7. Плохой чай художника

Алина откинулась на спинку стула и небрежно закинула руку на подлокотник. Тусклый свет ламп над столиком выхватывал из полумрака её лицо, отражался в стекле часов, к которым она скользнула взглядом. Стрелки неумолимо двигались вперёд. — Пятнадцать минут, Тим, — произнесла она, отчеканив каждое слово, будто ставила ограничитель. — И ни секундой больше. — О, я умею ценить время, — кивнул он, делая ещё один ленивый глоток из своего латте. Пенистая поверхность дрогнула от движения. — Особенно чужое. Хотя, если честно, твоё мне нравится тратить чуть больше, чем своё. Уголки её губ дёрнулись. Сначала Алина хотела закатить глаза — привычная реакция на его бесконечные реплики, — но вместо этого позволила себе едва заметную улыбку. — Скажи лучше, зачем на самом деле позвал? — она наклонилась чуть ближе, пальцами касаясь холодной керамики своей пустой чашки. — Ты ведь не тот человек, который просто так предлагает кофе. На этот раз он не отшутился сразу. Тим замер, словно пойманный на месте преступления, и впервые за всё время их разговора в его взгляде мелькнула серьёзность. — Хотел поговорить, — произнёс он после короткой паузы. — Наедине. Алина подняла бровь, почти играючи, но внутри у неё на миг что-то дрогнуло. — Что, совесть проснулась? — Нет, — уголки его губ тут же изогнулись в знакомой усмешке, но голос всё же звучал иначе, глубже. — Скорее любопытство. Видишь ли, ты умеешь смотреть на людей так, будто видишь их насквозь. Я — нет. Я умею всё прятать за шутками и ухмылками… пока не становится слишком поздно. Эти слова остановили её, заставили на секунду забыть, что она собиралась ответить. Было в них что-то слишком неподдельное, слишком чужое для обычного Тима. — Тим, — сказала она тише, чем хотела, и в голосе её прозвучала странная мягкость. — Если ты думаешь, что я твой психоаналитик, то ошибаешься. — Знаю, — он пожал плечами, отводя взгляд куда-то в сторону, к пестрой витрине с бутылками. — Но, может, ты могла бы стать тем человеком, который вовремя скажет: «Хватит». Она опустила глаза в дно чашки, где давно не осталось ни капли. В воздухе повисла пауза — тяжёлая, неловкая, почти ощутимая, как перегретый воздух над плитой. И именно эта пауза вынудила её резко свернуть разговор в другое русло. — Ну и как твой бизнес? — спросила она, будто между делом, хотя голос прозвучал чуть суше, чем она рассчитывала. — Ты ведь всё ещё помогаешь Мише? И почти сразу заметила, как он вернулся к своему привычному образу — лёгкому, рассеянному, будто слова, сказанные им минуту назад, вообще не принадлежали ему. — О, да, помогаю, — оживился он, снова подхватывая свой тон, в котором всегда сквозила ирония. — То есть, как помогаю…скорее он мне…Иногда, наверное, больше мешает, чем реально делает что-то полезное. Но, в конце концов, друг — это же тот, кто мешает профессионально, верно? Алина чуть склонила голову, наблюдая за ним пристальнее, чем позволяла себе раньше. Усмешка всё же прорезала её губы, но теперь в ней было больше усталого понимания, чем насмешки. — В вашем случае — именно так. И между ними вновь возникло то зыбкое ощущение — словно разговор всё время балансировал на грани: вот-вот сорвётся в шутку или в признание, и ни один из них не знал, чего именно ждёт.

