Глава Вторая, в которой кто-то бьёт по правилам, а кто-то — по чувствам

Как я уже замечал ранее, жизнь — материя весьма сложная и многогранная. И главных героев на нашей сцене немало, а я, увы, не вездесущ (хотя хотелось бы). Но быть в двух местах одновременно — удел магов, а я лишь консильери и должен быть как можно ближе к господину Паку или — как можно дальше, но по его просьбе. Пока Ян Чонин приторно-радостным тоном приветствовал своего брата и персонал отеля, которым когда-то заведовала его покойная мать, я, немного нервничая, поднимался на служебном лифте прямиком в кабинет своего босса. Я очень надеюсь, что сегодня господин JYP в настроении выслушать новую порцию наверняка неприятных слов своего сына.

***

Джиу и Чан едут в лифте молча. Как только они оказываются наедине — молчание становится их верным спутником. Это на людях оба просто обожают поливать друг друга сарказмом, но когда любые зрители исчезают — вязкая тишина, лишь она сопровождает их большую часть времени вместе. Джиу косится на табло со сменяющими друг друга цифрами этажей, Чан — на неё. Небрежно собранный конский хвост оголяет длинную шею, от которой взгляд оторвать молодой наследник просто не в силах. Чувствуя на себе чужие глаза, девушка резко оборачивается. Бан Чан не успевает вовремя среагировать, как и всегда с ней. — Чего? — прилетает ему грубый вопрос. Вот такая Джиу настоящая с ним. Без напускной вежливости, без этого соблазнительного ехидства. Прямая, словно стрела самого изящного лука, да и словами бьёт в яблочко, будто мишень для неё — огромная клякса. — Ничего, — Чан отворачивается, начиная прожигать взглядом двери лифта. Шестой этаж, седьмой этаж, восьмой… По его расчётам ехать примерно полминуты. А потом они разбредутся по раздевалкам, и на тренировке уже не будет этих неловких разговоров, неловких моментов, и, главное, — он не будет замечать этой длинной шеи, так и манящей охватить её рукой сзади и притянуть жену отца для поцелуя. Джиу тоже предпочитает не продолжать беседу на счастье господина Бана. Она сможет показать всё своё недовольство на ринге. Желательно путём удара кулака в его челюсть.

***

— Мы должны представить сегодня твой план. Голос Сынмина ровный, каждое движение отточено будто заранее. Но Минджи знает — он волнуется. И видит юная госпожа это по тому, как он поправляет свои волосы: Сынмин пятернёй залезает в укладку и подушечками пальцев надавливает, когда проводит вверх. Ей этот жест с семнадцати лет знаком. Совет директоров – всегда неприятное событие. Но особенно, когда Сынмин приходит туда с новым предложением. Это было трижды. Все разы старики отвергали идеи. Но сегодня… сегодня они просто не смогут отказаться. План по дроблению отелей и выделению из них прослойки гестхаусов — их с Минджи детище. Они вынашивали и писали его вдвоём днями и ночами. Идея принадлежит именно госпоже О, а Сынмин, имея экономическое образование и управленческие навыки, помог своей невесте довести её до настоящего бизнес-плана. Как можно быстрее отмазавшись от Чонина и оставив его болтать с охраной у ресепшена, они следуют к зоне лифтов, на одном из которых за минуту до прибытия младшего сына уехали Джиу с Чаном. В отличие от них, Сынмин и Минджи наедине весьма разговорчивы. — Ты подготовила графики, которые мы хотели обновить? — нажимая кнопку двадцать первого этажа, спрашивает он. — Да, всё распечатано и размножено на несколько копий, если старые выродки захотят посмотреть их поближе, — ровным тоном отвечает Минджи, прижимая к груди тяжёлую папку. Сынмин ухмыляется. — Старые выродки? — вскидывает брови он, глядя на волнующуюся невесту. — Это что-то новое. Она недовольно косится на парня, цокая языком. — Старое прозвище надоело. — А мне оно больше всех нравилось, — смешок Сынмина тихий и плавный, как он сам. — Совет шизофреников им больше подходит по духу. — Как будет угодно господину, — услужливо тянет Минджи. — Всё распечатано и размножено на несколько копий, если совет шизофреников захочет посмотреть их поближе, — повторяет она фразу. — Улитка, что с твоим настроением? — усмехается Сынмин. — Настолько сильно волнуешься? Щёки Минджи сразу же краснеют, когда она слышит это ненавистное прозвище. Она надувается и хмурится, резко поворачиваясь к жениху. Это вызывает на лице парня лишь очередную ухмылку. Но искреннее желание помочь невесте никуда не пропадает: если Минджи по малейшему движению Сынмина может понять, что тот волнуется, то сам всезнающий господин Ким может сделать то же самое в ответ даже по её неровному дыханию. Он делает шаг в сторону, вставая прямо напротив девушки. Минджи упорно смотрит в пол, предпочитая делать вид, что вовсе не замечает его, и продолжает краснеть. Но Сынмин, годами наученный преодолевать её упорство, с такой же расслабленной ухмылкой цепляет её указательным пальцем за подбородок, поднимая на себя. Госпожа О нервно сглатывает, но в глаза жениху смотрит: не в её стиле не принять вызов. Склонив голову набок, парень говорит: — Всё будет хорошо. А если эти идиоты нас не послушают… — он облизывает нижнюю губу, — в этот раз я надавлю на нужный рычаг. Минджи смотрит прямо в хитро прищуренные глаза Сынмина и не может сдержать уголки губ, ползущие вверх. Она сдержанно улыбается, всё ещё подпираемая его указательным пальцем, и парню кажется, что он не видел улыбки прекрасней. Зависнув на мгновение, он быстро приходит в себя и, проморгавшись, убирает пальцы от лица невесты. Та тоже выпускает одно неловкое покашливание и делает шаг назад. Тихий звонок и мягкая остановка лифта как нельзя вовремя оповещает пару, что двадцать первый этаж ими достигнут. Время идти на собрание Совета.

