Слишком много суеты

      После разговора с Брагиным Кривицкий прямиком поспешил к заведующей. Ему не давал покоя один, замеченный случайно им момент.       Павлова на пару секунд уставилась на Дубровскую. В ее глазах промелькнули страх и неуверенность.       Она что, боялась оперировать?       – Ир… Ирина Алексеевна, можно? – он опять просунул голову в дверной проем, надеясь, что она, уже опустившая голову в документы, едва успев вернуться с операции, не заметила его забывчивости.       Вообще ему уже давно хотелось называть ее на «ты». С удовольствием каждый раз произносить такое родное, приятное, вызывающее покалывание по всему телу и неописуемое наслаждение «Ир. Ира. Ириш». Но он пока не смел. Между ними только начали выстраиваться хорошие, человеческие, доверительные отношения, и он больше всего на свете боялся потерять свой статусе «прихвостня заведующей», каким наградили его коллеги.       Она улыбнулась, поднимая голову.       – Конечно, проходи… те. – он, словно чеширский кот, улыбнулся, не пропуская такую же ее ошибку. Значит, ей тоже хотелось называть его на «ты». Прошел вальяжной походкой в кабинет и сел на излюбленный стул напротив нее.       Она в ожидании уставилась на него. Хоть и была рада его видеть (в последнее время она все чаще ловила себя на мысли, что Геннадий Ильич становится для нее тем самым человеком на работе, которого она может к себе подпустить и с которым готова завязать приятельские или даже дружеские отношения. Он оказался вполне интересным, приятным человеком, особенно когда перестал вести себя, как напыщенный павлин), но все равно не уставиться подозрительно на него не могла. Геннадий Ильич никогда не приходил просто так. Он заходил, чтобы справиться о ее здоровье, рассказать очередную сплетню… Но вот так просто, тем более, когда они виделись пару минут назад, – никогда.       – Я вот что пришел… – начал он, с замешательством замечая, как она на него смотрит, – Вы, мне показалось, испугались, когда Нина попросила вас пойти оперировать? –  он своим привычным сканирующим взглядом уставился на нее, заставляя смущенно опустить взгляд. Не привыкла она, что к ней лезут в душу.       – Какой вы внимательный! – иронично начала она, привычно нацепляя неискреннюю улыбку. От него не скрылось ее волнение, которое она прятала в своих глазах, которые смотрели куда угодно, но только не на него.       – Не обманывайте меня, пожалуйста, – нежно заглянул ей в глаза он, осторожно беря за руку. Она плавно осмотрела их сцепленные руки, чувствуя, как кровь вновь прилила к лицу. Она подняла свой потерявшийся взгляд, не успев сказать, услышав, – Признайтесь.       – Я… действительно боялась долгое время оперировать… – она вдохнула воздух и на выдохе напряженно сказала, с облегчением улыбнувшись после признания. – Понимаете, долгое отсутствие моей практики как оперирующего хирурга всегда чревато. – она откровенно посмотрела ему в глаза, понимая, что не скажет ему всего. Не расскажет всей грязи о своей работе, ужасной подноготной, которая скрывалась за ее белыми крылышками. Испугается, что не поймет, разочаруется, посмотрит другими глазами. Впервые так испугается за свою честь и облик в глазах другого человека.       Он искренне лучезарно улыбнется в знак поддержки, продолжит крепко сжимать ее руку и наплюет на все мысли и доводы, что это неправильно, непозволительно, противоречит ее политике только рабочих отношений. Она искренне улыбнется, позволит себе расслабиться, и они еще поговорят в теплом, уютном кабинете обо всем, о чем только смогут. И об операции, и об их коллегах, и об их отделении, и обо всем на свете.     