***

Настоящее время

POV Миша:

Зелёные глаза смотрели на меня пристально. Чисто, пронзительно, но с какой-то усталой тенью. Через зеркало в лифте. Мы стояли рядом, но смотрели будто друг на друга из двух параллельных миров — она и её отражение, я и мой двойник. В зеркале были мы. Почти одинаковые. В похожих костюмах, будто пара из рекламного буклета: гладкие линии ткани, тёмные оттенки, серьёзные лица. Пару часов назад её взгляд был яснее, мягче. Тогда мы только вышли на светский ужин, и её социальная батарейка ещё держалась на уровне. Она улыбалась, шутила, поддерживала разговоры так легко, как будто в этом не было никакого усилия. Но я-то знал цену этим улыбкам. Я-то видел, как они гаснут в конце вечера, когда напряжение внутри уже начинает скрипеть на зубах. Дурак. Дурак. Дурак. Вот я дурак. Я знал, что так будет. Я знал, что там будут эти грёбаные бабы. Те самые, которые сидят на своих вечных ток-шоу в голове, пересказывают чужие слова и делают вид, что им всё известно. Они ведь видели — новости, интервью, статьи, видео с говорящими головами в соцсетях. Видели, обсуждали, пересматривали. И всё равно пришли. Ладно. Допустим, они не видели. Допустим, они жили в каком-то параллельном мире без интернета, без журналов и без слухов. Но мать вашу… одежда. НАША ОДЕЖДА ОДИНАКОВАЯ. Я смотрел на неё в отражении и чувствовал, как внутри всё сжимается. Она держалась. Ещё держалась. Но я знал — стоит ей остаться наедине с собой, и все эти взгляды, эти шёпоты, эти “невинные” вопросы про стиль, про выбор костюма, про «совпадения» — всё это обрушится на неё внутри. И виноват в этом я. А теперь, вернёмся несколькими часами ранее…

***

Зал ресторана сиял под тяжёлым светом хрустальных люстр. Мириады бликов скользили по бокалам, отражались в полированных столах, играли в золотой оправе картин на стенах. Воздух был густым, насыщенным запахом вина, свежеприготовленных блюд и ещё более резким — запахом показного благополучия, где каждая улыбка стоила дороже, чем любое шампанское. За круглыми столами сидели люди в дорогих костюмах и платьях, их жесты были выверены, движения — будто отрепетированы. Они научились говорить длиннее, чем думают, и улыбаться именно в тот миг, когда в груди распирало от злости или усталости. Этот зал был полон тщательно скрытой усталости и холодной зависти, завернутых в блеск этикета. Я ввёл её внутрь, и в первые секунды мне показалось, что мы вписались идеально. Будто на нас тоже легла эта искусственная маска: осанка, походка, лёгкая полуулыбка. На миг я почти поверил, что мы часть этой игры, а не случайные гости. Она шла рядом уверенно, высоко подняв голову, плечи её были расправлены, шаг — твёрдый. Движения точные, почти королевские, и это придало мне спокойствия. Казалось, она создана для этих залов, для этого света, для этих взглядов. Но иллюзия продержалась недолго. Сначала один взгляд — короткий, скользящий, как лезвие ножа. Потом второй, чуть дольше задержавшийся на её лице, словно искал в нём что-то несоответствующее. Дальше — третий, четвёртый… И каждый новый был тяжелее предыдущего, будто на нас опускались невидимые гири. Кто-то из женщин едва заметно приподнял бровь — жест крошечный, но исполненный целого монолога. Мужчина в дорогом смокинге скосил глаза так, словно случайно, но задержался на её фигуре чуть дольше, чем позволяла вежливость. Сразу за этим — короткий смешок из-за соседнего стола, заглушённый бокалом вина. И, наконец, шёпот. Он был едва слышен сквозь звон посуды и тихий смех, но липкий, как паутина. Шёпот, который не нужно было расслышать, чтобы понять его смысл. Он тянулся от столика к столику, рождался в уголках губ и расползался невидимой сетью. Слова растворялись в воздухе, но ощущение — ощущение прожигало до костей. В этот момент я понял: ошибся. Ошибся с выбором места. Ошибся с приглашением. Ошибся вообще во всём. Мы не были частью этой игры. Мы были её жертвами.

***

Катя рухнула на кровать прямо в одежде. Туфли всё ещё были на ногах, пиджак скособочился, волосы разметались по подушке. Она закрыла глаза, но перед ними вспыхивали лица. Те девушки — с их презрительными ухмылками, скользящими взглядами, полунамёками в сторону. И мужчины… Господи, мужчины. Их жадные глаза, то, как они переглядывались, как будто делили её между собой в тишине. От этих воспоминаний Катю передёрнуло. Она бывала на подобных мероприятиях. По работе — да. Иногда даже получалось держать нужный фасад, улыбаться и говорить правильные слова. С Даней ходила пару раз — тоже работа, тоже маска. Но никогда… никогда она не оказывалась в таком кругу. Там, где взгляд может резать острее ножа, а молчание весит больше, чем любые слова.

