Золотое обручальное кольцо

      – Во-первых, ни в коем случае не дарите ей духов! – наставительным тоном говорил Брагин, Кривицкий внимал ему с завидным прилежанием, кивая, – Как-то раз Ирина Алексеевна имела неосторожность сказать накосячившему Куликову, какие духи она предпочитает, в шутку, якобы: «Если захотите извиниться, Сергей Анатольевич, вы знаете, как это сделать». – сымитировал Павлову Брагин, подражая ее интонации и распустив пальцы веером перед лицом Геннадия Ильича, тот весело улыбнулся. Любое упоминание о характере Павловой наполняло его сердце все большим теплом. Ну какой же она была живой!       – Ирина Алексеевна говорит, что я болтун, но поверьте, я не один такой грешник. – он приложил торжественно руку к сердцу, качая головой.       – Каким-то чудесным образом все отделение тогда узнало, какие духи предпочитает Ирина Алексеевна. И с тех пор на любые праздники она получает один и тот же подарок. У нее уже целая коллекция. – он ударил ладонью по горлу.       – Что же ещё ей дарить не стоит? – Кривицкий склонил голову, улыбнувшись.       – Розы. О, она их ненавидит!       – Почему… – протянул Кривицкий с недоумением, – Я думал, все женщины розы любят.       – Геннадий Ильич… – Брагин посмотрел с шутливым укором, – Нельзя так примитивно мыслить. И наша Ирина Алексеевна далеко не все.       – Это да. – с улыбкой согласился мужчина.       – Не дарите ей никаких типичных «женских» штучек. Косметика, шарфики, платки, – этого всего у нее навалом. – «Наверное, у нее очень красивые, подобранные со вкусом шарфы и платки, которые ей безумно идут. Жаль, я увижу ее, причудливо натягивающую цветастый платок, ведь ей, начальнице не по стилю и статусу носить шапки, только осенью... », – подумал Кривицкий.       – Но и не дарите ей ничего «оригинального» – она не любит сюрпризов. – Кривицкий задумчиво кивнул.       – Сертификаты в спа, салоны красоты – тоже не ее конек. У нее нет времени, чтобы туда ходить. – Кривицкий кивал, стараясь запечатлеть каждую деталь о ней в своей памяти.       – Я говорил, она любит украшения… – загадочно произнес Олег, обернувшись на челюстно-лицевого хирурга, тот вновь кивнул. «И не болит же у него ещё голова!» – внутри усмехнувшись, подумал Олег.       – Но не дарите ей слишком дорогие украшения – никогда не примет. Не любит никакие украшения на шею, надевает одну только подвеску по праздникам, а чаще всего – ничего. – глаза Кривицкого пристально вцепились в лицо Олега.       – Вот, серьги, браслеты и кольца – ее. Она их обожает. Но не любит слишком вычурные. Предпочитает серебро, но не носит, потому что обручальное кольцо золотое, а смешивать серебро с золотом – дурной вкус. – словно знаток дела, деловито сказал Олег. Кривицкий ухмыльнулся. Все эти женские штучки…       – Вообще… – сказал Олег, призадумавшись, чем заинтриговал Кривицкого, подсевшего к нему ещё ближе и прислушавшегося.       – У меня есть идея, что ей подарить. Правда, придется тогда признаться, что кое-что о ней я вам рассказал… – вздохнув, проговорил Брагин. Кривицкий всерьез задумался. Оценит ли такой душевный порыв со стороны и Кривицкого, и Олега виновница торжества? как женщина скрытная и не любящая распространяться о себе.

