автомобиля наполнен тишиной. Я за рулём, Джиу рядом. В её руках планшет с заметками по выставке, которую она курирует. Мы продвигаем Хенджина в списки благотворительного аукциона — и не просто ради галочки. Эти картины должны быть увидены. Куплены. Повешены в чьих-то домах как напоминание, что боль — это обратная сторона красоты. Так она мне сказала.

***

Мастерская встречает нас привычным запахом масла, травяного чая и дерева, покрытого лаком. Хёнджин выходит из-за перегородки в мешковатой рубашке, испачканной зелёной краской. Лицо у него усталое, но светлое — каким бывает только у тех, кто рисует ночами. — Привет, — с облегчением выдыхает он, глядя на меня. — Чай на месте. Хочешь жасмин, хочешь — хоть просто кипяток. Джиу, ты как? Я молча киваю, направляясь к подоконнику со стоящим на нём заварником. Мне до сих пор кажется, что Хёнджин всякий раз боится увидеть вместе с Джиу господина Бана, оттого так благоговейно вздыхает при виде меня. Это забавно. Джиу не отвечает на вопрос Хёнджина. Она молча подходит к нему, чтобы обнять. Я наливаю в чашку жасминовый чай, но краем глаза наблюдаю за ними. Не обессудьте: привычка у меня такая. Да и госпоже Хан я до конца не доверяю. Я отмечаю про себя — она снова к нему прикасается первой. И каждый раз это так… легко. Без защиты. Без напряжения. Они с Хёнджином никогда не говорят о прошлом (по крайней мере при мне), но оно здесь чувствуется в каждом движении. И прошлое их отнюдь не покрыто флёром романтики. Джиу и Хёнджина связывают общая боль, общий страх и общие раны. Когда Хёнджин проводит ладонью по её спине, я ненароком вспоминаю фразу, которую позавчера госпожа Хан обронила утром, пока мы ехали в лифте: «Мы с ним похожи. Только с годами Хван Хёнджин научился проявлять боль своими мазками на холстах, а я — прятать». Тогда я не понял, что это значит: Джиу картины никогда не рисовала. Так что же ей прятать за ними? Но когда я увидел первый плод их совместной работы как музы и художника, всё встало на свои места: это не была просто картина. Это была исповедь.. И понять её сможет лишь тот, кто тоже носит в себе боль, но знает, как обернуть её в искусство. Или хотя бы в молчание. Хёнджин делает это открыто. Он выворачивает внутренности на холст, оставляя следы кисти, будто раны от бритвы. А Джиу — нет. Её шрамы — под макияжем, под идеальными образами, под саркастичной улыбкой и чётко поставленным голосом. Она не делится болью. Она прячет её под мазками кисти Хёнджина, как будто от этого боль становится меньше. Но я знаю — не становится. Может быть, именно поэтому они так крепко и странно связаны. Потому что он умеет говорить за неё, когда она молчит. Потому что он может нарисовать то, чего она не в силах произнести. А она — вдохновить его на то, что он сам боится осознать. И всё это — только между ними двоими. И во мне снова возникло какое-то иррациональное желание — хочу, чтобы эту картину увидел Бан Чан. Я уверен, что, посмотрев на то, какой Джиу видит Хван Хёнджин, он бы всё понял. И, возможно, это подтолкнуло бы его к чему-то. Впрочем… мне непозволительно о таком думать. Мне позволительно лишь наблюдать. И ждать. Но Джиу и Хёнджин молчат об этой боли. Даже когда смеются. Даже когда обсуждают текст к выставочному буклету или спорят о цвете лака на раме. Даже когда она поправляет ему ворот свитера, а он предлагает убрать ей прядь волос из-под ленты. Они молчат. Но всё знают. — Ты устала, — замечает Хёнджин, глядя ей в лицо. — Устала, — отвечает Джиу. — Но мне нужно это доделать. Он улыбается краем рта, а потом берёт её за запястье — осторожно, будто проверяет пульс. — Я нарисовал ещё одну. Она про то, что прячется между словами. Хочешь посмотреть? Она не отвечает, просто кивает. А потом поворачивается к нему спиной — знакомое движение, которое я вижу не в первый раз. Он подходит и укладывает ладонь ей между лопаток, следом медленно проводя ею вниз, как будто вспоминает, где именно на теле госпожи проходят линии боли. Мне неловко. Хотя, казалось бы, должен был привыкнуть. Первый глоток жасмина обжигает горло. Хёнджин как всегда перегрел воду. Я кривлю рот и отворачиваюсь к окну, заглядывая в смартфон. Джиу и Хёнджин стоят в другом углу мастерской, но из-за эха и отсутствия посторонних звуков слышно каждое слово. Мне становится интересно, что же такого там нарисовало наше молодое дарование. И я украдкой вытягиваю шею, силясь разглядеть. И что-то даже получается. Джиу стоит рядом с холстом. На нём — что-то тревожное: фигурка в маске с вывернутыми руками, будто прикрывающая грудную клетку от огня. Мазки тяжёлые, густые, фон будто сгорает изнутри — бордово-чёрное пепелище. — Он держит себя, как я, — тихо говорит она, ведя взглядом по холсту. — Не закрывается, не убегает. Терпит, пока может. — Или пока кто-то не дотронется, — отвечает Хёнджин. Его голос — низкий, приглушённый, будто он боится спугнуть что-то. — Иногда боль нужна, чтобы вспомнить, что ты живой. — Ты снова пишешь меня? — спрашивает она после короткой паузы. Он улыбается с каким-то почти детским стеснением. — Я всегда пишу тебя. Просто иногда — под чужими лицами. Она не смотрит на него влюблённо. И он на неё — тоже. Но в этих взглядах есть нечто даже более редкое, чем любовь. Полное принятие. Почти благоговение. Он рисует её не как женщину, а как боль, которую не смог выразить словами. А она позволяет. Только ему. Я уважаю эту связь. Даже немного завидую, если честно. Потому что сколько бы я ни следил за госпожой Хан, сколько бы ни наблюдал за