***

pov: Минхо

Обычно моё утро понедельника с господином Паком начинается с планирования его недели. Я рассказываю, какие задачи у него уже есть, в какие дни назначены встречи и насколько они важны. Господин Пак же слушает меня, а затем добавляет новые дела и свои пожелания. Исходя из этого и составляется расписание. Однако сегодня утро однозначно начнётся не по плану. Я нервно постукиваю носком ботинка и поправляю ворот чёрной рубахи, наблюдая за тем, как цифры этажей слишком медленно сменяются, хотя скорость лифта для персонала почти в полтора раза быстрее обычного. Но такое всегда, если дела касается Ян Чонина. Только этот парень вызывает во мне волнительную тошноту, причем далеко не приятную. Всякий раз, когда Чонин заявляется к отцу вот так без предупреждения, я (как вы уже поняли) испытываю массу противоречивых эмоций. Но Джинён отчего-то с распростёртыми объятиями принимает его у себя. Хотя я бы на его месте не стал. Не подумайте, что у меня к нему предвзятое отношение. Вовсе нет! Разве что, совсем немного, но и оно обоснованно. Чонин постоянно бьёт по правилам. В самом плохом понимании этого слова. Он разрушает выверенный годами порядок действий, кропотливо написанные моим отцом протоколы, позволяющие делать работу не только Джинёна, но и его компании гораздо проще. Он врывается в пространство, будто нож в мягкое масло, и портит всё. Господин Пак при этом лишь с улыбкой наблюдает за каждым новом его крахом. Так и сегодня, когда я быстрым шагом примчался в кабинет своего босса со словами «через пять минут здесь будет ваш сын», он лишь снисходительно посмеялся с улыбкой знающего всё на свете мудрого старца. Джинён не обратил внимания на то, что я не поприветствоал его и поклонился лишь спустя пару мгновений после выпаленных слов о скором прибытии главной беды семьи. — Ли Минхо, — склоняя голову набок, обратился он ко мне, — знаешь, что тебе досталось от отца? Я пожал плечами, пытаясь отдышаться. Слюна в раз стала слишком вязкой, а рот пересох. — Твоя расторопность. Старший Ли тоже постоянно везде успевал, но от этого лишь больше переживал, уставал и старел быстрее, — в голосе Джинёна послышалась печаль. Он действительно любил моего отца. — Ты, Ли Минхо, должен чуть больше расслабляться. После меня тебе придётся переваривать Чана. Я усмехнулся. Я готов переваривать даже тридцать пять стариканов из совета директоров JYP FAM, лишь бы не Чонина. Стук в дверь прерывает нашу беседу. Громкий, уверенный, будто все ему обязаны. С таким же видом в кабинет входит Ян Чонин. Он слегка кривит губу при виде меня. Неприязнь у нас с ним взаимна, но я не подаю вида, ведь в обязанности консильери такое не входит. Зато всё тело моментально напрягается. Я чувствую, как внутри меня замирает сердце в ожидании его первых слов. Именно они определят, что за день будет у господина JYP сегодня. — Отец… — его голос звучит мягко, почти певуче, словно он — самый заботливый сын на свете, а не потенциальный разрушитель всей нашей системы. Я сглатываю. Этот тон означает два пути: либо Йенни хочет попросить денег, потому что серьезно накосячил, либо… Ох, нет, только не это. Возможно Ян Чонин пришёл к Джинёну с новой бредовой идеей, которую тот обязательно, пускай мягко, но отвергент. И дело наверняка кончится скандалом. Я нервно перевожу взгляд на господина Пака. Тот улыбается сыну. Тепло и по-настоящему. Он жестом руки подзывает Чонина ближе, к столу. Парень проходит и останавливается напротив. Я чувствую, как всё его существо источает яд. Ян… Яд… может не зря у него фамилия так созвучна с отравой? Ладно, сейчас не об этом. На лицах обоих улыбка. Семейная идиллия. У меня от неё почему-то сводит в желудке. — Отец… — снова тянет Чонин, — я хотел обговорить с тобой кое-что… Снисходительная улыбка вновь трогает губы господина JYP. — Садись, — кивает он на кресло напротив своего огромного дубового стола. — Что ты придумал на сей раз? Чонин с деловым видом присаживается на указанное отцом место и, закинув ногу на ногу, вздыхает, прежде чем сказать: — Новое ответвление бизнеса. Джинён вскидывает брови. — Какого из? — Которым любит играться Чан, — с нотой сарказма произносит Чонин. Я поджимаю губы. Сами понимаете, трудно сдерживаться, когда на каждое слово хочется вставить десять контраргументов. Чан и играется бизнесом, представляете? За то, насколько много Бан Чан уже сделал в преступной группировке господина, ему можно было бы медаль дать. А Йенни всё завидует старшему, который вообще-то о нём заботится по сей день. «Играется», да уж. — Я заметил, что мы начинаем стагнировать, отец. Я невольно ухмыляюсь, отводя взгляд в сторону. Чонин замечает это и, снова кривя губами, прерывается. — А мы можем поговорить наедине? Джинён вскидывает брови. — Мы и так одни. Неловко покашливая, Йенни презрительно смотрит в мою сторону. Я всё это время стоял позади господина Пака, чуть правее от его стола, прямо напротив Чонина, и спокойно себе облокачивался лопатками о панорамное окно, готовясь наблюдать за очередной глупой попыткой мальца привлечь внимание. И кто его за язык тянул? Скажу честно: любому известно, что консильери… — Консильери всегда находится рядом с господином, — строго отвечает Джинён. — Тебе ли этого не знать? Чонин сглатывает и облизывает пересохшие губы. Снова метнув на меня и мою наверняка ненавидимую им ухмылку злой взгляд, он кротко обращается к отцу: — Извините. Джинён тут же улыбается и снисходительно отвечает: — Всё в порядке. Продолжай. Чонин ещё раз сглатывает, прежде чем сделать это. — Я заметил, что мы начинаем стагнировать: наши конкуренты активно расширяют сферу влияния или подминают под себя новые бизнесы, множась и увеличиваясь в размерах. Если мы не начнём идти в ногу со временем, то медленно, но верно сдадим позиции и ослабнем. Господин JYP опирается локтями о стол и подпирает костяшками пальцев подбородок. Вот такое у него восприятие Йенни с детства: словно тому вечно десять лет и всё, что он скажет, будет глупостью. Признаюсь честно, как бы я ни недолюбливал Чонина, такое отношение ему не нравилось по очевидным и справедливым причинам. Его словно заперли в песочнице, хотя мальчик подрос и игрушки стали уже давно не по возрасту. Но как только он просил что-то более новое или сложное — из-за забора ему выкидывали то же самое, просто другого цвета. Чонин тяжело вздыхает, прежде чем произнести самое запретное для господина Пака слово: — Наркотики. Нам пора вливаться в продажу лекарственных препаратов. Джинён в