***

      Он отработал уже большую половину самой скучной и спокойной своей смены из всех. Пациентов – раз, два и обчелся. Весь этот странный, долго тянущийся, муторный день Кривицкий пребывал в удивлении от своих коллег. Слишком много суеты для такого ленивого дня. Он то и дело замечал шушукающихся коллег, сразу при виде него смущенно отводивших глаза, словно они были в чем-то замешаны и были пойманы с поличным, и все какие-то бегания, шуршания, словно приготовления к чему-то… Недоверие коллег к своей персоне он понимал. «Прихвостень заведующей»… Не самый завидный статус, который можно было получить в новом коллективе. Но он смирился. Все же с некоторыми из своих коллег он, можно сказать, сдружился. Например, с Брагиным. Тот оказался мало того, что первоклассным специалистом, так еще и отличным советчиком и товарищем.       Геннадий Ильич в очередной раз остался в ординаторской один. Пару минут назад две шушукающихся медсестры, с недовольством на него посмотрев, быстро исчезли из его поля зрения. Он, проводив их след, озабоченно выдохнул.       «И все-таки здесь творится какая-то чертовщина. Они все что-то замышляют…»       И хоть Кривицкий был крайне равнодушен к отношению к нему коллег, такое их поведение настораживало.       «Они меня зовут прихвостнем заведующей, не любят, опасаются… А что если они замышляют что-то против нее?»       Как только эта мысль появилась в его голове, он тут же ее отмел.       «Да нет… Вся неотложная хирургия Павлову обожает, хоть и боится. Ее авторитет непоколебим».       Он положил руку на затылок, откинулся на диван и задумался.       В это время в ординаторскую зашел Брагин, которого почти сразу же заприметил Кривицкий. На его лице засияла улыбка, Олег ему крайне симпатизировал и был одним из тех немногочисленных коллег, кто к Кривицкому относился с уважением и пониманием.       Меня вам не обмануть, Геннадий Ильич. Я слишком хорошо знаю этот взгляд.       Мужчины пожали друг другу руки в знак приветствия.       – Олег, не знаешь, что происходит у нас в отделении сегодня? – Брагин изумленно посмотрел на хирурга, приподнимая брови.       – Вы о чем это, Геннадий Ильич?       – Да сегодня: куда не зайду, на кого не посмотрю – все глаза прячут, убегают от меня. Олег, мне кажется, отделение что-то замышляет… – с подозрением шепнул Кривицкий Брагину, и тот в голос засмеялся.       – Я сказал что-то смешное? – с недоумением спросил Кривицкий. «Все-таки этот тон мне кого-то очень напоминает», – подумал Брагин.       – Вам, видимо, просто не сообщили. – Кривицкий уставился с еще большим недоумением на него.       – Что не сообщили?       – У Ирины Алексеевны сегодня день рождения! – радостно пропел Брагин, из приличия стараясь не засмеяться, глядя на растерянное выражение лица челюстно-лицевого хирурга, – И отделение готовит ей праздничный подарок. – с гордостью добавил он.       –  Что ж, недоверие коллег я понимаю… – грустно произнес он, опуская глаза. Он не успел договорить: «Но вот ее недоверие я понять никак не могу». Брагин его понял без лишних слов.       – Вступать в новый коллектив нелегко… – ободряющим тоном сказал Олег, на что Кривицкий слегка приподнял уголки губ.       – Я прихвостень заведующей, Олег… – почему-то с огорчением произнес он. Раньше Брагин не замечал, чтобы Геннадия Ильича так расстраивало отношение к нему коллег, – Это уже клеймо.       – Геннадий Ильич, просто наш блистательный, давно сложившийся и давно притеревшийся друг к другу коллектив еще не оценил всего вашего потенциала… – улыбнувшись, легко проговорил Олег. Ему почему-то было жалко этого ничем не заслуживающего такое отношение врача. – Тем более та история с носом, которую Куликов с радостью всем поведал… – удрученно протянул он. До сих пор действия своего друга не одобрял и постоянно припоминал ему, как он не по-человечески поступил. Упоминания об этой истории каждый раз вызывало на лице Кривицкого выражение стыда.       – Спасибо ему, что не догадался рассказать все Ирине Алексеевне… – Брагин усмехнулся.       – Он ее просто боится, – с улыбкой ответил Брагин, на что Геннадий Ильич по-доброму ухмыльнулся. И вот он опять вернулся мыслями к той, что не давала покоя уже заветные два месяца…       – И все-таки я не понимаю… – Олег мысленно чертыхнулся и закатил глаза. Не получилось увести разговор в другое русло… Этот мужчина все равно вернется к той единственной, что всегда у него в мыслях.       – Геннадий Ильич, если вы обижаетесь на Ирину Алексеевну за то, что она не сказала вам, что у нее день рождения… – Брагин вновь заговорил ободряющим тоном. Очень хотелось спасти заведующую от обид ее друга приятеля подчиненного. Кривицкий озадаченно уставился на коллегу.       Ему не очень нравилось, что его особенное отношение к Павловой так быстро было уличено. Что он только ожидал, заглядывая к ней в кабинет постоянно, в любую свободную минуту с ней болтая, смотря на нее так выразительно и однозначно? Равнодушия. Того равнодушия, с которым его коллеги пропускали все это мимо своих ушей и глаз, предпочитая думать, что новоиспеченный сотрудник пытается снискать покровительства от выше стоящих. Когда они познакомились, Кривицкий еще не знал, что Олег никогда не был равнодушным.       – Не обвиняйте Ирину Алексеевну в недоверчивости. Она свой день рождения никогда не афишировала, да и праздновать его не слишком любит. Просто мы с ней работаем уже непозволительно долго, для того чтобы совсем ничего не знать друг о друге. – Кривицкий согласно кивнул, улыбнувшись. И вновь задумался. «Что за дурная привычка у этого мужчины – постоянно думать!» – дивился Олег.       – А как вы узнали о ее день рождении? – пытливо уставился на хирурга Кривицкий. Олег вздохнул. Под этим прямым и простым вопросом скрывались и другие. Как вы стали близки? Почему именно вам она что-то рассказала о себе? При каких обстоятельствах вы переквалифицировались из просто коллег в приятелей, а потом и в друзей? Олег понимал, чтобы ответить на все те вопросы, которые бегущей строкой отображались в пытливом взгляде напротив сидящего, нужно было приоткрыть завесу тайн и рассказать всю подноготную первых месяцев работы Павловой в Склифе, то, как из стервы Павловой она превратилась в любимую начальницу и то, как все-таки один ничем не примечательный вечер навсегда сплотил двух хирургов экстренной хирургии.       – Да простит меня Ирина Алексеевна за все мои прегрешения… – он театрально вздохнул, поднял глаза к потолку, сложил руки в известном жесте, чем рассмешил Кривицкого.       – Когда Ирина Алексеевна Павлова пришла устраиваться к нам в Склиф… Моя супруга, но на тот момент лишь коллега и главврач НИИ им. Склифосовского Марина Владимировна Нарочинская… («Целый главврач!» – удивленно подумал Кривицкий) Приняла ее без всякой задней мысли, принимая во внимание ее стаж, профессиональные заслуги (Кривицкий кивал на каждое объявляемое качество женщины в аккурат с Брагиным) и… (здесь Брагин почему-то тяжело вздохнул) рекомендацию Зименской, на тот момент служившей на благо отечества в министерстве. Я думаю, с вашим опытом вы знали обеих.       – Только Марину Владимировну. Она ведь теперь заведующая нейрохирургией?       – Да, – с теплой улыбкой и сквозимой гордостью во взгляде ответил Брагин. Пара Нарочинских-Брагиных очень умиляла Кривицкого. «Такая любовь! Словно в сериале», – думал он.       – Так вот… Тогда Марина была невинной овечкой, не имеющей ни малейшего опыта в сфере управления. А вот Ирина Алексеевна – наоборот… Она быстро все взяла в свои руки. Сейчас даже смешно вспоминать, как Марина, выше стоящая по должности, по какой-то неизвестной и непонятной причине должна была прислушиваться к всего лишь заведующей отделения Ирине Алексеевне Павловой… (Брагин по-доброму усмехнулся) Такова была властность нашей любимой заведующей, всех и все подчиняющая. (Кривицкий от услышанного внутренне еще больше восхищался и гордился своей Ириной Алексеевной) Ирина Алексеевна действительно была, есть и будет прекрасным руководителем. Сейчас все уже в полной степени оценили тот бриллиант, который достался нашему отделению в виде нее. Но раньше все было иначе… «Пришла новая метла», – так говорили. Павлова правда, как только пришла, решила полностью переконструировать наше отделение. Начала следить за дисциплиной, чистить персонал. В отделении