Где нас не ждут и где не ценят

      Павлов, подкосив ноги, устремился к ошарашенной супруге навстречу. Он едва ли мог стоять на ногах, не то что ходить. Зацепив случайно рукой поднос с выстроенными башней стаканами с шампанским, он рассеянно обернулся на них, слегка отходя от мокрой кипящей субстанции. Треск разбившегося стекла оглушил всех присутствующих, официанты в ужасе прикрывали уши, закрывали руками глаза и судорожно отчаливались от стола. Ирина Алексеевна ничем не отличалась от остальных реакцией: так же, ужаснувшись, спешно отступала от теперь груды намешанного стекла, прикрывала уши и противно отворачивалась – зрелище было не из приятных (особенно лепет вдрызг пьяного мужчины); единственное, за растерянностью, недоумением и страхом, за сморщившимся от противного скрежета стекла лицом Геннадий Ильич, поддерживающий ее аккуратно за запястье (какая-то больше физиологическая потребность, нежели разумное решение), видел неподдельный, неистовый стыд. Ее лицо горело красным, и причиной были не их жаркие танцы, не духота помещения, причиной было то чувство, что разгоралось сильнее в ее груди, отображалось в слезившихся глазах, распространялось по всему ее лицу выражением, определение которому сложно подобрать. Она с невиданной горечью, разочарованием и стыдом смотрела на происходящее.       Геннадий Ильич никогда не видел её мужа. О нем знал мало и мнение свое сложил скорее на догадках и мелочах в поведении его жены, которые указывали, что муж из Павлова был никудышный. Она не любила распространяться о своей личной жизни, но пару раз упомянула о нем. Всегда говорила только хорошее. У меня совершенно замечательный супруг. Мой муж… Он удивительный человек. Как женщина, столь любимая мужем, я не могу быть не счастлива. Я счастлива! У меня прекрасный супруг. Он никогда не понимал ее! По редко мелькавшей, едва уловимой грусти в ее глазах, когда он так тонко намекал ей, что ее муж совсем ее не ценит, по тем привычкам, заведенным в ее доме, о которых он знал, по сплетням, по достоверным рассказам Брагина, – ну в общем, ни по чему Геннадий Ильич не мог сделать вывод, что Николай Павлов хороший муж и человек.       Он быстро смекнул, что перед ним тот, о котором он гневно иногда (а может, совсем и не иногда) размышлял, кого так скрупулёзно представлял и кому тайно завидовал. Смотря на вот это: на красное, пьяное, обезображенное нетрезвой бранью из губ, потерянными, детскими глазами, лицо – он не мог не удивиться. Как она выбрала его? Мужчина был неказист, с уже прорядившимися седыми прядями (на его голове можно было заметить больше лысины, чем волос), с небольшим наетым животом, и даже под подпортившим внешность возрастом нельзя было разглядеть хоть каплю симпатичности, которой скорее всего он даже в юные годы не обладал. По сравнению с ним его супруга казалась младше лет на десять как минимум. И как пара они могли сравниться лишь с известной сказкой о красавице и чудовище. Но не внешность так портила впечатление о нем, как его собственное поведение.       Под ошарашенные, недоуменные и даже недовольные взгляды окружающих это пьяное чудовище (по-другому Кривицкий выразиться о нем не мог) едва ли не на карачках подполз к заведующей, испустившей такой тяжёлый, почти свинцовый, с тихим стоном вздох, что челюстно-лицевому хирургу, с тоской и сочувствием глядевшим на нее, стало жаль ее ещё больше. Павлов буквально повис на бедной женщине, с трудом удерживающей вцепившегося мертвой хваткой за плечи супруга.       До этого кричащий только бранные слова, он наконец заговорил спокойным, даже жалобным голосом, подобно всем пьяным, собирающимся в последний рывок абсурда, чтобы потом поспешно провалиться в сон.       – Ирочка, я тебя ждал… ждаааал дома, а ты все не приходила и не приходила… – казалось, он готов был заплакать прямо сейчас. Павлова вся сжалась не то под весом супруга, не то от стыда. В приглушённом свете трудно было различить мелкие подробности ее выражения лица, но блестящие слезы Геннадий Ильич увидел почти сразу. Все отделение со странным, глупым, пропитанным неловкостью и даже жалостью к женщине выражением наблюдало за сценой. Особенно за голову хватался Брагин, и желая, и боясь предпринять решительных действий. Ирина Алексеевна всегда ревностно относилась к любым вмешательствам в ее личную жизнь.       – Вот я и поехал сначала к тебе на работу… – он начал выводить непонятные узоры по ее кофточке, – потом узнал, что у вас тут намечается праздник… (он провел пальцем по участку кофточки, что прикрывал грудь, и она смутилась ещё больше) потом я приехал сюда… и вот я здесь! – он дернулся, ласточкой изогнув спину и раскинув руки, и тут же повалился на женщину. Она согнулась в коленях, отступив пару мелких шагов назад, едва ли не упав, если бы не радушные коллеги, сзади подхватившие и подпершие ее. Все понимали, что дело плохо, поэтому Брагин с Кривицким, не желая вгонять в краску заведующую ещё больше (если это вообще было возможно), спешно направились к паре, уже беря под руки мужчину.       Она ничего ему не говорила, ничего не спрашивала, она лишь стояла и смотрела на него с неописуемой горечью и тихо плакала. Она стояла такая потухшая, беззащитная, слабая, уставшая, что казалось, все силы ее покинули в миг и не осталось ничего больше даже на то, чтобы что-то чувствовать, показывать эмоции на своем лице. Она пыталась победить образовавшийся ком во рту и слезы, льющиеся градом, которые были ей так не по должности, но которые сегодня она не сдержала.       Действие приобрело уж совсем печальный и жалкий вид, и Брагин с мольбой посмотрев на Нину и Марину, которые поняли все без слов, удалился вместе с Геннадием Ильичом под руку с пьяным мужем начальницы и самой начальницей, семенившей позади.       Когда они вышли на улицу, уже совсем стемнело, они остановились около входа в ресторан, переводя дух. Павлова посадили на камень, тот самый, на котором так мило беседовали Геннадий Ильич с Ириной Алексеевной час назад. Заведующая немного успокоилась, поблагодарила, не смотря в глаза, коллег за помощь и достала телефон, собираясь вызвать такси.       Кто-то неожиданно поймал своими тёплыми руками ее руки. Она растерянно, уже плохо соображая от накатившей усталости и головной боли, подняла голову. На нее смотрели его теплые, нежные, искрящиеся пониманием и поддержкой глаза, и ей от их вида захотелось плакать ещё сильнее.       – Не беспокойся, я вас отвезу. – Брагин, стоявший поодаль, но относительно рядом удивлённо взметнул бровь вверх. «Не беспокойся»? Быстро они перешли на «ты». Хотя после их горячих танцев совсем не удивительно.       – Я приехал сюда на машине! – едва ворочая языком, отозвался до этого смирно сидящий Павлов, и Ира в очередной раз цокнула и закатила глаза.       – Не нужно, Ген. Мы на такси. А завтра он заберёт сам отсюда машину. – она с укором посмотрела на мужа. Она тоже еле ворочала языком, но не от алкоголя, от стыда. Она даже в глаза ему не могла смотреть, хотя он тщетно пытался в них заглянуть.       – Я отвезу вас на вашей машине, не проблема. – он схватил ее руки ещё крепче, заставляя наконец на секунду обратить свой взгляд к нему.       – Хорошо. – ей не хотелось упорствовать, на это не осталось ни сил, ни гордости. Брагин довольно кивнул, кажется, дело разрешилось как нельзя лучше.       – Ирина Алексеевна я пойду внутрь… – начал он, замявшись, – У нас ресторан до полуночи забронирован… – неловко произнес он.       – Ничего-ничего! Мы сами. – согласно закивала она и натянула на лицо подобие улыбки.       – Спасибо, Олег. – сколько теплоты и искренности, трепетности и благодарности было вложено в ее слова. Брагин вновь неловко посмотрел на нее, кивнул и удалился. А Кривицкий в аккурат с начальницей потащили её мужа к их машине.