отвращении двигает плечами. Как только его рот открывается, чтобы отказать сыну, Чонин сбивчиво продолжает: — Я не хочу сделать из нас наркобарыг, ни в коем случае! Я говорю о высшем сегменте, об экспорте и импорте. Я говорю о сотрудничестве с аптечными конгломератами, тем более… — вскидывает брови он, — у нас уже есть связи с одним из крупнейших. Я поджимаю губы. Вот он и добрался до Минджи. Дело в том, что семья О владеет одной из самых крупных и элитных аптечных сетей Кореи. Они имеют невероятное количество связей, самый большой ассортимент препаратов, а ещё самый длинный список разрешений на их дистрибуцию и импорт многих из самых тяжёлых. Всем этим богатством заведует господин О Дживон, по совместительству — отец Минджи. Господин Пак на это лишь тяжело вздыхает. Это немного ослабляет тугой узел нервов внутри меня. То, что Джинёну явно не нравится идея сына — хороший знак. Но другого от мудрого господина я и не ждал. Он знает всё, потому и дожил до таких преклонных для мафиози лет. Чонин неуверенно заканчивает мысль: — Мы не наркодилеры, отец. Мы — менеджеры на современном быстрорастущем сегменте рынка. Очень прибыльном сегменте! — он поднимает указательный палец. — Мы можем быть умнее, аккуратнее и масштабнее. Я мотаю головой от досады. Он действительно это сделал. Ян Чонин действительно предложил нам заниматься наркотиками. Это самое дно. Йенни замечает мою досаду и адресует испепеляющей ненавистью взгляд. Но неожиданно для нас обоих в просторном кабинете господина Пака раздаётся его бархатистый смех. Мы оба с удивлением смотрим на Джинёна. — Ты у меня один такой… — тянет он. — Всегда с самыми безумными и дерзкими предложениями. Всегда уверенный в непременном успехе. Чонин усмехается. Слишком милая ямочка для его мерзкого характера проявляется на щеке. Джинён всегда обожал щипать его за щёки, всегда любил эту самую ямочку. Она оказывала на него чудотворный эффект. Но только не в этот раз. — Ты говоришь красиво, очень даже убедительно, — покручивая ручку между пальцев, продолжает он. — Только я тебе вот что скажу: мы не продаём смерть и зависимость. Мы продаём безопасность, — господин JYP склоняет голову, — мы продаём комфорт, когда дело идёт об отелях и… — театральная пауза повисает в воздухе, пока я с трепетом ожидаю концовки, — мы продаём власть. Но не смерть. Чонин поджимает губы. Отказы отца всегда даются ему с трудом. Но он никогда не отступает с первого раза. Уж я-то знаю. — Посуди сам, — парень подаётся вперёд, наклоняясь над столом, — со связями Минджи-нуны мы бы в два счёта перекрыли поставки даже самых крупных конкурентов, смогли бы быстро укорениться на рынке и укрепить группировки в каждом районе Сеула! По абсолютному отсутствию каких-либо телодвижений сидящего ко мне спиной господина Пака я понимаю, что он медленно начинает раздражаться. Но Чонин пользуется молчанием отца, продолжая: — Отец, ты старой школы, и я это уважаю. Но если ты хочешь, чтобы твоё имя звучало и в следующем поколении, тебе придётся довериться тем, кто живёт в этом. — Ян Чонин… — к моему удивлению тон голоса Джинёна вовсе не раздражённо-поучительный. Он мягкий и отцовский. — Если бы я не доверял тебе, то не было бы ноги твоей на пороге моего кабинета без приглашения и очереди. Чонин сжимает челюсть и сглатывает, выпрямляясь. Я едва сдерживаю улыбку. Это настолько в стиле господина JYP: одной фразой дать понять, где твоё место. Джинён тоже выпрямляется в кресле и складывает руки на столе в замок. — Доверие — это не индульгенция. Я знаю, какой ты, Чонин, — теперь в голосе директора слышны стальные нотки. — Ты умён, ты проворен и не боишься рисковать. Но вместе с тем ты слишком жесток, слишком эмоционален и, главное, — ты слишком торопишься. — Я тороплюсь, потому что хочу тебе помочь. Чтобы ты мог уйти красиво, когда придёт время. Вот оно. Я чувствую это в его голосе. Я чувствую это в том, каким вязким становится воздух вокруг. Настал момент, когда Йенни перешёл черту. Даже для господина JYP. Эта тонкая грань между любовью и расчётом, где большая часть нутра Чонина находилась на второй стороне. И с каждым годом я всё больше убеждался, что эта зыбкая линия стирается, уничтожая любовь. Решая не переходить к части, где Чонин начинает скандал, господин Пак успокаивающим тоном отвечает: — Хватит на сегодня. Обдумай своё предложение лучше и взгляни на него со стороны минусов для нашего бизнеса. И, самое главное, — он делает паузу, до конца забирая внимание Чонина на себя. Моё у него уже давно в бессрочном пользовании, — держи в голове, что мы в случае наших «теневых вопросов» не на рынке. У нас — империя. Это в бизнесе — рынок. К моему удивлению, Чонин на эту поучительную тираду Джинёна лишь покорно склоняет голову. — Я понял вас, отец, — смиренно отвечает он, — и я учту каждое замечание, чтобы отработать идею и вернуться с чем-то, что обязательно покорит Вас. Когда он встаёт и кланяется господину Паку на прощание, то и мне напоследок успевает бросить гневный взгляд. Я лишь склоняю шею, довольствуясь тем, что он выйдет за дверь, а я останусь со своим господином. Никому не позволено выгонять консильери, кроме его босса. А мой босс никогда этого не делает. Как только дверь за парнем закрывается, я обхожу Джинёна, становясь напротив стола: прямо там, где сидел Чонин, упираясь ладонями в спинку стула. — Господин Пак… — выдыхаю я, собираясь начать аналитическую тираду о том, насколько ужасна идея Чонина, как сильно бы он её не изменил. — Я не собираюсь внедрять в наш бизнес наркотики, — улыбаясь сам себе, отвечает мне босс. Он снова берет ручку со стола и склоняет голову над документами. — Ни в каком виде. Можешь не переживать. — Но господин Ян, — продолжаю я попытку закончить мысль, — он вряд ли просто так отступит. Он точно вернётся с новым планом для вас. Джинён фыркает, переворачивая страницу документа. — А я снова отвечу ему, что наркотики — удел рыночных крыс, а не правителей империй. Будто чувствуя мои сомнения, он поднимает голову, заглядывая прямо в глаза: — Ли Минхо, не переживай. Он ничего не сделает самостоятельно. Уж пока я жив — никаких наркотиков в JYP не будет. Да и после сложения полномочий я хочу оставить Бан Чана. Он точно не допустит подобного. Я киваю. Чан действительно пошёл прямиком в господина Пака, будто родной. — А о Йенни не переживай, — возвращаясь к чтению бумаг, бросает он небрежно, — всё закончится как и обычно: он перебесится и переключится на что-то другое. Я кивнул. И всё равно не поверил.