***

             Павлова устало закрывала папку с документами. Опять бесконечный трудный день… Ей было все равно, много ли пациентов было или мало, она работала всегда. Спина болела, плечи, шея горели от боли. А ее бедная голова настолько была забита насущными вопросами, касающимися отделения, что о своем день рождении она вспомнила лишь сейчас.       Павлова с вялым энтузиазмом, медленно достала из кармана халата телефон и проверила уведомления. Ничего.       Она не то чтобы ждала шквала поздравлений, тем более не ждала каких-либо подарков, хотела просто… внимания.       Горечь от усталости и измотанности сменилась горечью разочарования. Никто из близких ей людей даже не вспомнил о ее день рождении. Она его не афишировала, поэтому успокоила себя этим, когда поймала себя на мысли, что ей очень бы хотелось получить хотя бы смс-ку от него, Кривицкого Геннадия Ильича, за пару месяцев ставшего таким близким товарищем (в расчёте, что Павлова никого к себе близко впринцепе не подпускала). Конечно, от него она не получит ничего, ведь он попросту не знает. Но Олег, все ее отделение (спасибо болтуну Брагину) знали о ее день рождении, почему никто не сказал хоть элементарного «поздравляю, желаю счастья, здоровья и т.д»…?       Дома ее поздравили весьма скупо. Муж, убегая на работу, протараторил слова поздравления, чмокнув в щеку, пока Ира сидела и завтракала в одиночестве, и убежав в коридор. Сын застал уже уходящую на работу мать, лениво поднялся из-за стола, до этого довольствуясь бутербродом, поцеловал в щеку, приобняв, и пожелал всего самого наилучшего.       «Хотя бы что-то», – эта мысль приободряла женщину.       Конечно, она уже и не помнила, когда последний раз праздновала день рождения по-настоящему, наверное, в далёком студенчестве, а то и в ещё более далёком детстве. Почему-то по прошествии пяти лет брака Николай вдруг решил, что ее день рождения – не очень-то важный праздник, и каким-то образом вся семья перестала праздновать ее день рождения. Павлов то ли так и не смог запомнить дату (только если напоминал сын, он поздравлял ее вовремя), то ли не хотел возиться с подарком, то ли просто не хотел лишний раз вспоминать, сколько исполняется жене лет (к этому вопросу он относился весьма щепетильно).       Она скинула в сумку все необходимое и в расстроенных чувствах пошла на выход. Всего пару часов, и ее день кончится. Хотя какой же он ее? Таким он был в светлом детстве, когда родители наряжали ее в самую лучшую одежду, везли в какое-нибудь недорогое кафе и заказывали там целый торт для нее, а в качестве подарка преподносили плюшевую игрушку или занимательную книжку (денег на другое у семьи просто не было). А сейчас это просто один из многотысячных дней, когда всё идёт своим чередом: скучно и однообразно…       Ей хватало самообладания, чтобы не разреветься на месте от несправедливости жизни (сегодня она особенно ощущалась), пока она держала трясущуюся, еле поддающуюся незамысловатым махинациям ручку, ставя роспись. О такой ли жизни мечтала маленькая Ира, а затем главная красавица института Егорова?       На посту регистрации она встретила как черта из табакерки возникшего Брагина, тот увидел лишь ее слабую улыбку и уставшие глаза, без слез, без грусти. Ей хватало самообладания.       – Ирина Алексеевна, совсем забыл! – улыбчивый Брагин бодро обратился к Ирине Алексеевне. Та, засияв от радости, в надежде, что всё-таки заработавшийся хирург вспомнил о ее день рождении, обернулась и ответила тихим, нежным голосом, услышав который сама не узнала.       – Да, Олег Михайлович?       – Тут такое дело… – протянул он, почесав затылок и забегав глазами, – Я хотел с вами посоветоваться насчёт одного пациента…       – А… – она вяло и разочарованно опустила взгляд. Нет, сегодня точно не ее день.       – Да, конечно, только я уже переоделась, подождете, пока я… – она не успела договорить, как Брагин ее спешно перебил.       – Нет-нет! Я хотел пригласить вас к себе домой. Там снимки, да и Марина. Нам с ней ваша помощь ой как необходима! – задорно приговорил Олег в своем репертуаре, а Павлова с недоумением взглянула на него. Зачем таким талантливым врачам, как Марина и Олег, ее помощь?       – Ну, хорошо… – она неуверенно протянула. Олег радостно забегал вокруг нее, пообещал побыстрее переодеться и вернуться к ней. Павлова решила подождать его на улице.