***

Три года назад.

— Кать, — голос Дани звучал торопливо, почти нервно, — собирайся быстрее, пожалуйста. Сева вышел на связь. Он стоял у двери, высокий, чуть сутулый от напряжения. Голубые глаза смотрели внимательно, почти строго, но в глубине теплилась мягкость. Даня умел быть разным — деловым, отстранённым, собранным. Но с Катей он был другим. Более живым. Более настоящим. Он уважал Мишу. По-своему даже любил, как брата. Они делились секретами, Миша иногда прятал Даню у себя в особняке, покрывал. Но выбор… выбор всегда прост, когда встречаешь девушку вроде Кати. В комнату ворвался Миша. Не постучав, не спросив. Просто ворвался, как буря. — Кать… — он схватил её за запястье. Его глаза были горячими, почти безумными. — Кать! Она вздрогнула, но не успела ничего сказать. Он снова позвал её по имени, отчаянно, срывающимся голосом. Не дождавшись ответа, пошёл на крайность. Потянулся к её губам. К этим губам, о которых мечтал слишком долго. К таким желанным и всегда недосягаемым. Поцелуй был жадным, рваным, неловким. Он длился пятнадцать секунд. Миша считал каждое мгновение, будто это была вечность, подаренная ему судьбой. Может, он и продлился бы дольше… если бы резкий, тяжёлый удар в живот не лишил его воздуха. Миша согнулся, хватая ртом воздух, и поднял глаза. Даня стоял рядом, дыша тяжело, кулаки сжаты. Их взгляды встретились. И всё стало неизбежным. В следующую секунду раздался звонкий удар. Миг. Даня отшатнулся, схватившись за нос, из которого сразу хлынула кровь. — ХВАТИТ! — Катин крик разрезал воздух. Она шагнула между ними, глаза горели. — Миш, нам не о чем разговаривать. Она резко отвернулась от него. Подошла к Дане, мягко коснулась его лица, проверяя нос. Из сумки достала салфетку и протянула. — Дань, пошли. Нам пора. Он кивнул. И, не оборачиваясь, они вместе вышли. А Миша остался. Один. В комнате, где всё пахло её духами. Где всё ещё витала тишина их ссоры. Он тяжело опустился на стул и закрыл лицо руками. Горечь во рту, кровь на губах, и ощущение пустоты в груди. И тогда он заметил. На тумбочке лежало кольцо. Маленькое, изящное, простое, но в нём было что-то особенное. Ее кольцо.

***

— Хочешь прогуляться? — спросил Миша, приоткрывая дверь в комнату Кати. Он заранее услышал её ленивое «войдите», и только потом шагнул внутрь. Катя лежала на кровати, всё ещё в пальто, будто даже не пыталась переодеться. Обнимала подушку так крепко, словно это было единственное, что удерживает её на плаву после вечера. — Два часа ночи, какой гулять? — пробурчала она, едва повернув голову. — Во дворе, — пожал плечами Миша и рухнул рядом с ней прямо поверх одеяла. На нём были только толстовка и джинсы. — Ну или в пекарню. Там, говорят, ночью свежие круассаны. Катя фыркнула. Смешок получился усталым, но живым. — Ну пошли. Только одно условие, — она приподняла указательный палец вверх, будто ставила контрактное требование. — Хочу двор с железными качелями. Миша удивлённо поднял одну бровь. — С железными? Ты в курсе, что такие остались только в фильмах девяностых? Их уже все на пластик поменяли. — Вот и проверим, — Катя хитро прищурилась. — Если железные найдём, я беру двойной круассан. — А если нет? — Тогда ты будешь катать меня сам, — она ухмыльнулась и снова уткнулась в подушку. Миша усмехнулся, глядя на неё сбоку. В этой капризной усталости было что-то детское. Что-то, что он боялся потерять. — Собирайся, — сказал он, легко ткнув её в бок. — Двор ждёт.