появилась своего рода мама, которая ругает провинившегося ребенка. Нас, таких провинившихся детей, в то время было целое отделение. Если вам сейчас кажется, что в нашем отделении черт ногу сломит… Ооо, тогда вам даже не стоит рассказывать во всех подробностях, что с нашим отделением творилось тогда… (Брагин гоготнул) В старом отделении экстренной хирургии все жили сами по себе, работали, как хотели и творили тоже, что хотели. Нам явно не хватало твердой руки начальника. Вот Ирина Алексеевна и стала такой рукой. Ее уже тогда все боялись, уважали, но не любили… (Кривицкий в очередной раз проникся чувством глубокого сожаления к этой женщине. «Быть сотрудником, которого не любят – сносно, еще есть шанс влиться в коллектив, а вот быть начальником, которого не любят, для женщины – больно тяжко». Наверное, Геннадий Ильич больно наивно рассуждал, ведь в России это было самое обычное дело – не любить начальника, но для него, прожившего большую часть жизни в Израиле, где начальник приравнивался к наставнику, старшему товарищу, с которым можно поделиться буквально всем, этого было не понять) А не любить Ирину Алексеевну, я вам скажу, было за что. (заговорщицки произнес Олег, а на лице Геннадий появилось выражение глубокого недоумения) Тогда поговаривали, что Ирина Алексеевна на руку не чиста. (завидев недоуменное, даже негодующее и оскорбленное выражение лица Кривицкого, Брагин поспешил продолжить) Брала взятки. (как обухом по голове сказал Брагин) Не думайте ни в коем случае, Геннадий Ильич, что я каким-то образом пытаюсь очернить Ирину Алексеевну… Просто этому были весьма веские доказательства. (пока Кривицкий пытался стереть с лица это дурацкое выражение огорчения, Олег продолжал) Был у меня один товарищ. Кочергин. Так вот в годы, когда Ирина Алексеевна только начинала руководить, он решил воспользоваться этим в свою угоду. Был такой препарат гепарин, помогал прекрасно, все были довольны. Но вот Кочергину в паре с Павловой захотелось устроить революцию и заменить гепарин тромбостазом. Препарат действовал удивительным образом. Кто выздоравливал, а кто – умирал. (на лице Кривицкого появилось выражение ужаса) В конце концов лавочку эту быстро прикрыли, но вот в чем дело… Еще пока афера Кочергина была на плаву, он решил дать взятку главврачу. То есть Марине. Чтобы, так скажем, подчистить свою подпорченную репутацию. Но Марина взятку брать не стала. И тогда же не в самой мягкой форме узнала, что нагретое кресло главврача ускользает из-под нее… Все дело было в Павловой. (здесь брови Кривицкого окончательно взметнулись вверх) Марина руководителем была очень посредственным. И очень многое пропускала. Вот и пропустила… По приказу министерства наше отделение должно было купить новый рентген. Черт знает, почему их не устроил наш старый…       А вот наш небезызвестный рентген… – всплыло в голове озадаченного Кривицкого.       – Естественно, закупкой занималась Павлова как заведующая отделением. Она сама выбрала поставщика, получилось даже дешевле, поэтому остатки от выделенных средств потратили на нужды отделения. От Марины требовалась только поставить подпись на накладной… Эта подпись ее и погубила. Как-то так получилось, что при министерской проверке документ, где запрашивали разрешение на покупку более дешевого рентгена, потерялся… Потом выяснилось, что купили поддержанный рентген. Всплыла та подпись Марины, что она принимала этот поддержанный рентген, которую она поставила впопыхах. Павлова принимала рентген, но, когда ее спросили принимала ли она его действительно, она закачала головой – мол, не помнит. На документах – маринина подпись, она главная… Все они очень быстро склеили, что получилось так, что Марина, превышая должностные полномочия, отмыла деньги, как это в народе говорится. Павлова вышла сухой из воды. Видимо, она рассчитывала получить маринину должность, раз решилась так красиво подставить ее.       Кривицкий сидел пораженный рассказом Олега. Да, не такой он себе представлял свою Павлову. Она, сейчас такая чистая, аккуратная, честная, совсем не вязалась с той своей версией, которую ему так подробно обрисовал Олег. Его, на удивление Кривицкого, казалось, ситуация столетней давности уже ничуть не трогала. И Кривицкий, превозмогая свою растерянность и откровенно неприятный осадок, оставшийся в груди, вымученно натянул на лицо расслабленное нейтральное выражение, чтобы узнать все о любимой Павловой.       – Ничего правда у Ирины Алексеевны так и не вышло. На место Марины назначили именитого врача. А Ирину Алексеевну сделали его замом. Может быть, уже тогда у нее что-то екнуло. В общем-то с тех пор девочки (так он назвал Мариину и Иру) общались из рук вон плохо, хотя были коллегами, мы с Павловой убедили Марину остаться в больнице в должности рядового хирурга. Между ними, впрочем, давно пробежала черная кошка, еще когда Марина была главврачом, уж очень ей не нравилось, что ей, выше стоящей, приходилось поневоле слушаться Павлову, а по-другому не получалось, сказывалась разница в возрасте. Тогда я решил их помирить. Надоело смотреть, как они друг на друга волком смотрят, особенно Марина. Мы с Мариной, с Куликовым в лучших традициях решили бухнуть. Я, не говоря ни о чем Марине, позвал Павлову. И вот с того вечера и зародились наши не рабочие отношения… (протянул с широкой улыбкой Олег) Знаете, есть такие женщины, которые не то, что не умеют пить, как их просто несет с алкоголя. Ирина Алексеевна оказалась как раз такой женщиной. Она и пела, и танцевала… (Гена с умилением усмехнулся, представляя, какой забавной была пьяная Павлова. И все-таки никакие темные призраки прошлого не могли умалить всепоглощающее чувство обожания, восхищения и любви к этой женщине, которое зародилось в нем) И тогда-то Ирина Алексеевна и рассказал добрую часть своей биографии. Куликов тогда свалил, а вот нам с Маринкой пришлось слушать. Тогда-то я и узнал, что день рождения у нее летом, что она терпеть не может тривиальные розы, что любимый напиток у нее в лучших женских традициях вино, что ей никогда почти не дарили украшений, хотя получать их в подарок она обожает и что она почти никогда не празднует свой день рождения, даже не потому что не любит или боится цифр в возрасте, просто у нее в семье это не принято… (здесь Кривицкому захотелось вновь ее пожалеть. «Не семья, а сплошное несчастье какое-то». Но идея, пришедшая ему в секунду, отразилась в его горящих глазах, заставив отложить переживания о неудачном замужестве Ирины на потом)       – А что ей можно подарить на день рождения? – спросил он с улыбкой. Представление, как она будет смущена, удивлена, но что главное – рада его подарку, грело сердце.       – И вы совсем ничего не скажете? – недоуменно спросил Олег.       – Скажу о чем? – все так же счастливо улыбаясь.       – Не разрушил ли я образ честной, вами обожаемой, прекрасной Ирины Алексеевны? Не разочарованы? – в лучших своих наглых, немного подзабытых традициях Кривицкий не показал ни эмоцией, ни выражением глаз, какое впечатление на него произвел рассказ коллеги и как смущали его выражения, подбираемые Олегом. Ему не хотелось показаться слабым, слишком малодушным и непостоянным в чьих-либо глаза, особенно в своих.       «Если я в своей голове, в своем сердце, утвердил, что люблю ее, тогда я должен принять ее любой, и хорошей, и плохой».       – Что вы, Олег Михайлович! Ничуть! – он бойко улыбнулся, показывая всем видом, что даже если у Олега и была хотя бы мысль о том, чтобы отвадить влюбленного хирурга от замужней начальницы, у него ничего не вышло. Олег внимательно в него всмотрелся, как бы проверяя, говорит ли Кривицкий правду, и добродушно продолжил.       – Что ж, раз так… Тогда я вам с удовольствием помогу в выборе подарка! И да, Геннадий Ильич, приходите сегодня на наше торжество. Обязательно! – Кривицкого поразила искренность Олега и его такое не лицемерное желание помочь мужчине противостоять несправедливости, обрушенной на него сотрудниками отделения. Брагин загорелся этой идеей так, что казалось, если бы Кривицкий отказался бы и не пришел, он бы всерьез расстроился.       – Как вам можно отказать, Олег Михайлович! – улыбаясь, задал риторический вопрос хирург, – Конечно, я приду. – сердце его переполнялось радостью. Сегодня вечером он будет на день рождении любимой женщины… Что может быть волнительнее и радостнее?