ней в моменты ярости, нежности, манипуляций или задумчивости — я всё равно не приблизился к разгадке. А Хёнджину это всё стало доступно практически с первого взгляда. Семье, в которой Джиу состоит официально, к тому же ещё и на правах одного из старших членов — достаётся лишь маска, оболочка, которую она старательно полирует каждый день перед выходом в общую залу. Зато юному господину Хвану достаётся она. Она — головоломка. Лабиринт, в котором каждая стена шепчет другое имя. И только Хёнджин, кажется, действительно знает, где у неё спрятана середина. А я с нетерпением жду, будто Цербер у дверей этого лабиринта, когда смогу тоже увидеть. Когда смогу аккуратно, как я умею, слой за слоем раскрыть настоящую госпожу Хан, узнать: кто она такая на самом деле? Конечно у меня есть её досье. Я знаю даже самые тёмные тайны её прошлого, которые не знает никто, кроме её мужа — господина JYP. Но я не знаю самого главного: каков её мотив? И что за игру она ведёт в нашей странной семье? Когда-нибудь она выведет меня в центр своего лабиринта и, может быть, покажет, какая она — настоящая. Без шёлка. Без шпилек. Без маски, которую, как ни странно, она надевает чаще всего именно среди своих. Какое-то время Джиу и Хёнджин посвятили плотным переговорам организационных нюансов планируемой выставки. Это был ещё один из тех моментов, когда госпожа Хан выглядела живой. Я в их дела не лезу: у меня своих по горло. Если честно, встречи Джиу и Хёнджина отнимают у меня много драгоценного времени, хоть и происходят от силы раз в неделю. Со стороны господина Пака было весьма неординарно (чего, впрочем, от него стоило ожидать) попросить именно меня заниматься сопровождением его молодой жены в мастерскую. Не хочу хвастаться, но у меня, как у консильери, очень много важных дел и обязанностей. И исполнять их мне гораздо удобнее подле Джинёна, чем здесь. Хёнджин склонился над полотном, размашисто водя кистью по краю холста, пока Джиу, сидя за столом, листает распечатку с планом экспозиции — подборку из семи его работ, выбранных для выставки. Голос у неё ровный, собранный, но в движениях ощущается сосредоточенность, почти бережливость — как будто она и картины, и самого художника держит под невидимой защитой. — Эта работа должна висеть у входа, — тихо проговорила она. — Она — как пощёчина. Начало боли. Всё остальное — последствия. Хёнджин не ответил, только бросил на неё взгляд — короткий, но будто приклеенный. Я уже собирался напомнить о времени, когда снаружи хлопнула дверь. И в мастерскую ворвался Ян Чонин. За ним — двое, молча и настороженно, как собаки на длинном поводке. В руке у Чонина — тонкая чёрная папка. В глазах — неприкрытое веселье, замешанное с раздражающей самоуверенностью. — Ателье, холсты, женщины… Кто бы мог подумать, что ты так хорошо устроишься, Хван, — он прошёл внутрь, будто в собственный дом, отмахнувшись от моего «Господин Ян, вы ведь не…». — Ну и обстановка у вас тут. Душевная. Он бросил на Джиу взгляд — в упор, чуть сверху вниз. А потом, театрально окинув глазами её наряд и полотна за спиной, небрежно выдал: — Интересно, в каталоге будет указано, какие картины оплачены вдохновением, а какие — по старой привычке, Джиу? Или мне следует называть тебя «мама»? Тишина резко загустела. Я напрягся всем телом и хотел было пойти разряжать обстановку, спросив, что, собственно, младший сын господина Пака здесь забыл, как вдруг Джиу подняла на Чонина голову. Медленно. В её лице не дрогнул ни один мускул — только глаза стали ледяными, как застеклённые витрины. — Ты всегда так красноречив, когда не знаешь, что сказать, — тихо произнесла она. Хёнджин же просто выпрямился: не быстро, спокойно. Положил кисть на край стола, вытер руки о тряпку и посмотрел на Чонина в упор. Я едва сдержал лицо, хотя хотелось закатить глаза. Даже если бы Джинён доверил ему выкинуть мусор — было бы и то полезнее. Но Ян Чонин слишком глуп, чтобы понять, что поручение его отца, с которым он так вальяжно, будто посол Кореи заявился сюда, — это мелочь. — Не переживай, Минхо, — лениво протянул он, проходя мимо меня. — Я пришёл не оттаскивать тебя от мелких поручений господина Пака. Он просто велел мне забрать те важные бумаги фонда — нам надо зафиксировать вывод пришедших средств. Чонин хлопнул ладонью по одной из нераспакованных картин, прислонённых к стене: — И, как всегда, наш любимый способ обелить пару лишних миллионов через «творчество». Он усмехнулся, кинул взгляд на Хёнджина: — Холсты, краска, псевдоаукцион — чисто, тонко, почти художественно. Спасибо, Хван. Без тебя ни один ящик с автоматами не казался бы таким… изысканным, почти кастомным. Мастерская замерла. Хёнджин сжал челюсть, но промолчал. Я сделал шаг ближе, снова решив, что пора влезть в напряжённый семейный диалог. Но говорить не пришлось — Джиу меня опередила: — Хватит театра, Чонин. Мы поняли, для чего ты здесь. Забери свои цифры и уйди, пока твой отец не решил, что ты снова начинаешь перегибать. Он повернулся к ней медленно. Его улыбка стала более тонкой, но взгляд — колючим: — Милая Джиу, — протянул Чонин, поворачиваясь к ней с ленивой усмешкой, — а я-то думал, ты в этой игре всего лишь красивая вывеска, побрякушка господина Пака для хвастовства, не более. А ты, оказывается, у нас арт-менеджер… с тонким чутьём и хорошей памятью. Хотя, надеюсь, не на всё, что было до брака с отцом. Я прикусываю губу. Меня всегда раздражает, когда Чонин называет Джинёна словом «отец». Бесспорно, ему можно это делать. Но только произносит он такое