Часть 4

Pow Ричард : Мы нашли лабораторию случайно. Она пряталась среди развалин, будто змея в куче пепла.Выгоревший фасад не внушал доверия, но внутрь вела работающая система распознавания лиц. Кто-то из нас всё ещё числился в списке "гостей", и это внушало не меньше ужаса, чем разрушенный мир снаружи. Мы разделились. Это было разумно — или, по крайней мере, выглядело так.Сюзанна, Велма и Дафна пошли в восточный корпус.Я, Шегги и Фред — на запад, туда, где система вентиляции всё ещё работала, и в воздухе чувствовался тот химический привкус, который я уже научился узнавать как опасность. Шли мы молча, как будто любое слово могло разбудить что-то дремлющее за стенами. Фред шёл медленно, сжимая плечо — его рана ещё не зажила. Шегги шагал чуть впереди, зажав нож в кулаке, как будто это был не нож, а спасение. Я шёл посередине, чувствуя себя чем-то вроде сэндвича из напряжения, страха и адреналина. Лаборатория была пугающе чистой.На экранах всё ещё мелькали графики, сводки, данные… А потом мы нашли их — документы. Стопки отчётов, логов, схем. Усиленный штамм.Так он назывался. Мутировавшая версия вируса. Не просто заражающая — развращающая. Меняющая не только тела, но и психику. Цель — контроль, не уничтожение.Те, кто это разработал, не хотели истребления. Они хотели послушания. — Это безумие, — прошептал Фред, и в его голосе не было прежней уверенности.— Это — наше будущее, если мы не остановим их, — отозвался я. Шегги молчал, только смотрел на диаграммы. А потом сказал тихо:— И где-то там... они делают ещё хуже. Мы спустились ниже. Вентиляция здесь уже не работала. Было жарко. Тихо. Слишком тихо. Дверь с табличкой «Сектор B7 — изоляция объектов» была заперта, но не надёжно. Велма с Сюзанной уже ждала нас внутри. — Там кто-то есть, — сказала Велма. Её голос был чужим. Сломанным. Мы вошли в полутемную камеру. Внутри — девочка.Маленькая. Худая. Глаза как два омута — темно-зелёные, блестящие. Тёмные волосы, растрёпанные. Оранжевая футболка — грязная, но яркая. На вид лет девять. Она не сказала ни слова. Только посмотрела.И в голове — "Не подходи."Я вздрогнул. Эти слова не были моими. Я слышал их внутри себя. — Она... она читает мысли, — прошептала Велма, потрясённо глядя на девочку. Сюзанна сделала шаг вперёд, медленно, ладони раскрыты. — Мы не навредим тебе. Обещаю. "Вы все лжёте." — Она думает, что мы такие же, как те, кто держал её тут, — сказала Велма. — И она не ошибается. Я смотрел на Йонду. И чувствовал не страх. А вину.За этот мир. За то, что мы позволили ему стать таким. За то, что она — ребёнок — больше не может слышать, говорить или доверять. — Меня зовут Ричард, — сказал я вслух, хотя понимал, что не важно, услышит ли. — Я не герой. И, если честно, я боюсь.Но я клянусь, Йонда, мы тебя не оставим. Никогда. Она смотрела долго.Потом подошла. Взяла меня за пальцы. Маленькая, почти невесомая рука. В голове — "Ты говоришь правду. Но я не прощаю."Я кивнул. — И не надо. Просто... иди с нами. Мы ушли. Забрали всё, что могли: документы, ноутбуки, Йонду.По дороге никто не говорил. Мы ехали молча, будто любое слово могло разбить хрупкое равновесие между тем, что мы увидели, и тем, что нас ждало дальше. Несколько дней спустя Небольшой дом в Неваде Дом был маленький, пыльный. Одна ванная. Кухня, где всё давно не работало.Но он стоял. Он был настоящим. Йонда спала в спальне, бывшей когда-то детской.Сюзанна чинила генератор, вспотев и выругавшись на латыни. Шегги жарил тушёнку на старой походной плитке, пока Велма смотрела на него с лёгкой, почти домашней улыбкой. Я убирал в комнате, открывал окна, проверял шкафы. Мне это нравилось. Было в этом что-то… правильное.Тепло. Велма подошла ко мне с двумя кружками — одна с кофе, другая с водой для Йонды.