***

Стол в зале собраний Совета директоров идеально вылизан: его стеклянная поверхность отражает небо за панорамными окнами отеля JYP FAM. С безграничным спокойствием всю идеальность гладкой столешницы марают пальцами девять рассаживающихся по кожаным стульям стариков. Сытые и довольные, они пришли на это собрание с одной заранее оговорённой целью: отказать Ким Сынмину в предлагаемой идее. Не важно какой. Не важно как. Отказать. Почему? Потому что всё, что он предлагает — слишком дерзко, рискованно, неправильно и необдуманно. И путного в его планах быть ничего не может. Старики давно живут в ритме, где всё решается до того, как кто-то откроет рот. Сынмин никогда не был частью всего этого. Но господин JYP безжалостно туда его закинул. Кровь слишком молодая, голос слишком уверенный, а идеи и вовсе — грандиозные. Совет уверен: компании это не нужно. Сеть отелей прекрасно живёт, воны льются рекой, а «крыша» в виде незаконного подспорья даёт широкий спектр действий по уничтожению конкурентов. К чему стараться, если всё и так замечательно? Но запиханный им всем уже по глотки ненавистным из-за этого господином Паком мальчишка всякий раз созывает этих статусных мужчин на какие-то планёрки. Там он вечно что-то предлагает сделать, изменить или добавить. Но это всегда грубо, бесполезно и слишком рискованно. Отказ. Отказ. Отказ. Когда Ким Сынмин входит, в зале на мгновение становится тише. Минджи следует за ним, аккуратно прикрывая за собой дверь. Её шаги мягкие, незаметные, но каждый мужчина в зале точно знает, что это именно она. Та самая. Помощница. Девчонка, что слишком много знает и слишком редко говорит. Они не подают виду, но от взгляда одного из директоров по её спине веет чем-то мерзко-заносчивым. Пренебрежение, приправленное тонким слоем «доброжелательности». Сынмин раскладывает бумаги. Его движения выверенные, точные — почти нарочито плавные. На лице всё та же ледяная маска, которой он овладел за годы светских обедов и бесконечных совещаний с вечно недовольными стариками. Нельзя показать ни одной заминки. И всё же, прежде чем начать, он на долю секунды поворачивает голову. Не резко — лишь делает вид, будто взгляд скользнул в сторону, на помощницу. Минджи сидит чуть позади него словно в тени. Места за основным столом, да и перед ним, для неё нет. Но юная госпожа и не пытается обратить на себя внимание: не поправляет волосы, не улыбается. Спина ровная, взгляд острый, губы поджаты. Она встречает его незаметный взгляд прямо и твёрдо. Не как подчинённая. Не как просто помощница. Сынмин смотрит на неё чуть дольше, чем следовало бы. Там, в её глазах, в отличие от девятерых мерзких стариков, которые видят в молодой девушке лишь прислугу и по совместительству кусок мяса для утех, он видит тишину, на которую можно опереться. Ту спокойную уверенность, которой в нём самом сейчас немного не хватает. В самые нужные моменты Минджи умеет говорить без слов. Она не кивает, не машет рукой — она просто есть. И этого достаточно. Он моргает и вновь поворачивается к столу. Лёгкое напряжение в плечах исчезает. Всё остальное — дело техники. В этот же момент Минджи, не отводя взгляда от спины своего жениха, медленно опускает руку на колени, сжимая пальцы. Она не может говорить за него. Не может встать рядом. Но может — быть рядом. И он это знает. Но один вопрос продолжает глухо зудеть под безупречной прической, туго стянутой гелем и лаком: сколько ещё Ким Сынмин будет с ней вот так — формально, почти равнодушно, почти? Они не ходят на свидания, хотя и жених с невестой, не ночуют вместе и не спят. Он никогда не позволяет себе лишнего, не даёт надежд. Но она знает каждый изгиб его напряжённого профиля в подобных залах, знает, как он сдерживает раздражение, когда его перебивают. И как чуть замедляет шаг на выходе — будто ждёт её. Их история никогда не была про выбор. Их свадьба никогда не была обоим желанной. Только вот уже год как Ким Сынмин не хочет этой свадьбы, а О Минджи не знает, каково это будет — жить с любимым, но в ответ любимой не быть. И именно это пугает её сейчас гораздо больше девятерых стариканов в конференц-зале. Сынмин решает не тянуть: — Проект создания выделенной сети гестхаусов базируется на изменении потребительского поведения, — начинает он, раскладывая планшет и тонкую папку с презентацией. — Согласно аналитике за последние два года, мы фиксируем устойчивый рост краткосрочных поездок в Корею, преимущественно среди аудитории в возрасте от 20 до 35 лет. Это мобильные, digital-first потребители, ориентированные на гибкий формат размещения — не люкс, но чисто, удобно и с индивидуальностью. Наш текущий премиальный продукт этот сегмент не покрывает. Он говорит чётко, без запинок. Даже слишком — как человек, давно выучивший язык тех, кто не желает его слушать. — Согласно исследованию, проведённому нашей командой, в том числе с привлечением внешних аналитиков, — продолжает Сынмин, — мы теряем молодую аудиторию. До 18% рынка могут быть поглощены конкурентами — SM, YG, даже BigHit уже суетятся, судя по слухам. Разделение бренда позволит сохранить статус-кво JYP FAM как люксового направления, но при этом запустить суббренд с гибкой стратегией — быстрая масштабируемость, региональное покрытие. Он приводит в пример бесконечное множество статистик, рейтингов и показывает вылизанные презентационные картинки. Но в конце своей речи слышит лишь… — Гестхаусы? — со скрипом проговаривает господин Чон Гюван, медленно поднимая бровь. Вопрос звучит как диагноз. — Вы предлагаете нам превратиться в ночлежки? Ну конечно. Что же ещё. — Я предлагаю создать суббренд, — спокойно повторяет Сынмин. — Мы не будем девальвировать JYP. Мы наоборот расширим модель. JYP Lodge — условное рабочее название. Мы протестировали фокус-группы в Пусане и Тэджоне. Отзывы позитивные, стоимость запуска на 40% ниже традиционного формата. Окупаемость — до 3 лет. Мы с Минджи рассчитали все риски, включая налоговые регуляции и коммунальные коэффициенты основных регионов. Он поворачивается к девушке, и она на мгновение поднимает глаза от папки. Их взгляды скрещиваются. Она еле заметно сглатывает и напрягает плечи. — Минджи считала? — с ленцой переспросил кто-то с конца стола с холодной усмешкой. — Женщина, берущаяся за большую экономику или юриспруденцию — это как повар, лечащий аппендицит. Лучше перепроверить. Дважды. Тихий одобрительный