ценное слово лишь когда пытается блеснуть своим статусом. В отличие от того же господина Бана, который называет Пак Джинёна словом «отец» исключительно в моменты особого уважения и трепета. — Знаешь, я ведь тоже умею хранить чужие секретики. Иногда. Пока они не начинают мешать, — тем временем почти пропел парень. Госпожа Хан склонила голову чуть в сторону: — Я просто умею отличать искусство от бизнеса. И держать баланс. В отличие от некоторых. Поэтому мне и дают возможность заниматься реальными делами, а не подрабатывать курьером на полставки, — небрежно кивнув на папку в руках господина Яна, хмыкнула она. Чонин засмеялся — негромко, но с чем-то мерзко-покровительственным в голосе: — Конечно. Ты ведь теперь куратор. Муза, — всплеснул руками он. — Госпожа с тонким вкусом и выверенной амнезией, когда это необходимо. Я поджал губы. Ситуация медленно, но верно выходит из-под контроля. Джиу всегда остра на язык, но иногда не с теми, с кем это можно. С Чонином однозначно нельзя. Не потому что я его уважаю (Боже упаси!) — потому что он непредсказуем. А всё, что непредсказуемо, — несёт в себе опасность. Но моё очередное желание вмешаться перебил, на удивление, художник. — Тебе дали инструкции, — раздался хриплый голос Хёнджина. — Забирай всё, что нужно, и уходи. Задерживаться здесь дольше положенного — вредно для картин в мастерской. Чонин посмотрел на нас — на всех сразу, но в последнюю очередь — на Джиу. Медленно. С интересом. Почти с вызовом. — Заберу. Не хочу мешать вашему… искусству. Но краем глаза взглянуть стоит. Чонин отворачивается к одному из холстов, демонстративно не обращая внимания на повисшую в воздухе густую тишину. Я решил, что теперь точно пора вступить в разговор. Среди членов семьи JYP в очередной раз образовался острый угол, который консильери Ли Минхо просто обязан отшлифовать. — Прошу прощения, — ровно сказал я. — Мне не поступало уведомлений о визите. Если бы я знал, что вас сюда направили… — О, да ладно тебе, Минхо, — обернулся Чонин, улыбаясь с фальшивой теплотой. — Я здесь не с претензией. Времена у нас… спонтанные. Он усмехается, но в голосе — металл. — Просто хотел удостовериться, что наши художники всё ещё знают, на что идут их гранты. Правда, Джиу? Она не отвечает. Не потому, что не может, — а потому, что ей это не нужно. Я это чувствую. Бывает такое молчание, что наказывает хуже слов. И госпожа Хан филигранно умеет им распоряжаться. По крепко сжимающейся после многозначительной тишины челюсти Чонина я в этом убеждаюсь. Пока Хёнджин уходит в другую комнату, чтобы взять необходимые для Чонина бумаги, он, сложив руки в замок за спиной, продолжает медленно прогуливаться по мастерской. Его взгляд задерживается на одном из полотен, прислонённом к стене в углу, где свет лишь слабо проникает сквозь пыльные окна. Я сразу узнал его — это один из черновиков, который Хёнджин рисовал с Джиу. На холсте выделялся силуэт — вытянутый, загадочный, с плавными линиями. Фигура словно парила в тумане, одновременно хрупкая и сильная, такая же противоречивая, как и сама хозяйка этого образа. Чонин, не сводя с картины оценивающего взгляда, медленно приблизился и, чуть наклонившись к ней, прошипел: — Знаешь, Минхо, я всегда удивлялся, как эта девочка из эскортницы умудрилась стать музой для художника. Наверное, у неё талант не только в постели — иначе Хёнджин бы давно уже разочаровался. Я перевёл взгляд на Джиу. Она не дрогнула. Ни одним мускулом. И бровью не повела. Только пальцы — тонкие, безупречно ухоженные — сжались в кулак. Так, что ногти вонзились в ладонь. Да. На этом месте я вынужден ненадолго остановить свой рассказ. Ведь вы кое-что услышали впервые о прошлом госпожи Хан. До брака с Джинёном Джиу была эскорт-работницей. Об этом известно всем. И об этом не говорит никто. Потому что это строжайший запрет господина JYP. Но Чонин у нас непослушный мальчик, как вы могли заметить. Джиу и на это ничего не ответила. И снова её молчание было громче и тяжелее любых слов. Настолько, что даже Хёнджин, выскочивший из подсобки с пачкой документов, замер на секунду в дверях. Он уловил атмосферу сразу. Поймал взгляд Джиу — и что-то в его лице изменилось. От мягкого художника не осталось и следа. Он подошёл не спеша, словно рассчитывая каждый шаг. А затем, будто невзначай, повернул стоящую картину лицом к стене. Быстро, но не суетливо. И не глядя на Чонина. — Это не для посторонних, — тихо бросил он. В голосе не было ни почтения, ни страха. Только намёк. После этого он протянул бумаги Чонину одной рукой, другой продолжая прикрывать уже спрятанный силуэт Джиу, как будто не картину прятал, а саму госпожу. Чонин взял стопку. Его глаза чуть сощурились, губы скривились в ту самую ядовитую полуулыбку. Он ничего не ответил. Но я видел, как прищур этот на долю секунды, метнулся от Хёнджина к Джиу. Я в этот момент придвинулся ближе, инстинктивно. Потому, что просто не смог оставаться в тени, понимая, насколько его взгляд паршив, насколько хабалист, насколько личный. — Господин Пак через полчаса уедет на обед, — как можно более обыденным тоном протянул я, глядя на часы, — вам стоит поторопиться с бумагами прямиком в офис, чтобы застать его вовремя. Иначе он разозлится. Чонин, как ни странно, молча кивнул. И, удерживая папки одной рукой, другой провёл по лацкану своего пальто. Затем медленно развернулся и направился к выходу. Когда за ним закрылась дверь, я вдруг поймал себя на том, что сжал кулаки. Взгляд автоматически метнулся на руки Джиу — она свои не разжала.