***

Ночь встретила их прохладой. Воздух был влажный, будто только что прошёл дождь, и асфальт блестел под фонарями. Город в два часа ночи жил своей особенной жизнью — тихой, скрытой, будто всё вокруг принадлежало только им двоим. Катя шла рядом, засунув руки в карманы пальто. Она молчала, но её молчание не было тяжёлым. Миша чувствовал — это та тишина, в которой можно дышать. — Смотри! — она вдруг ткнула пальцем в сторону двора между панельками. — Кажется, это они! Миша прищурился. И правда — в темноте блестели ржавые трубы, а над ними качели. Настоящие, железные, старые, как из её детства. Катя сорвалась с места и побежала туда, стук каблуков по асфальту разносился по пустому двору. Миша пошёл следом, усмехаясь. Она села на качели и оттолкнулась ногами. Скрип металла разрезал ночь. — Слышишь? — крикнула она, качаясь вперёд-назад. — Это настоящий звук! Такой, какой должен быть. — Звук ржавчины и старости? — хмыкнул Миша. — Нет. Звук детства, — поправила она, глядя в темноту, и улыбнулась впервые за весь день. Миша стоял рядом, засунув руки в карманы, и ловил эту улыбку глазами, будто боялся, что она растворится вместе с рассветом. Они качались в тишине. Скрип железа сливался с далёким гулом города. Иногда Катя вздрагивала — то ли от резкого ночного порыва ветра, то ли от подозрительных звуков в три часа ночи: глухой хлопок дверей где-то в соседнем подъезде, лай одинокой собаки, странный металлический звон. Но Миша был рядом. Он стоял сбоку, потом сел на соседние качели. И от этого становилось спокойнее. Наконец, они вдоволь накачались и приземлились на скрипучую скамейку. Катя плотнее завернулась в пуховик, втянула голову в воротник и поёжилась. — Миш, — тихо произнесла она, глядя на него из-под капюшона. — Давай так: с тебя место в тепле, а с меня горячий шоколад. Он не ответил сразу. Просто пересел ближе, взял её ладони в свои и начал дуть на них — тёплым, мягким дыханием. Пальцы Кати чуть дрогнули, будто ей хотелось отдёрнуть руки, но она позволила. Даже улыбнулась краешком губ. — Ну так что? — спросила она, чуть хриплым голосом. — Где твоё «место в тепле»? Миша ухмыльнулся. — Хочешь, Тима обрадуем? Он живёт рядом, минут десять пешком. Могу тебя двоих на спине прокатить, — подмигнул он. — Двоих? — Катя вскинула бровь. — Это кого ты там ещё пригласил? — Подушку, — серьёзно сказал Миша, и тут же рассмеялся. — Ты же без неё из комнаты не выходишь. Катя покачала головой, но в уголках глаз появилась тёплая искорка. — Вот только Тим нас точно прибьёт, если мы приперёмся к нему среди ночи, — заметила она, хотя в её голосе не было страха. Скорее — игра. — Ну, — Миша пожал плечами, — зато у него есть диван. И шоколадная паста. Я помню. Катя задумчиво посмотрела на него, потом в темноту двора. Ей стало легче. Даже фонари перестали казаться такими холодными. — Ладно, — сказала она тихо. — Пусть будет шоколадная паста. Но если Тим будет ворчать, ты будешь кататься на качелях один. До утра. Миша улыбнулся шире. — Договорились. И они поднялись со скамейки, медленно направляясь к выходу из двора. Тёмная ночь больше не казалась угрожающей — теперь она была их тайным приключением.