гул в перемешку со смешками разносится по столу совещаний. Минджи смыкает челюсть. Она проводила юридический анализ без перерыва неделю, а Сынмин вслед за ней высчитывал в таблицах финансовые издержки. Перепроверить дважды? А дважды отрезать себе языки эти уроды не хотят? — Мы считали вместе, — всё ещё спокойно отвечает Сынмин. Он не повышает голос, но за его интонацией — твёрдость камня. — Её часть — нормативно-правовая база, моя — аудит финансовой устойчивости. О Минджи — выпускница университета Ихва по юриспруденции, с фокусом на корпоративное право. Её специализация более чем подходит. Если есть какие-то более конкретные вопросы — я готов ответить. — Нам не нужны юристы, чтобы проверять числа и налоговые бумажки для каких-то ночлежек, — отзывается наконец Тавада, его губы складываются в подобие усмешки, что больше тянет на оскал. — Нам нужны решения, которые не позорят бренд JYP FAM. — Позор — это упустить рынок, — отрезает Сынмин ледяным тоном. — Позор — это упорствовать в архаике и боязни всего нового, прикрываясь традициями, когда конкуренты бегут вперёд. Это не просто гестхаусы. Это адаптация. Иначе нас рано или поздно просто вытеснят. И, честно говоря, это не амбиции — это прагматика. — У тебя слишком острый язык для мальчика, который ещё не встал на место своего отца, — отвечает господин Тавада, небрежно кидая планшет на стеклянный стол, начинающий неприятно звенеть. — А ещё слишком мягкое и одураченное юношеское сердце, раз ты решил, что женщин здесь можно называть «стратегическими помощниками». Ты здесь хотя бы одну за всю историю видел? — Синдзи разводит руками. — Открою секрет: их никогда и не было. Минджи и бровью не ведёт. Но в том, как её ногти чуть вжимаются в край папки, становится ясно, что для «прислуги» очень уж хорошо она понимает, о чём идёт речь. Она давно уже как мантру выучила терпение — в его худшей форме. — Она выполняет свою работу, — чеканит Сынмин. — С абсолютной точностью. Её вклад в проект не вспомогательный, он систематический и основополагающий. Вы не можете отклонить предложение лишь потому, что идея новой прослойки гостиниц кажется вам недостаточно престижной и потому что изобретена она женщиной. Я настаиваю на полном его рассмотрении. В зале воцаряется молчание — вязкое, неприятное, с оттенком надвигающейся грозы. Это молчание не из тех, где героям оказывают почтение, оно означает лишь пренебрежение. Насмешку. Желание дождаться, пока «мальчик наиграется». Сынмин не отводит взгляда. Он смотрит прямо на Таваду — главу Совета, патриарха с улыбкой мандарина, который держит в кулаке не бизнес, а свои устаревшие убеждения и комплексы. Тавада сцепляет пальцы в замок, кладя руки на стол. Его голос всё ещё мягкий, почти ленивый. Как у человека, который знает: для победы достаточно просто не торопиться и смаковать своё преимущество. — Ты часто говоришь «я настаиваю», Ким Сынмин. Только вот одна проблема: совет — это не ты. И решений принимать тебе не случится еще ох как долго… Старик сглатывает вязкую слюну и переводит взгляд на Минджи, хищно облизывая нижнюю губу. — Ради молодой любви юноши творят глупости, я понимаю… — с ностальгией тянет он, — но твои глупости несоразмерны стоимости за эту девушку, хоть она и дорогой породы. Минджи не смотрит ни на одного из них. Она старается заполнить сознание только цифрами в отчёте перед собой. Но каждый её вдох — контролируемый, размеренный — выдаёт сдерживаемое напряжение. Это повторяется снова: как только на собраниях речь заходит о женщинах-менеджерах высшего звена — начинаются издёвки. И она, как обычно, их центр. Но несколько месяцев назад О Минджи поклялась: раз она не в силах выбрать себе даже мужа,то при любой возможности она будет в состоянии превратить каждый день жизни любого из пытающихся сожрать её на верхних этажах JYP FAM мудака в ад. Так, как умеет: своей гордостью, своим острым умом и подвешенным языком. Синдзи Тавада снова обращает взгляд на ровно стоящего перед овальным столом Сынмина. — Сильное предложение. По цифрам. По подаче. По уверенности. Но оно не укладывается в саму суть JYP FAM. Мы не строим временные убежища и бомжатские ночлежки, — при этих словах по конференц-залу снова разносятся несколько смешков. — Мы создаём образ жизни. Нас уважают за статус, а не за гибкость. И, позволь, мой дорогой юноша, пока ты учишься говорить с Советом, не мешай ему быть Советом. — Совет — не музей, — жёстко, но без повышения голоса отвечает Сынмин. — Он не должен вечно хранить пыльную модель успеха. Мы не в 80-х. Рынок агрессивен. Иначе мы просто дождёмся момента, когда конкуренты выкупят не только наш сегмент, но и наш авторитет. — Агрессия — оружие незрелых, — бросает Тавада, будто решение уже принято. — Мы действуем иначе. Мы сохраняем силу. Плавно. Осторожно. С достоинством. Он выдерживает паузу, откидывается в кресле, сцепив пальцы на животе, как на пьедестале, и осматривает оставшихся членов Совета. По глазам каждого ясно: вердикт есть, и он единогласен. — Предложение отклонено. Мы не продаёмся рынку, Сынмин. Мы его формируем. Ты молод, мальчик мой. Но ты обязательно научишься. Сынмин скользит взглядом по лицам за столом: безликие, уставшие, самодовольные. Он знал и без того — в этом зале никто его и не собирался слушать. Им нужен был ритуал издевательств и унижений. И они его провели. Минджи встаёт одновременно с его разворотом. Она делает маленький жест протеста: не кланяется при выходе, точно таким же бесстрастным взглядом, что и Сынмин, обводя стариков. Ноздри Синдзи Тавады раздуваются от её непослушания. Пара выходит из конференц-зала. Воздух кажется гораздо легче, чем там, среди ненавистного Совета. Минджи не смотрит на Сынмина, просто идёт чуть впереди, упрямо сжав губы. Плечи прямые, шаг быстрый. Всё как обычно, но… Ким Сынмин понимает, скольких усилий стоит ей это «как обычно». Так что он в своей нарочито шутливой манере спрашивает невесту, когда догоняет: — Поедим кацу-карри на обед? Минджи не поворачивает головы. Отвечает быстро и сдержанно: — Я слишком устала от японской кухни. Слишком много приправ и соуса сверху. Хочется чего-то без этого мерзкого привкуса. И он понимает: его невеста вовсе не про еду говорит. А на обед он поведёт Минджи в её любимое домашнее кафе тётушки Мин. Накормит, заставит расслабиться и вернёт в прежнее состояние вечно язвящей улитки, которую так любит.