***

Кабинет погружён в мягкую полутьму. Солнце ещё не село, но тяжёлые портьеры смягчают свет, и в воздухе витает аромат чая с бергамотом, немного отдающего мятой. Всё как любит господин JYP. Сынмин сидит у большого стола, уперевшись локтями в полированное стекло. Он ждёт. Пальцы его неторопливо стучат по уже набившей оскомину папке с аналитикой. Линия подбородка напряжена. Дверь открылась бесшумно. — Уже здесь? — с лёгкой усмешкой спрашивает Пак Джинён, входя в кабинет. Его походка неторопливая, почти ленивая — как у человека, которому подчиняется любая структура, включая течение времени. Сынмин встал, чтобы поклониться, приветствуя отца. — Разумеется. — Садись, — махнул рукой Джинён и устроился в кресле напротив, откидываясь на спинку и скрещивая ноги. — Ну, расскажи. Как идут дела? Парень вздохнул, положив ладонь поверх папки. Не открывая её, Сынмин начал отчитываться: — Юридический департамент завершил оформление сделки по недвижимости. Мы приобрели участок в Инчхоне — порт перспективный, рядом логистические центры. Но потребуется вложить не меньше двадцати миллиардов в инфраструктуру, чтобы проект стал рентабельным. Минджи предлагает привлечь внешнее финансирование через структурированный оффшор. — Минджи предлагает? — переспросил Джинён, подняв бровь. — Да. Она провела анализ, оформила презентацию, просчитала рентабельность при разных сценариях. Сейчас мы на стадии финальной выверки — она отправила материалы мне, чтобы я проверил цифры. На мгновение в лице Джинёна проскользнул интерес. Он потянулся к столику рядом с креслом и, взяв в руки стакан, сделал глоток воды, не сводя взгляда с Сынмина. — Девочка нам, надо сказать, досталась толковая, — протянул Джинён, вновь откидываясь на спинку кресла и чуть прищуриваясь. — Умная, собранная. Видно, что старается. Он сделал паузу. Сынмин не торопится отвечать, потому что знает: сейчас будет «но». — Иногда только складывается ощущение, что она… перегибает, — продолжает Джинён, подбирая слова. — Не в плохом смысле. Просто слишком уж активно берёт на себя инициативу. А это, как ты понимаешь, может не всем понравиться. — Ваша идея была поставить её рядом со мной, — спокойно отвечает Сынмин. — Я не справлялся бы со всем настолько качественно и быстро без её участия. Она эффективна. — Я не спорю, — Джинён кивает. — Но люди, особенно те, что постарше, привыкли к другому. Им тяжело воспринимать всерьёз молодую девушку в зале заседаний. Слишком уж уверенно она себя там чувствует, даже если не говорит ни слова. Он не говорит это с насмешкой — скорее с осторожностью, с тем оттенком, когда человек понимает, насколько велики риски и опасны последствия. И как сильно можно от них в итоге пострадать. — Если она продолжит в том же духе, — добавил он, — придётся приложить немало усилий, чтобы она не нажила себе врагов. Сынмин смотрит на него без эмоций, хотя в висках начинает постукивать от резко нахлынувшего волнения: — Я позабочусь об этом. Выждав недолгую паузу, он решает, что можно приступить к следующему волнующему его вопросу: — Совет директоров, отец, — тихо, но твёрдо говорит он, — они бракуют почти всё, что мы предлагаем. Любые идеи по росту — замораживают. Любые предложения — отправляют на «переподготовку». Это уже не похоже на осторожность, это выглядит так, будто они хотят уничтожить наш бизнес, заставив его стагнировать. — Потому что мы — не стартап, — усмехнулся Джинён, одним элегантным движением кисти возвращая стакан на столик. — Ты знаешь, что делает компанию выживаемой? Традиция. Не инстинкт роста, а способность остаться в живых на постоянно меняющемся рынке. — Или способность адаптироваться, — не сдерживается Сынмин. Хотя тон его голоса не меняется ни на секунду, Джинёну прекрасно понятно, что парень волнуется. Это его привычка с детства — невольно перебивать и торопиться, если волнение охватывает тело быстрее разума. — Мы теряем молодёжь, — твёрдо говорит он. — Мы не предлагаем им ничего, кроме стабильной зарплаты и иерархии, в которой они будут расти годами или не расти вовсе. Я уже говорил о пересмотре структуры премирования, о внедрении персональных пактов акций для ключевых специалистов… — Говорил, — кивнул Джинён. — И я слушал. И часть твоих предложений действительно хороша. Но ты забываешь одну вещь: это не ты их утверждаешь, а совет. И ты пока что не его часть, и уж тем более не его руководитель. Сынмин сжал губы. Он знал, к чему это идёт. Джинён, как всегда, говорил спокойно, почти мягко, — но вся его мягкость была как резиновый молоток. Не оставляла синяков, но при нужном размахе била очень больно. — Совет, — повторил Сынмин за отцом и откинулся на спинку кресла. — Совет, который боится слова «диджитал». Совет, в котором половина не понимает, чем отличается блокчейн от CRM. Я не прошу дать мне власть. Я лишь прошу дать мне пространство. Пак Джинён внимательно посмотрел на него. Лицо оставалось всё тем же — непроницаемым, но на вид мягким. — Это старейшины, — тихо сказал он. — Люди, которые сделали состояние на стабильности, а не на взрывах. Они боятся перемен. — Но если мы не будем расти — нас сожрут, — снова повторил Сынмин свою бесконечную мантру, которую озвучивал уже не раз и не два, и не только господину Паку. В голосе не было ни истерики, ни раздражения. Только обида и усталость. — Я предлагаю инвестиции в IT-инфраструктуру, в клиентскую экосистему, в рентабельные направления, связанные с молодыми путешественниками, которых в Южной Корее с каждым годом всё больше. С этим не справится ни один из старых директоров. Я бы привлёк О Минджи в качестве заместителя формально. Потому что фактически — она уже решает половину вопросов. На этом слове Джинён чуть наклонил голову и едва заметно усмехнулся. Упоминание Минджи уже второй раз за последние пятнадцать минут ему явно пришлось по душе. — Я повторюсь, — переменив