***

— Привет, брат. Прости, что разбудил, — Миша говорил вполголоса, но с какой-то виноватой улыбкой. — Чего тебе? — с другого конца проворчал сонный голос. — Пьяный, что ли? — Беляев, — шикнул Миша и, обернувшись, приложил палец к губам. Катя не выдержала и тихо прыснула. — Ты на громкой. Можно к тебе? Мы у тебя под окнами. — С Катей, что ли? — друг зевнул так громко, что это даже в трубке было слышно. — Ну заходите, чего уж там. Через пару минут дверь скрипнула, и на пороге появился Тим — взъерошенный, босой, в старой футболке, с которой давно стерся рисунок. Он почесал затылок и отступил вглубь квартиры, пропуская гостей. — Проходите, — махнул рукой. — Только не пугайтесь бардака. Квартира встретила запахом краски и терпкой скипидарной ноты. На полу в прихожей лежали старые газеты, пропитанные мазками яркой охры и кобальта. В гостиной — если это можно было назвать гостиной — вместо мебели громоздился мольберт, рядом стояло несколько пустых банок из-под растворителя, и в углу свалена гора холстов: на одних угадывались лица, на других — резкие мазки цвета, словно споры со временем. Катя остановилась у мольберта, осторожно коснувшись рамы. — Ого… ты реально здесь живёшь, как в мастерской, — с удивлением сказала она, обводя взглядом потолок, где в пятнах краски застыли отпечатки кистей и ладоней. — Ага, — кивнул Тим и, зевая, уселся прямо на пол, подперев щёку рукой. — Иногда думаю, что сам становлюсь холстом. Даже одежда пропиталась краской, смотри. Он вытянул руку: футболка и правда была испещрена разноцветными следами, будто кто-то специально сделал её частью картины. Миша опустился рядом, вытаскивая из пакета бутылку. — Мы ненадолго. Просто… хотелось посидеть. Здесь тихо. Тим взглянул на него внимательнее, глаза его понемногу прояснились от сна. — Что-то случилось? Катя присела на подоконник, закинула ногу на ногу и, глядя на улицу, усмехнулась: — Да всё как всегда. Просто ночь длинная. Тим пожал плечами, поднялся и достал из шкафа три кружки — явно не мытые после чая, с разводами по стенкам. — Ну, тогда ночь продолжается у меня, — сказал он, и в его голосе звучало уже больше бодрости.

***

Тим, ворча себе под нос, вскипятил чайник, насыпал в кружки заварки прямо «на глаз» и плеснул кипятка. Пар пошёл в лицо, и он прищурился: — Вот, наслаждайтесь. Чай художника: всегда чуть пересушенный и с примесью терпентина, — он хмыкнул и протянул кружку Мише. — Ну, хоть не кисточкой размешал, — отозвался Миша, принюхиваясь. — Хотя кто тебя знает… Катя прыснула в кулак, прикрывая улыбку. — Тебе всё равно вкус не различить, — отмахнулся Тим. — Ты ж пьёшь, как трактор дизель. — О, началось, — фыркнул Миша. — Это у тебя вода всегда «со вкусом вдохновения». Я в прошлый раз чуть не отравился. — А ты всё равно приходишь, — лениво парировал Тим и сделал большой глоток, не поморщившись. Миша хотел что-то возразить, но подавился, слишком поспешно пригубив. — Вот видишь, — Тим довольно ухмыльнулся. — Художник готовит — слабонервным не выжить. Катя, глядя на них обоих, рассмеялась: — Вы как старики на лавочке. Одному всё не так, второй только и ждёт, чтобы уколоть. — Просто мы тренируем остроумие, — серьёзно сказал Миша, кивая Тиму. — Вдруг когда-нибудь позовут в телевизор. Будем там звёздами. — Звёзды… — Тим театрально закатил глаза. — Ты максимум лампочка в подъезде. И то тусклая. Миша приподнял кружку, словно в тост: — А ты — вечно перегоревшая. Они переглянулись и синхронно рассмеялись, будто специально старались друг друга перещеголять.