***

Мат под ногами пружинит от чётких шагов, удары глухо отдаются среди просторных стен. Воздух в зале тяжёлый: смесь дезодорантов, злости и чего-то ещё, что оба участника поединка не готовы признать. Напряжение между ними — физическое. Почти интимное. Джиу дышит неровно, но стоит на ногах крепко. Она двигается резко, чётко и живо. Если бы Чан не был настолько гордым, он бы точно сказал ей, что она — лучшая его ученица из всех, кого он мало-мальски тренировал. Госпожа Хан сосредоточенно сжимает губы, но щурит глаза как самая настоящая хищница. У Чана он этого дыхание спирает. Пряди волос из длинного хвоста прилипают к шее. Напрасно он думал, что не будет обращать на неё внимание. Но долгие годы лжи и работы в преступной среде научили его не подавать вида. Бан Чан двигается слишком вальяжно для человека, способного убить одним ударом. Он кружит вокруг Джиу неторопливо, с нескрываемым удовольствием оценивая, насколько она вымоталась за тренировку. Будто знает, что уже победил. Дело в одной минуте. — Сосредоточься, госпожа Хан, — обнажая дерзкой ухмылкой ровные зубы, тянет он. — Я сосредоточена, — сквозь тяжелое дыхание отвечает девушка, — на том, как бы не свернуть тебе шею ненароком. Чан фыркает. Она всегда дерзит. Но выигрывает всегда он один. — Ты слишком много думаешь, — бросает Чан, в его голосе сквозит холодная издёвка. — А ты слишком самодоволен, — парирует она, уклоняясь от его выпада и резко разворачиваясь, чтобы оказаться за мужской спиной. Но Чан с меткостью снайпера ловит момент, когда её опора смещается, и резко перехватывает девичье запястье. Рывок — и она снова перед ним. Он не даёт госпоже Хан ни секунды на восстановление баланса, резким движением рванув её руку вверх и одновременно шагнув вперёд корпусом. Он подсекает ногу Джиу. Она теряет равновесие, и спина с глухим звуком ударяется об упругий мат. Чан наваливается всем телом, прижимая её к полу. Колено вжимается в девичье бедро, зажимая таз, а левая рука быстро фиксирует запястья у головы. Бан Чан не сдерживается, — каждое движение требовательное, властное. Джиу дёргается, выгибаясь под ним, как дикая кошка, но он лишь крепче прижимает её к мату. Они молча смотрят друг другу в глаза ещё несколько секунд. Лишь тяжелое дыхание наполняет спортивный зал. Чан впервые позволяет себе задержать взгляд на лице девушки настолько близко. Их разделяет всего сантиметров десять, но этого хватает, чтобы маска самонадеянности, вечно перед ней натянутая, на секунду дрогнула. И Джиу это замечает. Теперь ухмылка, окрашивающая лицо Бан Чана, принадлежит ей. — Что? — вдруг слишком резко спрашивает он. Джиу лишь продолжает победно ухмыляться, хотя повалил на пол её он. И Чана это лишь больше раздражает. — Оцениваю поведение родственников в стрессовых ситуациях, — наконец отвечает она. Чан вскидывает брови. — Даже не знаю, — сильнее сжимая её запястья, цедит он, — меня больше бесит, когда ты говоришь, что я из-за тебя в стрессе, или когда причисляешь себя к нашей семье? Джиу облизывает нижнюю губу. Глаза Криса невольно следят за кончиком её языка. Он сглатывает. — Ужасно, да? — вскидывает брови девушка. — Что я чувствую себя как дома? — Ужасно лишь то, как упорно ты это пытаешься показать. Чан склоняется ниже к её лицу. От этого перестаёт дышать уже сама Джиу. Он усмехается. Сухо, без тени веселья или задора. Губы Джиу обдаёт горячим шёпотом: — Но прекрасно в этом всём то, что провести ты можешь далеко не всех. Я знаю, кто ты есть на самом деле. И тут же Крис чувствует, как всё девичье тело под ним напрягается. Джиу сводит брови, явно недовольная его словами. — Кто же я по-твоему? — таким же горячим воздухом она обдаёт его лицо в ответ. Чан не медлит. — Бывшая эскортница, охмурившая престарелого босса мафии. Вот какова твоя истинная роль в этой семье. После этих слов ему приходится сильнее схватить Джиу за запястья и больше надавить на бедро, ведь она резко изгибается, пытаясь вырваться. Вырваться от его хватки, от его взгляда, от его слов. Но он не даёт, наоборот лишь сильнее прижимает Джиу к татами и разглядывает её пылающие гневом щёки, довольно