ногу на колене, вежливо начал отвечать он, — Минджи очень умная девочка. Иногда даже слишком. И я вижу, что ты на неё полагаешься. Я не ошибся, когда заметил в ней множество положительных качеств. Она трудолюбива, быстро обучается, и… да, оказалось, что чертовски проницательна. Но ты не забывай: она ещё не выросла. В мире акул она пока играет роль красивой рыбы-прилипалы. Ты готов ставить на неё лишь поэтому? — Я не ставлю. Я доверяю, — ответ Сынмина звучит настолько беспрекословно, что уголки губ господина JYP ползут вверх от отеческой гордости. — Она — одна из немногих, кто умеет слышать людей и превращать это в решения, — продолжает тем временем его сын. — Она видит больше, чем я. И да, она женщина, и да, она младше меня, — но она чётко понимает, как работает эта система. Её не хотят слушать только потому, что она не из вашей когорты. А не потому, что она некомпетентна. — Я ведь не сказал, что она некомпетентна, — спокойно возразил Джинён. — Я сказал, что она слишком молода. И да, возможно, я предвзят. Потому что видел слишком много талантливых людей, которые сгорали на первом же совещании. Она пока не обожглась. Её хрупкость — это то, что делает её ценной, но вместе с этим уязвимой. Новая небольшая пауза между Джинёном и его сыном ощущается как передышка в словесной битве. Новый удар со стороны отца обрушивается на молодого парня с самой уязвимой стороны. — О Минджи может сколько угодно помогать тебе, — сложив руки на коленях в замок, начал выносить свой вердикт господин Пак, — но во всём этом главное — не забывать: она — твоя будущая жена. Вскоре после свадьбы она должна будет родить нам наследников и заниматься этим «проектом», а не бизнесом. Это её долг. Сынмин не ответил. В горле застрял ком. Он не подал виду, но мысли его отлетели назад — в вечернюю прохладу кабинета, залитого жёлтым светом.

Год назад.

Это был первый откровенный разговор между ними. Это был первый раз, когда Минджи открыто призналась в том, кто она и какой себя видит. Это был тёплый летний вечер и один из самых лучших дней в жизни Сынмина. Потому что именно тогда она впервые приоткрыла ему свой толстый панцирь, позволив заглянуть внутрь. Минджи сидела в кресле его кабинета. За дверями, в открытом пространстве, во всю бушевал корпоратив в честь юбилея финансово-рискового отдела компании. И только девушка в чёрном строгом костюме с неизменно туго затянутым пучком сидела в полумраке кабинета господина Кима, просматривая на айфоне какие-то акционерные сводки. Свет резко включился, озарив помещение. Минджи зажмурилась и бросила недовольный взгляд в сторону выключателя. На нём лежала чья-то красивая тонкая ладонь. Проследив по направлению руки вверх, она столкнулась с бесстрастным взглядом Сынмина. — Зачем свет включил? — тихо спросила девушка. Он убрал руку от выключателя и вошёл в кабинет, прикрывая за собой дверь, а вместе с ней и шум десятка пьяных криков веселящихся сотрудников. С неизменной лёгкостью засунув руки в карманы синих брюк, он сделал два шага вперёд, остановившись у края рабочего стола. Минджи продолжала наблюдать за своим женихом. Иногда ей казалось, что Ким Сынмин состоит из цифр, аналитики и чьих-то холодных расчётов: настолько бесстрастным он выглядел и так холоден был с ней почти всегда. Большинство колкостей, глупых подшучиваний и дразнилок с возрастом между ними уменьшилось. Хотя оба периодически любили напоминать друг другу, кто мастер задираться — общение между Сынмином и Минджи стало гораздо более зрелым. Она получила образование за границей и, вернувшись, начала помогать ему. А он помощь Минджи не отверг — дал девушке шанс и уже через полгода она стала его правой рукой. Не только в работе, но и в жизни. Хотя сама об этом даже не подозревала. Сынмин останавливается возле угла стола и опирается о гладкую поверхность тонкими пальцами прямо возле Минджи. Смотрит на свою невесту. Она — снова в айфон. — Хотел убедиться, что ты сюда не спать ускакала, — запоздало отвечает на её вопрос он. Минджи чуть дёрнулась, услышав голос, но не отвела взгляда от телефона. Через пару секунд она отложила его на подлокотник и выпрямилась. Не улыбнулась, но уголок губ дрогнул — будто в знак немого примирения. — Я решила проверить сводки новостей по рынку акций, — решая не язвить, говорит она. Сынмин усмехнулся. Это удивительно и нет одновременно. — Во время корпоратива? — вскинул бровь он. — Тебе не обязательно работать круглосуточно. Ты могла бы просто отдохнуть хотя бы сегодня. Минджи отвела взгляд и провела пальцем по шву на подлокотнике. Некоторое время она молчала, а потом, не глядя на него и явно стараясь сохранять будничный тон, произнесла: — Через пару лет мне уже не дадут работать. Сынмин вскинул брови и чуть наклонился вперёд, прищурившись. Хотя его голос не изменился, оставаясь таким же невозмутимым, он с явным интересом в карих глазах спросил: — Почему ты так думаешь? — Потому что так устроено, — ответила она и наконец посмотрела ему в глаза. Не ожидав увидеть Сынмина так близко, Минджи немного застопорилась, прежде чем дать ответ. — Мы поженимся. Это вопрос времени. Семьи уже обсуждают, как правильно подать всё это в прессе. Будет пышная церемония. Будет… потомство. И никто естественно не спросит, чего хочу я, — она замолчала, сжав губы. — Я буду вынуждена уйти. Потому что «так надо». Потому что это часть сделки наших семей. Сынмин, выпрямившись, долго молчал. — Ты не хочешь этого? — спросил он, видя, как с каждой секундой самообладание покидает Минджи, нервно постукивавшую пальцами по айфону, лежащему на подлокотнике. — Я не хочу, чтобы меня превращали в инструмент, — тихо сказала она. — В декорацию, которую выдвигают по графику, а потом суют обратно в шкаф. Я не хочу быть женой, потому что так решили старики. И матерью — потому что так нужно имиджу. Сынмин смотрел на