***

Тим по привычке шлёпнулся на пол, как будто у него дома стульев не существовало вовсе. Поджав ногу под себя, он зевнул, потянулся и склонил голову на колено. Свет от настольной лампы падал на его волосы пятнами, выхватывая золотистые нити из темноты. Квартира дышала хаосом, но в этом хаосе было что-то интимное, почти домашнее. Миша устроился рядом — небрежно, но так, чтобы спиной упираться в стену, словно искал точку опоры. Кружку держал обеими руками, и от этого его ладони казались больше, сильнее. Катя заметила этот жест краем глаза, но не подала виду. Она всё ещё сидела на подоконнике, спина к холодному стеклу, пальто сброшено, но шарф всё ещё был на шее. Её глаза блуждали по стенам, где подслеповато торчали десятки полотен — незавершённых, будто живших собственной жизнью. — У тебя тут как в заброшенной галерее, — сказала она наконец. Голос прозвучал мягко, но с тенью усталости. — Только запаха сырости не хватает. Тим лениво усмехнулся, не поднимая глаз: — А это потому, что у меня вместо сырости — скипидар. Профессиональная романтика. — И тараканы наверняка тоже профессиональные, — поддел Миша. — Художники, наверное. На холстах свои шедевры пишут, пока ты спишь. Катя рассмеялась тихо, но в её смехе не было лёгкости — скорее благодарность за то, что они тащат разговор в привычное русло, подальше от её воспоминаний о вечере. Миша украдкой наблюдал за ней. За тем, как она пытается держать ровную осанку, хотя плечи чуть дрожат от холода или от напряжения. Как она сжимает кружку так, будто это спасательный круг. Он заметил, что её взгляд не задерживается на его лице дольше пары секунд. Она смотрела сквозь него. И это было хуже, чем прямое игнорирование. Тим, будто нарочно, поднялся и зажёг вторую лампу. Комната наполнилась жёлтым светом, и вдруг стало видно больше деталей: потёки краски на паркете, старые книги с обгрызенными корешками, пустые бутылки, сложенные в аккуратную пирамидку у батареи. На окне — рисунки маркером: какие-то абстрактные линии, улыбка смайлика и дата, написанная рукой, которая явно дрожала. — Знаешь, Катя, — сказал Тим, вернувшись к ним, — ты бы неплохо смотрелась на портрете. Она подняла брови: — Серьёзно? — Ну да. Ты же из тех людей, которые всегда выглядят так, будто держат в голове три мысли сразу. Художники это любят. Загадочность и всё такое. — Ага, — хмыкнула она. — Только у меня эти мысли обычно из категории «куда я сунула ключи» и «не забыла ли выключить утюг». Миша чуть прищурился, наблюдая за обменом репликами. Внутри у него что-то кольнуло, неприятно и остро. Он знал Тима слишком хорошо. Тот редко говорил комплименты всерьёз, но когда говорил — в этом была правда. Катя отхлебнула чай и поставила кружку на подоконник. На её губах блеснула капля, и она машинально стёрла её пальцами. Миша смотрел слишком внимательно, и Тим это заметил. — Ладно, — протянул Тим и хлопнул ладонями по коленям. — Давайте так. У нас ночь длинная. Я могу предложить три варианта: картины смотреть, спорить о смысле жизни или достать свою коллекцию винила и включить вам депрессивный джаз. — Джаз в три утра? — Катя улыбнулась впервые за вечер чуть шире. — Ты издеваешься. — Нет, — возразил он. — Я абсолютно серьёзен. Это как ритуал очищения. Все проблемы растворяются в саксофоне. — Или наоборот, только тяжелее становится, — заметил Миша. — Особенно если слушать у тебя. Тим скривился. — Тебе просто уши деревянные. Катя засмеялась уже искренне, наклоняясь чуть вперёд. В этот момент напряжение между тремя будто чуть отпустило. Но только на мгновение. Потом пришла тишина. Долгая, густая. Слышно было, как в чайнике на плите остывает металл, как за окном гудит редкая машина. Миша посмотрел на Катю и вдруг сказал почти шёпотом: — Ты устала. Она дернулась, словно от пощёчины. Сначала хотела возразить, но взгляд его был слишком прямой. Она отвела глаза. — Не больше, чем вы оба, — отрезала она. Тим поднял голову, скосив глаза на них, но ничего не сказал. Только протянул руку и небрежно зашвырнул в сторону один из своих холстов, чтобы расчистить место на полу. — Ложитесь, если хотите. Пол твёрдый, зато мысли мягкие станут, — пробормотал он. Катя фыркнула, но всё же сползла с подоконника и села рядом. Её колено едва коснулось колена Миши. Тот напрягся, но не отстранился. И в этом касании было больше, чем в любом разговоре.