скалясь. Госпожа Хан перестаёт брыкаться, но не пререкаться. Она поднимает затылок с пола, почти сталкиваясь с Бан Чаном лбами и так же тихо чеканит в ответ: — Я жена господина Пака. Часть вашей семьи. И весьма важная, — с каждой её новой фразой взгляд Чана становится всё более злым. — Вот моя роль здесь. А твоя, — девушка умудряется склонить голову, ехидно прищурившись, — твоя роль — смириться с этим. Бан Чан, взрослый и умный парень, наследник преступной империи JYP, вечно играющий роль лидера и столпа, на который с лёгкостью можно опереться, под натиском ядовитых слов Хан Джиу едва сдерживает накативший гнев. И вместе с гневом он едва сдерживает невыносимое желание поцеловать её губы, забраться пальцами в чёрные густые волосы и распустить хвост, чтобы услышать тихий стон. Пересилив себя, он убирает колено с бедра Джиу и отцепляет руки от её запястий, отстраняясь. — Тренировка окончена, — вставая, сухо бросает он. Джиу грузно выдыхает, чувствуя приятную прохладу от освободившего её громадного тела парня. Бан Чан смотрит на неё сверху вниз, разрываясь между выбором подавать ли руку молодой госпоже или нет. Но внутренние метания прерываются самой Джиу, которая сначала поднимается на локтях, продолжая пилить его взглядом, а затем, оттолкнувшись ладонями, вскакивает как ни в чем не бывало. — Надеюсь, тебе стало легче, — потирая запястье от следов цепкой хватки Чана, слишком спокойно произносит она. Снова надела маску. Снова вся такая умная и непроницаемая. Бан Чан кривит губы. Он хочет съязвить, но смотрит на то, как Джиу морщится от боли, продолжая тереть руку, и почему-то не может пересилить порыва подойти к ней, чтобы взглянуть. Он молча берёт девичью руку, притягивая к себе. Она не сопротивляется, но головы не поднимает. На запястье действительно красный след от его цепкой хватки. Чан цокает. — Надо было сказать, — глядя исподлобья на поджимающую губы Джиу, шепчет он. — В мои обязанности входит тренировать тебя, а не калечить. — Одно другому у тебя не мешает, — усмехается девушка, пытаясь аккуратно выдернуть ладонь. Чан не даёт. Сжимает крепче. Карие глаза продолжают пожирать её румяное лицо. — Я не должен был, извини, — выдыхает он, отпуская наконец руку Джиу. Она, прижимая её к груди, спрашивает: — Не должен был что из произошедшего? Двусмысленно. Колко. В глазах Криса снова видны искорки гнева. Нашла за что зацепиться. Чан задерживает взгляд на её лице. Что-то в ней раздражает его до скрежета зубов. Этот надменный тон. Этот холодный вызов. Эта вечная маска «ничего не чувствую, ничего не скажу». Он хмыкает, едва заметно качая головой. — Забавно. А я думал, тебе как раз нравится, когда больно, — отвечает он, почти лениво. Но взгляд — цепкий, внимательный. Джиу сжимает челюсть. В эту же секунду Бан Чан понимает, что зашёл дальше положенного. Он чувствует укол вины, но вместе с ним и вспышку интереса: он докопался. Докопался до чего-то, что волнует вечно ледяную госпожу Хан. В глазах Джиу мелькает гнев, удивление от вскользь брошенной фразы и то, что Чан сможет различить среди сотен других эмоций: боль. — Мне нравится, когда люди не прячут страх под гневом, — ответ Джиу чёткий, обжигающе холодный, как и взгляд. Чан фыркает. Она снова его задела. — Ты можешь не говорить вслух, — вскидывает голову он, делая вид, что разгадал её, — я всё равно тебя слышу. Джиу делает шаг навстречу, опять приближаясь к нему опасно близко. В который раз за последние пять минут. Она запрокидывает голову, заглядывая в лицо Бан Чана, и сладко тянет очередной ответ, за который он возненавидит её и влюбится ещё сильнее: — Тебе так приятно прислушиваться к моему молчанию, потому что лишь так ты можешь выдумать ответы на вопросы, которые не в силах задать. Она обходит его и направляется к выходу из зала. Лёгкая походка сопровождается тяжёлым взглядом, провожающим её до двери. — Увидимся на обеде, родственник, — придерживая за собой дверь, с дерзкой улыбкой говорит напоследок Джиу. Чан не может вдохнуть, пока дверь закрывается. Он, как обычно, повалил её на лопатки и оказался сильнее. Но, как обычно, проиграл.