неё спокойно. Без усмешки, без раздражения, без попыток её перебить. Просто слушал. И это бесило её больше всего — потому что было неизвестно, как он отреагирует. — Значит, ты думаешь, что я этого от тебя жду? — тихо спросил он в итоге. Минджи вскинула на него взгляд. Быстрый, резкий. Она ожидала чего угодно: шутки, упрёка, даже молчаливого ухода. Но это… — А что ещё мне думать? Все в этом доме считают, что моя главная задача — быть красивой и покладистой. Я каждый день слышу шёпот за спиной, Сынмин. И мне не всё равно. Я не хочу в какой-то момент проснуться и понять, что сдалась. Что отдалась в руки системы, которую презираю, и нашла себя в окружении двух спиногрызов и вечного ожидания, когда мой муж вернётся со своей «настоящей» и «сложной» работы, пока я занимаюсь какой-то хренью. Выпалив эту тираду, она замолкает. Сынмин смотрит на раскрасневшиеся щёки и лоб Минджи и почему-то ловит себя на мысли, что хочет взять её лицо в руки, чтобы заставить смотреть себе прямо в глаза, пока говорит. Но вместо этого… — Я не система, — мягко возразил он. — И я не хочу, чтобы ты сдавалась. Минджи чуть приподняла бровь. Он подошёл ближе, не нарушая её границ, и просто опустился на корточки перед ней. Его голос оставался спокойным, почти невесомым, — но в каждом слове звучала искренность. — Ты для меня не просто ассистентка. И даже не просто будущая жена, если уж на то пошло. Я не выстраиваю зловещий план, где ты будешь сидеть дома с детьми, в фартуке, улыбаясь, как на той рекламе токпокки. Если хочешь — мы вообще можем жить в разных квартирах и встречаться по расписанию, — он усмехнулся краем губ, но сразу сменил настрой на гораздо более серьёзный, чтобы сказать: — И я клянусь, если ты не захочешь со мной спать — я даже не попытаюсь. Хотя… признаюсь, ты неприлично красивая, Минджи. Она фыркнула. Почти незаметно. Но уголки губ дрогнули. И это была не издёвка. Это была смесь удивления и искренности. — Это попытка разрядить обстановку? — спросила Минджи, глядя на него уже мягче. — Это попытка сказать, что я вижу тебя. Настоящую. Умную, дерзкую и независимую. Ты не моя тень, не выгодная партия, которую я послушно разыгрываю по приказу отца. Ты — мой партнёр. Коллега. И, если позволишь, человек, на мнение которого я опираюсь. Минджи смотрит на своего жениха, но в этот раз совсем иначе: теперь она видит перед собой не вечно ходящую сводку цифр, процентов и рисков, а человека. Человека с добрым сердцем, с уважением к чужим людям, с заботой о близких. Она говорит не сразу. Сначала просто смотрит сквозь Сынмина, будто подбирает нужные слова, хотя знает — нужных всё равно не будет. — Я не хочу чувствовать себя обязанной за то, что ты пообещал не склонять меня принудительно к постели и не заниматься репродуктивным насилием, но… спасибо. Сынмин усмехнулся, мотнув головой. — Улитка, ты иногда слишком остра на язык. Минджи цокнула, закатив глаза на ненавистное прозвище. — Иногда ты совсем невыносим. Такой холодный, отстранённый, будто всё время живёшь на два шага вперёд. Но... — замялась девушка, пересиливая себя, — именно это в тебе и надёжно. Это то, что держит всех нас, когда вокруг рушится порядок. И я знаю, что если ты что-то пообещал — ты это сделаешь. Не ради одобрения, не ради выгоды, а потому что по-другому просто не можешь. — Спасибо, — слабо улыбаясь, ответил он, глядя на неё снизу вверх. — И я ценю, что ты рядом со мной, несмотря на это. — Я в курсе, что тоже не сахар, — вскинув подбородок, гордо заявила его невеста. — И, кстати, — склонив голову, она наклоняется и корпусом ближе к нему, — тебе стоит чаще говорить о том, что я красивая, на людях. Некоторые в компании считают тебя геем. Сынмин моргает. Минджи едва сдерживает смешок. — Правда? — удивляется он. — Правда, — кивает она невозмутимо. — Один наш аналитик даже поспорил, что ты влюблён в Бан Чана. Сынмин прикрывает лицо рукой, а затем тяжело вздыхает, и, к удивлению девушки, смеётся — сухо, но искренне. Улыбка проявляется и на лице невозмутимой Минджи. — Ну что ж, — говорит он, — возможно, мне действительно стоит подумать о том, чтобы почаще говорить вслух, какая ты красивая. — О, теперь ты готов? — дразняще приподнимает бровь она. — Нет, — отвечает он. — Это лишь мысль, — и добавляет чуть тише, уже почти неслышно: — Но ты действительно красивая. Она не ответила, но в глубине её взгляда впервые мелькнуло что-то очень человеческое — не вызов, не страх, не усталость. А что-то тёплое. Сынмин поднялся и, протянув невесте руку, предложил пойти ко всем, чтобы отметить их маленькое достижение. Минджи без слов протянула в ответ свою и пошла вслед за ним. Как будто ничего не изменилось. Хотя на самом деле изменилось всё.

~

Именно поэтому Сынмин не ответил отцу. Именно поэтому в его горле застрял ком: он пообещал своей невесте, что никому не позволит притронутся к ней без её согласия. — Минджи не просто будущая часть нашей семьи. Она — одна из немногих, кто видит наперёд. Кто умеет строить. Её нельзя отстранить от всего только потому, что так… принято. — Принято, — повторил Джинён с лёгкой насмешкой. — У нас, в семье, многое «принято», потому что это работает. Потому что это удерживает всех в живых. Он посмотрел на сына — сурово, внимательно, с той тяжестью взгляда, за которой всегда скрывался упрёк. — Посмотрим, как ты заговоришь, когда у тебя появится сын. Или дочь. Тогда приоритеты меняются. Сынмин замер. Пальцы сжались в кулак на колене, но он не отреагировал. Молчал. Впервые за долгое время — не потому что не знал, что сказать, а потому что почувствовал: любое слово будет звучать как предательство. Или как бессилие. — Что насчёт акций того русского порта, который мы содержим? — как ни в чём не бывало спросил у него господин JYP, снова одним плавным движением беря в руку стакан воды. Сынмин молча потянулся к папке с бумагами.