***

      Павлова, уютно устроившись в теплой машине, чувствовала, как дорога начинает влиять на ее организм. Хотелось безумно спать. Она зевала, прикрывая рот, и со всех сил держалась. Но безуспешно.       – Не слышала, что бы вы переехали, Олег Михайлович. – сонным, но все таким же строгим голосом произнесла она к удивлению Олега. Тот думал, она давно задремала.       – Не понял?       – К вашему дому нужно было свернуть направо, а вы поехали прямо. Неужели появилась какая-то другая дорога? – скептически, по-своему иронично произнесла женщина.       – Ну, так, Ирина Алексеевна, Москва же растет, меняется! – свободной от руля рукой он начал очерчивать в воздухе объёмные фигуры зданий. Павлова улыбнулась его ребяческому тону.       – Вы знаете, я так устала, я вздремну с вашего позволения… – уже слабым голосом сказала она, отворачиваясь к окну, пристраиваясь, ища позу поудобнее.       – Конечно, конечно! – с той же неиссякаемой энергией поговорил Брагин, кинув на женщину быстрый взгляд.       «Это даже к лучшему», – подумал Олег, улыбнувшись.

***

      Павлова проснулась лишь, когда почувствовала, что убаюкивающее ее движение транспорта прекратилось.       – Мы приехали? – растерянно спросила она, поднимаясь.       – Да, Ирина Алексеевна. – Брагин отстегнул ремень.       – Олег… – она сонными глазами посмотрела в лобовое окно, – Мы же не у твоего дома. Куда ты меня привез?! – Олег округлил глаза, не думал, что его совсем невинная шалость так разозлит Павлову.       – Простите, Ирина Алексеевна… – сказал он, театрально опустив глаза, – Мне пришлось вас чуть-чуть обмануть. – он жестом показал это «чуть-чуть». Его хитрые глаза загорелись, на лице засияла улыбка. Как же ей в ту минуту хотелось стереть эту довольную мину с его лица!       – Зачем? – она непонимающе мотнула головой.       – Пусть это останется загадкой, – произнося букву «г» на украинский манер, рассеялся Олег. Его лёгкий нрав, обаяние, смелость, граничная с хамством, всегда покоряли Ирину Алексеевну. Этих качеств ей самой явно не хватало. И она всегда отдавала Олегу должное за гремучую смесь в его характере. Но сегодня он ее не веселил. Ей ужасно хотелось домой!       – Давайте выбираться отсюда… – она пропустила момент, когда он выскочил из машины, открыл ей дверь и буквально вытянул, держа ее за руку, из машины.

***

      Они подходили к горящей вывеске. Павлова насилу задирая так высоко голову, с подозрением и растерянностью уставилась на надпись.       – Мы идём… – она не верила в происходящее, в голову начали лезть нехорошие мысли, – в ресторан? – она с подозрением и негодованием уставилась на Олега.       – Да-да, все верно. – он впопыхах ответил ей, и, схватив под руку, заспешил завести ее внутрь, невзирая на ее протесты.