— Она пока не хочет есть, — сказала она. — Но смотрит. За нами. Всё видит. — У неё глаза как у Сюзанны, — сказал я. — Хищные. Но не злые. Мы молчали. Потом Велма добавила:— Я не знаю, что со мной. Я злюсь. Я люблю. Я хочу, чтобы мир сгорел. И я хочу его спасти. Я посмотрел на неё. И вдруг сказал то, что боялся сказать раньше:— Я думаю, ты уже его спасаешь. Она ничего не ответила. Только пошла к Йонде, села рядом.Сюзанна присела рядом с ней, обняла за плечи. Йонда напряглась, но не убежала. Шегги подошёл к нам, взъерошил мне волосы и сказал:— А ведь мы теперь вроде как семья, да? Я посмотрел на них.На Велму, обнимающую девочку, которая слышит наши мысли.На Сюзанну, сидящую рядом, как будто всю жизнь была здесь. На Шегги — грязного, но такого живого. — Да, — сказал я. — Странная. Поломанная. Но семья. Поздняя ночь. Временное убежище в Неваде. От лица Велмы. Я проснулась от еле уловимого чувства — будто кто-то смотрит на меня. Комната была полутемной, только свет от ночника на кухне пробивался сквозь приоткрытую дверь. Кто-то стоял в дверном проёме. Маленькая фигура. Тихая, почти призрачная. — Йонда?.. — прошептала я, приподнимаясь на локтях. Она не ответила, конечно. Только сделала пару шагов внутрь, босые ноги мягко ступали по старому ковру. Глаза — тёмно-зелёные, блестели в полумраке. Она прижала руки к груди, как будто что-то держала в них. — Ты не могла уснуть? Она кивнула. Затем медленно подошла ближе. В её пальцах был лист бумаги и карандаш. Я подвинулась, давая ей место рядом на кровати. Девочка осторожно села, сунула лист мне в руки. На нём было всего три слова, написанные неровным, детским почерком: "Ты не боишься?" Я подняла глаза. Она смотрела прямо на меня. Печально. Слишком взросло. — Я боюсь, — честно призналась я. — Каждый день. Но не за себя. За всех вас. Йонда взяла бумагу обратно, написала ещё. "Ты слышишь меня внутри?" Я моргнула. Сначала не поняла. А потом ощутила… странное, слабое эхо в своей голове. Мысль. Не моя. (Ты хорошая. Но можешь стать плохой. Все становятся.) Я прижала руку к её плечу. Осторожно, тепло. — Йонда, я не хочу быть плохой. И ты тоже не плохая. Ты — ребёнок, который заслуживает любви. Без боли. Без экспериментов. Она дёрнулась. В глазах вспыхнуло что-то острое — не страх, не злоба. Боль. И память. Она резко встала. Подошла к окну. Я слышала её мысли, как будто они просачивались из стены молчания: (Клара Ли. Холодные руки. Всегда пахнет железом. Говорит: "Теперь ты не ты. Теперь ты — проект.") Я подошла ближе, опустилась рядом, как мама рядом с испуганным ребёнком. Но не тронула её. Только говорила: — Это было. Но сейчас ты здесь. С нами. И никто не тронет тебя. Ни один проект. Никакая Клара Ли. Йонда всё ещё молчала. Но мысль прозвучала в голове снова — хрупкая, как первая капля дождя после засухи: (Ты — мама?..) У меня защемило в груди. Я кивнула, хотя знала — она не увидит. Но почувствует. — Если ты позволишь мне — да. Я буду рядом. Всегда. Она подошла, крепко обняла меня. Я обняла в ответ, медленно, чтобы не спугнуть. И мы стояли так — две сломанные души, нашедшие утешение друг в друге. Немного позже. Та же ночь. На веранде. Дом уже спал. Только сверчки и одинокий койот где-то вдалеке напоминали, что мир снаружи не умер окончательно. Сюзанна стояла на веранде, кутаясь в мою старую куртку. Я подошла, тихо, как кошка. Обняла её сзади. — Всё в порядке? — прошептала я. Она вздрогнула, но не отстранилась. — Йонда приходила? — спросила. Я кивнула, прижавшись щекой к её плечу. — Она… назвала меня мамой. В мыслях. Не вслух. Но я слышала. — И как ты? — Боюсь. Радуюсь. Всё сразу. — Я вздохнула. — Мне кажется, я начинаю чувствовать, как это — быть нужной. Не как учёной. Не как солдату. Просто… как женщине, у