***

В JYPE мы возвращаемся молча. Только на этот раз госпожа садится рядом со мной, на переднее сиденье машины. Я не возражаю, когда она, не проронив ни слова, минует меня, стоящего наготове с открытой для неё задней дверью, и садится вперёд. Сеул сегодня тихий. Джиу смотрит в окно так, будто хочет слиться с ним. Пальцы аккуратно сжаты в замок, ногти не постукивают по стеклу, хотя обычно она делает это, когда скучает или нервничает. Сейчас — нет. Только ровная линия плеч, слегка напряжённая шея. И подбородок, выставленный так, будто ей нужно напоминать себе: сейчас ты — она. Та, которую видят снаружи. Я ничего не спрашиваю. Делаю вид, что переключаю музыку, просто чтобы украдкой на неё взглянуть. Она чувствует это. Поворачивает голову чуть в сторону, но не до конца. Взгляд на меня не переводит. Специально, чтобы не разговаривать. Я и сам не из тех, кто первым начинает светские беседы: они пусты и отнимают драгоценное время, не приводя ни к чему, кроме досады от потраченных впустую минут. Но в замкнутом пространстве с женой господина Пака, с таинственной и хранящей внутри себя несметные сокровища тайн женой господина Пака, я бы сказал, грех будет не говорить даже о самых банальных мелочах. Ведь именно в них кроется дьявол. — Много машин на дороге, — бросаю я небрежно, делая джаз на консоли тише. Не вопрос. Просто звуковой мостик к нашей таинственной госпоже. Пустяк, за который можно зацепиться, будто за кончик нитки, торчащей из спутанного мотка, и постепенно начать распутывать. — Воскресенье, — отвечает Джиу. Голос чуть ниже обычного, будто она прячется внутрь себя и не хочет вылезать. — Все едут домой. «Домой» она произносит почти с насмешкой. Как слово, в которое давно перестала верить. Я краем глаза замечаю, как она подтягивает рукав и проверяет время. Зачем — неясно. Джинён все равно будет ждать её сколько угодно. Ведь его жене, в отличие от его сыновей и подчинённых, опаздывать можно. Эта лояльность распространяется на Хан Джиу по причине того, что сам господин Пак далеко не всегда успевает к ней на встречи, не всегда приезжает домой вовремя, а иногда не приезжает и вовсе. Поэтому госпоже Хан на приём к господину JYP опаздывать можно. Джиу больше ничего не говорит, но я вижу, как она на мгновение сжимает губы, прежде чем снова отвернуться к окну. Нервный жест. Один из немногих, который она не успевает сдерживать. Свет на перекрёстке красный. Машина замирает. Тишина между нами становится гуще. Я чувствую, как что-то внутри Джиу продолжает бурлить под стеклянной поверхностью. Только виду она не подаёт. Как и всегда. Немного подумав, я всё же решаюсь сказать: — Он был бы не в восторге, если бы узнал, что его сын разглядывает тебя, как витринную куклу, — голос мой ровный, почти ленивый. Я смотрю вперёд, не поворачиваясь к ней. — Или что его сын позволяет себе то, чего не должен. Он их так не воспитывал, поверь. Она молчит. — Чонин любит играть с огнём, — я делаю вид, что просто рассуждаю, стараясь поддерживать тон голоса максимально ленивым, хотя от воспоминаний о поведении младшего сына Джинёна меня невольно передёргивает. — Но ты — не игрушка. И в нашем мире за приставания к жене главного мафиози в Сеуле можно поплатиться. Даже если ты — его сын. Снова тишина. Долгая. И такая, что даже джаз из колонок звучит неуместно. — Это не стоит его внимания, — тихо говорит Джиу в итоге. Вот и ответ. Ровный, отточенный — такой, каким и должен быть. Она не из тех, кто будет жаловаться. Не из тех, кто пустит грязь в дом, где каждый и без того ходит по лезвию. Я крепче обхватываю руль, тихо выдыхая. На светофоре загорается зелёный, нога плавно давит на газ. В очередной раз госпожа Хан позволила мне подумать, что я нащупал ту нить, за которую могу потянуть. В очередной раз я купился на это и потянул. В очередной раз она оказалась порванной.