***

      – Ираа, какая же ты… красивая…       Павлова сидела на заднем сидении рядом с мужем, вновь прилипшим к ней. С настороженным взглядом, чувствуя всеобщую тяжёлую атмосферу неудобства, за рулём сидел Кривицкий, редко поглядывая в зеркало заднего вида и всегда тут же спешно с горечью и волнением в сердце отворачиваясь. Картины, происходившие на заднем сидении, смущали свой откровенностью и неуместностью. Ну не должны ее сотрудники видеть, как ее чуть ли не раздевает в машине муж. Впринцепе, никто видеть не должен!       Павлов под влиянием алкоголя действительно вел себя похабно и даже пошло. Какие бы нотации жена ему не читала, как бы не одергивала его руку, скользящую все время под юбку или тянущуюся к пуговицам на блузе, все было без толку. Отчего-то Николай сегодня активно хотел близости с женой. Но не в машине же!       – Ирааа, ну какая же ты сегодня у меня красивая… – он вновь произнес это, потянувшись к ее щеке. Она сморщилась то ли от запаха перегара, то ли от самого мужа, который в кое-то веки прикоснулся к ней, да в таком неподходящем месте! Он силой притянул ее лицо к себе и начал осыпать поцелуями, под ее скривленное лицо и отталкивающие его руки. Она со страхом смотрела в зеркало заднего вида и боялась все время встретить там его взгляд.       – Какие сегодня у тебя ножки… – он вновь попытался задрать ее юбку, на что она резко отодвинула его руку и вернула ткань на место.       – А какая блузка… а что за ней… – он не договорил, потому что принялся спешно расстегивать своими неподатливыми пальцами ее кофточку. Павлова вспыхнула, это был уже предел ее нервов. Она резко отодвинулась, руками забирая из рук мужа свой предмет одежды и судорожно застегивая уже успевшие поддаться манипуляциям Павлова пуговицы.       Все лицо ее горело, такой красной она ещё в жизни не была. Она задыхалась от своего стыда, руки у нее тряслись, пока она боролась с пуговицами, то ли от гнева, то ли смущения.       – Ну чего ты? – жалобно произнес он.       – Я чего? Ты не видишь? Мы в машине, в машине! И за рулём сидит мой коллега! – она закричала громким шепотом, вся трясясь от злости и негодования, в виски дало, они начали пульсировать, и голова заболела ещё сильнее – она сильно перенапряглась.       – Это водитель такси, он и не такое видел… – Павлов хитро улыбнулся и снова потянул руки к ней, но Ирина отпрыгнула, насколько могла сделать это, от него и распылилась гневом ещё больше.       – Это мой коллега! Коллега! Пойми же ты это своим пьяным мозгом! – из глаз ее вновь прыснули слезы, на этот раз слезы отчаяния и беспомощности, безрезультатности любого ее слова и действия и осознания этого.       – Ты моя жена, а я твой муж! Я имею право! – он подсел к ней ближе, сбегать ей было больше некуда… Она в поиске надежды, поддержки, спасения посмотрела с отчаянием в стекло заднего вида и увидела там его взгляд. Сердце упало в пятки.       Не выглядела она подобающе в эту секунду, была красная, с потекшей тушью, со страхом и отчаянием в глазах. А ещё большим стыдом. Она испугалась, ей стало противно, что все это видел он. Она резко с надрывом отвернулась, лучше бы и не смотрела… Она со всей силы оттолкнула Павлова, издав при этом звуки отвращения, и в ту же секунду поняла… – это она зря.       На нее смотрели уже совсем не любовные, а злые, недовольные, такие привычные и обычные глаза мужа, которых она всегда боялась. В такие секунды он говорил ей одни только гадости.       – Нашлась цаца! Тоже мне! Не даёшь – не надо! Кто, если бы не я, вообще позарился бы на тебя! Характер у тебя никогда сахар не был. Но раньше ты хотя бы была… (он замялся, оглядывая ее, пытаясь найти в ней, что-то, что бы указывало, какой она была, но увиденному он не находил слов) А сейчас уже не молода, не красива, не худа! Ещё и бревно. – выплюнул он, и она уже чувствовала, как горячие слезы градом текли из глаз. Было неудивительно, не ново, он часто упрекал ее в этом, но как и в первый раз до безумия, до скрежета зубов, до крика обидно и больно, – И что это за вид у тебя вообще! То монашкой ходишь, то… – он оглядел ее внимательно, с презрением и видимым желанием в глазах задеть ее до такой степени, чтобы она запомнила, чтобы это полоснуло ее сердце ножом и рана долго ещё не затянулась, – То шлюхой! – она ахнула, всхлипнула и все смотрела в безжалостные, бесчеловечные, преисполненные презрением и ненавистью глаза. Она не узнавала его… Он мог сказать ей что-то обидное, неприятное, да, но… Но так он на нее никогда не смотрел и такого никогда не говорил.       – И что это за сережки такие вульгарные? – он, фыркнув, взметнул ее сережки, которые больно опустились на место под своим весом, – Кто такое носит, скажи? Моя жена не должна носить такое… Такую безвкусицу! – он снова выплюнул это, а она, смотря на него взглядом оленёнка, держалась из всех сил, впиваясь ногтями в ладони, лишь бы не разреветься навзрыд.       – Это мне подарили коллеги… – она едва проговорила это.       – Коллеги… – передразнил ее он, – Сними это и никогда больше не надевай. Ты и так сегодня на проститутку с 131 километра похожа. – она всхлипнула ещё раз, в темноте загорелся огонь обиды, он полоснул ее по душе и по сердцу, оставив там порез далеко и надолго. Как? Как он мог так о ней говорить?       Павлов скривился последний раз, посмотрев на супругу, и отодвинулся, усевшись прямо за креслом спереди, откликнувшись на подголовник. Казалось, он за считанные секунды заснул самым невинным детским сном, а может, она просто не заметила этого, опустив после его тирады глаза и смотря стеклянным взглядом в одну точку на полу. Сердце ее разорвалось. Сегодня окончательно. То, что он так методично, регулярно, скурпулезно и жестоко рвал, сегодня, сейчас разошлось по швам насовсем.       В голову ударило, ее затошнило от такой боли, и закружилась голова. Она совсем без чувств упала на спинку кресла, не поднимая взгляд. Он смотрел на нее. Как же ему было ее жалко! Ну разве заслужила она этих слов? Что Павлова в ней не устраивало? Как посмел он сказать эти слова ей?! В руках он держал бриллиант… Но, видимо, гонялся за пустышками, стекляшками, раз знал, как одеваются проститутки на 131 километре!       Сердце Геннадия Ильича разрывалось от боли за нее, каждой клеточкой тела он чувствовал, как сейчас ей больно, плохо, на душу, на все внутренние органы ложился уничтожающий все вокруг, отравляющий, разъедающий груз жалости и отчаяния. Он не мог ее спасти. Она сама не хотела спасаться. Он пообещал себе, что обязательно с ней поговорит об этом, наговорит столько конструктивных комплиментов, что у нее и мысли не возникнет верить словам мужа и сомневаться в словах его, Гены, ее милого Гены, который готов весь мир положить к ее ногам. Он обязательно ей скажет, с риском быть презренным ею и отторгнутым, что ее муж ведёт себя неподобающе, что, может быть, есть причина, почему он так обращается с ней? ведь дело явно не в ней, а в нем. может быть, как бы это жестоко и страшно не звучало, он не любит ее? не любит так, как любит его она?       Он поморщился за рулём, представляя, что ему придется это сказать ей. Все потом. Сейчас – к ней домой, а завтра, когда все немного утихомирится, – прямиком к ней в кабинет, доказывать, что она самая красивая женщина, которую он только встречал.       В течение пути он осторожно поглядывал на нее через зеркало, она умиротворенно, так мило, так красиво спала. Совсем выбилась из сил за этот день и особенно за этот вечер.       «Спи, Ира. Все потом. Все завтра. Но знай, что я никогда не допущу, чтобы ты была несчастна, даже если для этого придется разрушить твое склеенное счастье».