***

      Они шли по очень темному залу ресторана. Ирина Алексеевна, ведомая Брагиным, едва ли сдерживалась от того, чтобы не начать на ощупь пробираться по помещению. Руки, намертво стиснутые крепкими объятиями Брагина, шедшего сзади и оттуда управляющего начальницей, то и дело хотели вздернуться, протянуться и как в забытой детской игре «жмурки» начать помогать идущему сохранять равновесие и оберегать себя от ненужных столкновений с предметами. Павлова вся сжималась, ей казалось, кто-то действительно нацепил на ее глаза повязку. Хоть сегодня она детство и вспоминала, а вернуться туда никогда не хотела, каким бы прекрасным не было то время. И сейчас эта игра в «жмурки» очень раздражала ее. Она хотела развернуться, перед этим обязательно не забыв прописать мужчине пощечину или устроить словесную перепалку. Это было слишком даже для Олега! Только вот одна она все равно бы не вышла бы из этого темного зала, да и полпути было пройдено, смысла возвращаться не было.       Она в очередной раз тяжело и раздражено вздохнула. Ей казалось, они шли целую вечность. Наконец они остановились. Голова даже закружилась, как внезапно и резко это произошло. В самом дальнем углу зала загорелся свет, словно от свечи. Он медленно начал приближаться. И когда свет был уже совсем близко, остолбеневшая Павлова разглядела, что это действительно были свечи, воткнутые в торт, который несла (теперь она могла без сомнения это определить) Аня Ханина.       Со всех сторон резко послышался шум голосов, некоторые из которых она могла отчётливо различить. Куликов, Лазарев, Хромов, Нарочинская, Дубровская…       – Поздравляем! С днем рождения! – многократно повторялись счастливые голоса, Олег обошел ее, и, встав рядом с Ханиной, радостно захлопал в ладоши.       Зал, как по щелчку пальцев, наполнился приглушённым светом. Глаза защипало от такой резкой перемены, и она была вынуждена на секунду зажмуриться. А когда женщина открыла глаза, перед ней во всей красе уже предстали сотрудники ее отделения. Искренние, такие радостные, живые улыбки вмиг растопили ее сердце. Павлова впервые почувствовала, что может не сдержаться, сильно растрогавшись.       – Ирина Алексеевна, задувайте свечи, загадывайте желание! – с нетерпением проговорила Ханина, подходя ближе.       Ира прикрыла лицо руками от радости и смущения. Столько людей пришли специально, чтобы поздравить ее. Она не верила.       Она спешно наклонилась, одними губами что-то прошептала и задула все свечи. Отделение, с замиранием сердца наблюдавшее этот привычный для дня рождения обычай, но оттого не менее волнительный и трепетный, захлопало в ладоши, загоготало. В зале загорелся свет. Официанты, засеменили, убирая свечи, создававшие тот уютный слабый свет, забирая торт из рук Ханиной и ставя его на стол. Сотрудники поспешили поздравить заведующую крепкими объятиями и поцелуями. Павлова светилась от счастья, глаза ее сверкали, а искренняя улыбка до ушей не сходила с лица.       Кривицкий стоял в стороне. Он с белой завистью наблюдал за коллегами, которые по выслуге лет могли себе позволить обнимать и целовать ее. Он работал недавно, слишком недавно и о тех тактильных нежностях мог лишь мечтать. Мало кто из коллег понял бы его, но главное – была бы против она. Она обязательно строго посмотрела бы на него, намекая, что он зашёл слишком далеко, ещё и на глазах всех ее коллег. Павлова слишком трепетно относилась к своему статусу и образу в глазах подчиненных.       Наконец, когда все коллеги, радостные и счастливые, отошли от дорогой заведующей, он мягкой поступью подошел к ней. Его темный, теплый, согревающий, таящий в себе что-то, что не поддается объяснению и описанию, но мгновенно притягивает, взгляд она увидела первее, чем его самого и тем более букет, который он так нежно держал в руках. Она застыла. У него сложилось ощущение, что она его заметила лишь в тот момент, когда он к ней подошёл. Наверное, даже не ожидала, что он придет. Он бы мог вечность смотреть в эти зелёные глаза, тонуть в них, переговариваться с ними, зная, что только он понимает, о чем они шепчут. Но характерное «гмгх» от рядом стоящих Ханиной и Брагина, вернуло их к реальности. Павлова растерянно опустила взгляд и только сейчас заметила в его руках цветы. Она подняла свой удивленный, непонимающий, неожидающий, потерянный взгляд, словно она никогда не видела прежде цветов, и Кривицкий скромно, но в своей манере улыбаясь подошёл ближе и аккуратно, будто бы излишнее прикосновение могло обжечь ее, вручил букет лилий, не сводя с ее растерянного лица взгляд.       – Подарите ей лилии, это ее самые любимые цветы.       – Мои любимые… – прижимая к себе букет, тихо, с упоением сказала она. Он видел в ее глазах застывшие слезы. Его это очень умилило. Мог бы он предположить, что их сюрприз, за сомнительный успех которого в той или иной степени переживал каждый, так сильно растрогает «стерву» Павлову.       Дальше мероприятие было в руках главных энтузиастов отделения – Брагина, Нины и Ханиной.       Они объявляли конкурсы, включали музыку, отжигали на танцполе, выпивали стаканы с горячительным напитками залпом и зазывали всех последовать их примеру.       Вечеринка обещала быть веселой.