~

Мы зашли в здание отеля вместе. Но я по привычке стал осматривать родной холл, а Джиу, ни секунды не медля, двинулась в сторону лифта. Решая, что правильно с моей стороны будет сопроводить госпожу прямо до дверей кабинета босса и передать «из рук в руки», я торопливо иду следом. Бросая взгляд на большие часы с корейским временем над ресепшеном, подмечаю, что мы всё-таки немного опоздали. Но Джиу идёт ровным выверенным шагом, цокая по плитке шпильками каблуков. Я не тороплю её. Кто вообще осмелится подгонять госпожу Хан Джиу, когда она идёт как королева, ступая в своих каблуках по полированному полу? И именно в этот момент я замечаю его. Бан Чан в привычно чёрном, прислонившийся к стойке ресепшена, о чём-то легко переговаривается с молодой сотрудницей. Он слегка склонившись к ней, усмехается, будто только что сказал нечто дерзкое. Та хихикает и поправляет бейджик, не зная, куда деть руки. Типичная сцена: он — расслабленный, обаятельный, она — ошарашенная, но явно польщённая. Но вот настаёт мой любимый момент: Чан слышит стук каблуков Джиу, и его мощная спина под футболкой немедленно напрягается. Он поворачивает голову. Не просто поворачивает — разворачивается к звуку всем телом, словно его магнитом на неё тянет. Взгляд у молодого господина меняется сразу: из ленивого в острый, а найдя её, преображается ещё больше — в холодный и цепкий. Джиу же идёт мимо, будто не замечает своего тренера, в каком-то смысле приёмного сына, временами личного охранника и в постоянстве вечного раздражителя. Только чуть опускает ресницы и пальцами крепче сжимает ремешок сумки. И я знаю, что она тоже почувствовала: на неё смотрят не как на человека, а как на стихию, которую однажды не получится удержать. Работница замечает это почти сразу. Явно сначала читающееся в её глазах растерянное «почему ты вдруг не со мной», сменяется осознанием, как только она понимает, на кого он так смотрит. На Джиу. Девушка вздрагивает, чуть ли не отскакивая от стойки. Джиу останавливается, когда мы оба равняемся со стойкой. Ровно, точно, будто отмерила шаги заранее. Не смотрит на Чана, не смотрит на девушку. Только на меня. — Я поднимусь к нему сама, ты можешь быть свободен, — с выверенной улыбкой на лице говорит она. Я молча киваю, потому что прекрасно знаю: спорить бесполезно. В этом маленьком её жесте — контроль. Есть вещи, которые Джиу подвластны, и она это знает. И после такого момента, как тот, что произошёл сегодня в студии, когда она ничего контролировать не могла, ей просто необходимо вернуть себе это чувство. Она собирается пройти к лифту, как вдруг на полпути замирает и снова оборачивается: на сей раз к продолжающим пялиться на неё Чану и ресепшионистке. — Добрый вечер, — кланяется она ей, тёплым голосом и искренней, пусть и чуть усталой улыбкой одаривая девушку. Та сначала растерянно кивает, будто только что её пропустили в следующий круг загробной жизни, а следом, опомнившись, низко кланяется, приветствуя госпожу. Но больше всего мне нравится то, что Джиу делает следом. Она поворачивает голову к Чану. Улыбка с лица исчезает мгновенно, как будто её и не было. — Господин Бан, — сухо, с лёгким кивком произносит она. Ни тени симпатии. Ни грамма лишнего. Словно из учебника по этикету для политиков времён холодной войны. И разворачивается, окончательно покидая нашу приятную компанию. Каблуки отбивают ровный ритм по мраморному полу. Шаги — как выстрелы. Чан не двигается, только взглядом провожает её до самого лифта. Девушка за стойкой ресепшена тоже уловила перемену — по взгляду, по тому, как резко Чан отстранился. Она посмотрела в одну сторону с ним — и явно увидела больше, чем хотела. На лице отразилось то ли удивление, то ли испуг. Может, она впервые поняла, что была только декорацией. Я лениво засовываю руки в карманы и киваю Чану в знак приветствия: — Привет, наследник. Надеюсь, ты не скучал без моего ослепительного присутствия весь день? Он бросает на меня короткий взгляд, но уголок его рта чуть дёргается, показывая рвущуюся наружу улыбку. — Где тебя носило? — спрашивает он, сверяя мой вид с чем-то, что, вероятно, считал нормой. — Мы с Джиу были в мастерской у Хёнджина. Планировали аукцион. Хенджин её рисовал, кстати, — небрежно бросаю я и, конечно же, не упускаю возможности добавить: — Ты бы видел, как он любовно держал кисть. Как будто не холст перед ним, а полное собрание сочинений Моне в одном теле. Чан закатывает глаза, почти беззвучно цокая. Я замечаю, как его взгляд на секунду мечется в сторону лифта — туда, где Джиу уже нет, и поджимаются губы. Я делаю шаг ближе, сбрасывая дежурную насмешку. Но внутри бурлит тяжёлое, гулкое чувство. То ли предчувствие, то ли просто раздражение, которое я не могу отогнать с самого утра, с тех пор как увидел взгляд Чонина на Джиу в мастерской. Стоит ли говорить Чану? Не факт, что он отреагирует спокойно. Не факт, что он вообще должен это знать. Но… Я внимательно смотрел на Джиу, когда она вышла из мастерской. И госпожа была не просто встревоженная — напряжённая до самых корней. Она отказалась жаловаться господину Паку, который обязательно бы её защитил. Но это-то и пугает. За её отношениями с Чонином явно кроется нечто более опасное, чем просто ревность сына к молоденькой жене. И я решаюсь сказать. Как бы между делом, как бы совершенно невзначай. Но я точно знаю, что Чана это заинтересует. — Кстати… Сегодня господин JYP отправлял в мастерскую Чонина. Бан Чан хлопает глазами, словно пытается обработать только что сказанное: — Чонина? — Ага, — киваю я. — Забирал бумаги по благотворительному фонду. Господин Бан пожимает плечами: — Я думаю, что отец пытается втянуть его в дела маленькими шагами. Даёт ему мелкие поручения, чтобы приучать к делу. Я хмыкаю и, хоть и колеблясь, но всё же говорю: — Ну, скажем так… Он там успел навести шуму. Джиу осталась напряжённой из-за его действий. Но господину Паку докладывать отказалась. Я не продолжаю. Не потому, что боюсь сказать. Просто… я сам не до конца понимаю, что именно мне не понравилось. Но что-то было не так. В глазах Джиу мелькнуло то выражение, которое я не видел с тех пор, как она только появилась в доме — смесь сдержанного страха и тщательно скрытого раздражения. А потом она сделала вид, что всё в порядке. Чан напрягается. Видно по тому, как он чуть выпрямляется, как челюсть становится твёрже. Ясно: если бы мог — уже шёл бы туда выяснять, что произошло. Я не говорю ему, что внутри у меня тоже скребётся. Что есть в Чонине эта странная... вязкая угроза, которую я раньше списывал на подростковую агрессию. А теперь она словно набирает вес. Но я молчу. Хотя самому себе и признался: что-то не так. Джиу рядом с Чонином будто бы замирает. И это тревожнее любого спора между ними. Ох, знал бы я тогда, во что это обернётся… сказал бы Чану о своих подозрениях раньше. Гораздо раньше.