которой есть семья. Сюзанна развернулась ко мне лицом. У неё были покрасневшие глаза. Не от слёз — от усталости. — Я всегда знала, что ты сильная, Велма. Но ты ещё и добрая. Это пугает тебя, да? Я не ответила. Просто посмотрела на неё. На лицо, которое было мне якорем последние недели. — Я боюсь, — прошептала я. — Потому что если я позволю себе чувствовать, любить… и потом всё потеряю… — То это будет не зря, — перебила она. — Потому что ты хотя бы попробовала. Я потянулась к ней. Поцеловала. Нежно. Долго. Без слов. Не как утешение. Как признание. — Ты не представляешь, как сильно ты мне нужна, — прошептала я, когда оторвалась. — Не как союзник. Не как помощник. Как женщина, которая держит меня на этой стороне. Она улыбнулась, впервые за день искренне. Положила голову мне на плечо. — Тогда держись за меня. Я здесь. Не уйду. И мы стояли так. Обнявшись. Слышали, как в доме кто-то переворачивается во сне. Как Йонда что-то тихо черкает карандашом в своём блокноте. Как Ричард сопит рядом с ней. Как Шегги храпит в углу. Как Фред в полусне стонет, а Дафна что-то бормочет. Наша странная, покалеченная, но настоящая семья. И в эту ночь, под звёздным ночным небом Невады, я впервые за долгое время почувствовала: я дома. Следующее утро. Кухня в доме под Невадой. Я проснулась до рассвета — всё ещё в той же одежде, в обнимку с Сюзанной. Она сопела, спрятав лицо в мой свитер, будто боялась, что я исчезну. Я коснулась её щеки, а потом тихо встала, укрывая её пледом. На кухне было прохладно, но пахло уютом — хлебом, мёдом и чем-то деревянным. Я включила плиту, поставила воду для овсянки и нашла остатки абрикосового варенья. Было что-то особенное в приготовлении еды для тех, кого ты любишь. Даже в самые тёмные дни это было якорем. Ритуалом. Теплом. — Хочешь помочь? — спросила я, повернувшись. Йонда стояла в дверях. Всё ещё в футболке на три размера больше и мягких носках. В руках у неё был тот же блокнот. Она подошла молча. Протянула лист. "Хочу попробовать нарезать фрукты. Я помню, как это делала Клара Ли. Но она злилась, если я ошибалась." Я сдержала вспышку гнева. — Здесь никто не злится, если ты ошибаешься, — сказала я. — Ошибки — это нормально. Даже нужные. Я вот вчера чуть не уронила Сюзанну со стула. Йонда подняла бровь. Это, возможно, была её первая почти-улыбка. Мы работали молча, вместе. Она нарезала бананы аккуратно, медленно, но с точностью хирурга. Я мешала овсянку, подкидывая туда корицу и орехи. В какой-то момент Йонда подняла голову и снова что-то написала. "Я наблюдала за Шегги. Он говорит с Ричардом странно. Они друзья?" — Очень. Они как… два хвоста одного пса. Связаны настолько, что иногда даже не нужно слов. Йонда кивнула и вдруг, без предупреждения, вышла из кухни. Я не пошла за ней. Она сама выбрала момент. Прошло, наверное, минут десять, прежде чем я услышала: сначала тихое, осторожное ворчание Ричарда. Потом — восторженный лай Шегги. Потом — голос Йонды. Не голос даже. Мысль, тихая, робкая, прямая. (Ты... забавный. Ты — Шегги. Ты мой теперь?) И Ричард ответил вслух: — Он теперь всех наш. И ты тоже. Я не слышала ни смеха, ни крика. Но тишина, что повисла, была особенной. Теплой. Той, которая бывает только между теми, кто понял друг друга. Через пару минут они втроём ввалились на кухню. Йонда держала блокнот, но не смотрела в него. Она смотрела прямо на меня. А потом тихо проговорила, хрипло, неровно, но вслух: — Я… голодная. Я едва не расплакалась. Вместо этого просто поставила перед ней чашку с кашей, по-семейному перемешанной с вареньем и бананами. — Доброе утро, Йонда. Она кивнула. Села рядом с Шегги и Ричардом. И впервые с тех пор, как мы её нашли, она выглядела как ребёнок. Просто ребёнок. Не проект. Не оружие. Не выжившая. Йонда. Наша.