***

      Она тихо, едва ли не на цыпочках, словно тайком планируя сбежать, вышла из зала.       – Сбегаете с собственного дня рождения? – ее остановил бархатный, по-доброму насмешливый его голос.       Она неловко остановилась, как будто бы была застигнута за проворачиванием чего-то неприличного, и посмотрела на него.       Его взгляд как никогда был мягкий, спокойный и нежный.       Она, широко улыбнувшись, усмехнулась и мягкой поступью, совсем слегка виляя бедрами и демонстрируя свои стройные ноги на каблуках (сегодня, кстати, высоких), невольно притянула его взгляд.       Она села рядом с ним. Что это было? Уж точно не лавка, какой-то достаточно впечатляющих размеров камень. Погода была что ни на есть прекрасная, дневная жара спала, и вечер был окутан послевкусием тепла, приятной прохладой и совершенным отсутствием какого-либо намека на дождь, чему Павлова была крайне рада, дождь она не любила. Когда она села на камень, она даже не почувствовала его холода, зато почувствовала его пристальный взгляд. Она посмотрела в ответ. Хотела и бойко, и так же пристально, и обжигающе, и с вызовом на него посмотреть, как будто бы он сколько-нибудь был виноват в том, что у нее не получилось побыть одной, когда так того хотелось, но у нее ничего не вышло. Любое ее пламя тушил его спокойный, глубокий, как море, взгляд.       – Устаю от людей. Пусть ребята веселятся, а я пока тут… – опуская взгляд, сказала она, словно хотела оправдаться. Вновь посмотрела на него, слишком чувствовала его взгляд, который он в отличие от нее не отводил. Он ее ни о чем не спрашивал, не требовал оправданий, не осуждал и все понимал. И это она увидела в его теплом взгляде.       – Не знал, что вы сегодня празднуете юбилей. – тихо, но не шепотом сказал он, и ей все равно показалось, что его мягкий тембр в данную секунду предназначался лишь для ее ушей, и никто, даже если бы хотел, не мог услышать его. Она горько улыбнулась.       – Да, пятьдесят лет… – она протянула это с такой тоской, что его сердце сжалось. Неужели, эту красивую женщину хоть сколько-то заботила цифра в паспорте? Выглядела она тем более гораздо младше. Он и не мог предположить, что они почти ровесники.       – А что за минор? – он щёлкнул ее по носу, желая хоть как-то вызвать на ее лице прежнюю улыбку и не дать ей окунуться в нерадостные мысли хотя бы в этот день.       – А что с настроением? – он потянул к ней руку, но вовремя успел опустить, пока она не видела.       – В такой день ни в коем случае нельзя грустить. – задорно произнес он, а она искренне улыбнулась. Сегодня ей не хотелось думать о чем-то сером, мрачном, печальном, не в этот день.       – А вы что здесь делаете? – подражая ему, словно весенний лёгкий ветерок прошёлся по девственным листочкам, спросила его она. Он пожал плечами, скорчив смешную физиономию. Она рассмеялась.       – Думаю, как и вы. – она понятливо кивнула. И повисла тишина.       – Не кажется ли вам, Ирина Алексеевна (здесь она спешно обернулась на него, застыв в приятном ожидании), что нам давно пора перейти на «ты»? – он сказал это легко, с малой степенью наглости и фамильярности, и вцепился в нее взглядом. На самом деле легко ему не было. Он впервые за столько лет поймал себя на мысли, что волнуется. Боится, как она отреагирует. Чувствовал физическое покалывание в груди и пытался сделать все, лишь бы не выдать, как трепетно он ждёт ее ответ.       Она улыбнулась ему самой мягкой и доброй улыбкой и не стала его мучить.       – А, давайте! – в ней проснулось озорство, будто где-то рядом появился балагур Брагин и развеселил ее, а она, забывая о всех своих убеждениях и принципах, позволила себе не ругаться на него, а поддаться этому порыву. Правда, в этот раз это был не Брагин.       – Тогда… – он с замиранием сердца произнес, опустил взгляд, а затем отвернулся от нее, начав копаться где-то у себя за спиной. Его руки едва ли не трусили. Она согласилась, могла стать ближе, но он не знал, как она отреагирует, если сейчас едва выстроенная почва их доверительных дружеских отношений треснет… Все закончится, даже не начавшись.       – У меня для тебя подарок. – он смущённо и скромно, словно школьник впервые решил преподнести что-то понравившейся девочке, протянул ей пакет. Павлова завороженно посмотрела сначала на элегантный пакет, а затем – совершенно растерянно – на него.       – А это вам, дорогая Ирина Алексеевна! От всего коллектива. Небольшой презентик. – Брагин вручил виновнице торжества плотно набитый конверт с деньгами, и она, слегка покраснев (это можно было списать на саморазумеющееся последствие энергичных танцев, участницей которых в этот вечер была и Ирина Алексеевна), сердечно поблагодарила всех коллег.       – Но? – основной подарок был ей подарен, и она не понимала, неужели ей предназначается что-то ещё?       – Это от меня… – проговорил он осторожно, внимательно следя за ней глазами.       Она аккуратно принялась исследовать содержимое пакета и, достав бархатную коробочку, ошеломлённо ее осмотрела, повертела в руках и открыла. Она едва ли не вскрикнула. Там были те самые сережки, на которые она с такой завистью смотрела в ювелирном магазине пару месяцев назад. Тогда она развернулась, вздохнув, не купила… Дело было не в том, что они были слишком дорогие, нет… Такие серьги были слишком неприличными, по мнению ее мужа. Он не сказал бы и слова хорошего ей, когда она показала бы ему свою обновку. Он, конечно, не запретил бы ей их носить, но как будто специально всегда кривился бы от одного взгляда на них. Зачем ей нужно было это? Вот она и не купила.       – Три или четыре месяца назад Марина и Нинка ходили вместе в ювелирный, – начал Брагин, – Что они там хотели, точно не знаю. То ли просто посмотреть, то ли прицениться, а может и что-то купить, что приглянется. И там встретили Павлову (Кривицкий удивленно взметнул вверх брови). Да (кивая Кривицкому), и она тогда совершенно их не заметила. Ирина Алексеевна, девчонки говорили, так завороженно смотрела на одну из витрин, что вряд ли вообще кого-нибудь бы смогла заметить. Она не купила ничего, ушла с понурой головой. Марина и Нинка подошли посмотреть, что же такого там присмотрела себе Павлова. И поначалу очень удивились. Серьги. Они были красивые, конечно, но не настолько дорогие, чтобы сама заведующая отделения не смогла их купить. Они тогда не поняли, почему она ушла не с чем. Но Марина те серьги очень хорошо запомнила. Мне кажется, потому, что они были не в стиле Павловой… Ну, то есть, такие она никогда не носила. Я так подумал, ей, наверное, муж такие не разрешает. Может, ссылается, что слишком вульгарные и кричащие. Знаете, однажды я видел, как он приходил к ней на работу. Так кричал тогда на нее прямо в холле! Юбку что ли она какую-то слишком короткую надела… («Какой же идиот! – подумал Кривицкий, – С ее ногами, конечно, такие юбки и носят!») Марина показывала мне эти сережки… Поверьте, самые обыкновенные, просто крупные и с камнем серьги! Я вот что подумал, Геннадий Ильич. А подарите вы ей эти сережки! Она будет рада.       – Но как? – посмотрев на него, едва выдавила она из себя, будучи ещё очень удивленной. Она не верила, не понимала…       – Как? Ну, я пошел в ювелирный, увидел серьги, попросил консультанта показать мне их… – он с заумным видом начал всерьез перечислять все свои действия, как будто бы она действительно не понимала.       – Да нет! – нетерепеливо перебила она. – Как вы… – она пробежалась по нему пытливым взглядом и заметила его уверенный, отчего-то смеющийся взгляд, – Эти серьги… – она вздохнула, уставив на него прямой, требующий ответа взгляд, – Я увидела их несколько месяцев назад в одном ювелирном. И не купила. Но мне они очень понравились. Как вы узнали? – допытливо впилась в него взглядом она.       – Интуиция. – он пожал плечами, упорно строя из себя дурачка, – Увидел, подумал, тебе понравится, купил. – он хмыкнул, а затем улыбнулся самой ослепительной улыбкой.       – Как ты узнал, что мне понравятся эти серьги?! – она дернулась от возбуждения, сколько можно было выбивать из него правду! Он довольно улыбнулся. Она наконец-то назвала его на «ты».       – Подходят тебе по стилю. – она нахмурилась.       – Совсем нет. – она дернула плечом, активно отрицая, – Я такие не ношу.       – Но это же не значит, что тебе такие не нравятся, – он нагло, по-свойски самоуверенно и нахально улыбнулся, – Камни твоего цвета глаз, все в серебре, ты же любишь его, – говорил он уверенно, заставляя ее признать свое поражение, и она, удивляясь на секунду его осведомленности, кивнула, опуская глаза.       Он хмыкнул и отвел от нее взгляд, глядя куда-то вдаль города. Она притихла. Сидела, обмерев пару секунд, а потом пододвинулась к нему ближе, задевая его плечо, посмотрела на него так настойчиво, чтобы он точно это почувствовал. Он заговорщицки на нее посмотрел, играя смущение. Она рассмеялась.       – Спасибо тебе, – проговорила она тихо, но с такой сквозящей в голосе благодарностью и теплотой, что сердце у него замерло.       Она сидела так близко, что он невольно задерживал дыхание, посматривая на нее. Она сложила ладони на камень, сидела, покачивая ногами, и мечтательно смотрела вперед. И в тот момент он, залюбовавшись ей, окончательно понял – она отпустила себя. Может быть, впервые за последнее время позволила себе быть такой: простой, нестрогой, озорной, девчонкой.       – Помочь тебе надеть? – она спешно обернулась.       – Но это же не колье... – усмехнулась она.       – Не колье.... – протянул он, оглядывая ее. – Но и зеркала здесь нет. – она согласно кивнула.       Она повернулась к нему полубоком, убирая волосы набок. Он на секунду застыл. Никогда ещё вид женской шеи не заставлял его так залюбоваться. Родинка на ее шее пленила. Темноватые корни непослушных волос, которые так и звали притронуться к ним, вдохнуть их аромат, притягивали его взгляд. Ему нравилось, что она и блондинка, и брюнетка одновременно. А ее парфюм... Его аромат ударил в нос, как только он отвела волосы.       Он очнулся и постарался поскорее снять ее старые сережки и надеть новые, лишь бы она ничего не заподозрила. Мелкие застёжки плохо поддавались его пальцам, но он смог. Провернул ту же махинацию со второй серёжкой, когда она отвела волосы в другую сторону. Ему казалось, она тоже напряглась, когда он касался ее мочек, но как он старался унять внутреннюю дрожь! Все внутри горело.       – Ну как? – спросила она робко и тихо, словно боялась услышать критику в свой адрес. Он не мог оторвать от нее завороженного взгляда. Как же она была хороша!       – Очень идёт. – ответил он, едва сумев сложить слова в предложения, внутри взрывались фейерверки. Так восхищен он ещё не был.       – Правда? – она так искренне обрадовалась, хихикнув и заболтав вновь ногами, что его сердце наполнилось неописуемым теплом. А вместе с ним где-то далеко саднила горечь. Как же, должно быть, редко ее муж говорил ей комплименты.       Она смотрела на закат, улыбаясь так широко, что ему казалось, ее скулы скоро сведёт от такой интенсивной улыбки.       …он в очередной раз широко улыбнулся, и Павлова задумалась, не сводит ли ещё у него от такой интенсивной улыбки скулы.       А он смотрел на нее. Как никогда, она сегодня была волшебной, очаровательной, и что приятнее – простой и нестрогой. Не начальницей. Не Павловой Ириной Алексеевной. Просто Ирой. Ирой, которой сегодня подарили заветный подарок.       Она трогала свои сережки, ощупывая их, а потом вдруг взглянула на свое золотое обручальное кольцо.       – Не подходит... – с досадой прошептала она, но он услышал.       К его удивлению она спешно стянула с пальца свой, казалось бы, навечно приросший к нему аксессуар и положила в карман юбки.       – Золото с серебром не носят. – улыбнулась она, обернувшись на него. И он усмехнулся. Где-то он такое уже слышал.