***

pov: Минхо

Я выхожу из кабинета господина Пака и закрываю за собой дверь с тем уважением, которое обычно оставляют для мертвецов или живых легенд. В его случае — это почти одно и то же. Мне нужно забрать важные документы в лобби отеля, потому что другим я это доверять не хочу. А еще иногда у меня просто возникает непреодолимое желание хотя бы немного прогуляться в тишине, не думая ни о чём. И вот такие маленькие «вылазки» на территории отеля — то, что доктор прописал (если бы я к нему ходил). У меня есть ровно тридцать этажей, чтобы не думать ни о чем важном, пока лифт спускается вниз. Меня сопровождает лишь его плавное скольжение и гулкий звук. Но вот незадача. На двадцать шестом он резко останавливается, и внутрь заходят Чан с Джиу. Оба уже переоделись после тренировки, но по румяным щекам и едва влажным волосам я вижу — минут пятнадцать назад они ещё били друг друга по ребрам. Или по душам. Там у них границы стерты. Она молчит. Он — тоже. У Чана подбородок напряжён, но удивление во мне вызывает госпожа Хан: у неё какой-то слишком грустный взгляд в пол, хотя плечи не опущены. Выдержка у жены господина Пака всегда что надо. А напряжение между ней и Бан Чаном хоть и молчаливое, но смертоносное. Мы молча кивками головы здороваемся друг с другом. Джиу ни слова не произносит, хотя обычно обожает при мне подкалывать Чана. Что-то у них явно случилось, причем такое, отчего я впервые могу видеть настолько явную грусть в глазах госпожи. Так что я решаю не отвлекать ни её, ни не менее хмурого Чана разговорами и, сохранив спокойствие и нервы всех присутствующих в целости, добраться до первого этажа. Как вдруг… На двадцать первом двери снова открываются. Что бы вы думали? Минджи заходит первой — губы поджаты, глаза — в упор в табло над дверью. Сынмин чуть позади, напряжён, но держится к ней ближе, чем обычно. Опять я лишь киваю головой. Видимо, совет с Директорами прошёл плохо. Впрочем, как и ожидалось. Злость госпожи О сдержанная, выученная, прямо как спокойствие Сынмина. Они оба выглядят так, будто их только что вытащили из заседания, где в них бросались вилками. Что, вероятно, не слишком далеко от истины. И вот мы стоим вчетвером. Я наблюдаю, насколько позволяет обзор. Это, как вы уже наверняка поняли, моё любимое занятие. Две пары. Две до абсурда разных вселенных. Одна — горячая, с оголёнными нервами и непонятными, но явно запретными чувствами, вечно застревающими где-то между «уйди» и «останься». Другая — холодная, выверенная, собранная из взаимных уважений, сдержанных взглядов и прикосновений, которых никогда не будет. Или будут. Если хотя бы после свадьбы они оба найдут силы на взрослый разговор не перед советами стариков, а друг перед другом. Все четверо влюблены. Настолько очевидно, что мне хочется смеяться вслух. Ну и семейка. На первом этаже двери раскрываются, словно кулисы. Я выхожу первым. Кто-то же должен покинуть сцену не влюблённым идиотом.