***

      За два часа они добрались до ее дома с учётом всех пробок и того, что до ее дома было не так уж и далеко. Он вышел из машины, аккуратно открыл дверь с ее стороны, почти бесшумно. Сначала ещё какое-то время смотрел на нее, не отрываясь, Павлов спал, так что Кривицкий вдоволь мог насладиться спящей Ирой.       Он невесомо коснулся ее плеча, потом заботливо убрал волосы за уши, легонько дернул ее, еще и еще, и она наконец проснулась. Сначала испугалась, но только встретив его умиротворённый взгляд, сразу же успокоилась.       Они с трудом разбудили ее мужа и поволокли его домой.

***

      Зайдя в квартиру, они вместе его разули, вместе отвели в комнату сына (с запахом перегара, а не со своим мужем Павлова спать не собиралась, а Артем как всегда отсутствовал, оставшись у кого-то из друзей).       И только, когда Ира на пару минут задержалась в комнате, чтобы хоть как-то облегчить страдания непутёвого мужа: снять с него хотя бы массивную, тяжёлую одежду, положить удобно подушку, накрыть одеялом, открыть на проветривание окно, чтобы на утро он сам не задохнулся от своего же запаха, – и вернулась в гостиную, совмещенную с кухней, где Кривицкий давно сидел за барной стойкой и ждал ее, он успокоился.       Признаться, он очень боялся. Боялся, что Павлов вспомнит свои притязания на Ирину, когда они приедут домой, что он… Он даже не хотел об этом думать и представлять! Там, в машине, он так приставал к ней, напоказ демонстрировал все подробности их интимной жизни… Кривицкого пробрал ужас! Он впервые тогда почувствовал, что тело тяжелеет, становится свинцовым и неподвижным, что в сердце разгорается новое, до этого неведомое чувство – ревность к ее мужу. Да, он знал – она замужем, знал, что ее муж имеет право ее целовать, обнимать, прижиматься к ней ночью в постели… Но все эти мысли хоть и заставляли сердце нервничать и беспокойно биться, все равно не вызывали такой реакции. Сегодня он увидел то, что хотел бы развидеть, забыть, никогда не видеть, никогда, никогда, никогда больше не чувствовать то, что он чувствовал! Она же с ним спит… Эта мысль, хоть и казалась логичной, всё-таки они были мужем и женой, имели право, она самым опасным и быстродействующим ядом расползалась по его телу и заставляла отворачиваться, морщиться, будто кто-то, а не собственные мысли, говорили ему о роде отношений этих двух людей. На что он надеялся? Что ее муж импотент?       Как же тогда ему было противно и мерзко. И больно! Но ее муж имел право…       Сейчас она вернулась к нему такая уставшая, еле волоча ноги. Она присела рядом, не посмотрев на него, не сказав ни слова, вся заплаканная и несчастная, да, не о таком день рождении можно было мечтать… И вот сумел же ее муж-козел испортить такое празднество! Она не предлагала ему чай, не выгоняла, не говорила слова благодарности, не плакала, не жаловалась, ни словом, ни жестом не показывала, плохо ли ей, ей было никак. Единственное, что она хотела, – принять душ и забыться бесконечным сном. Он по старой, можно сказать, дурной привычке накрыл аккуратно ее руку, тут же почувствовав ее холод. И, кажется, ее это отрезвило. Она дернулась, забрала резко свою руку, растерянно на него посмотрела и мягко произнесла.       – Тебе пора.        – Что, даже чаю не предложишь? – по-доброму усмехнулся он, не обижаясь. Спросил скорее по ещё одной дурной привычке все время находить вопрос, чтобы задать, и, наверное, в попытке поднять ей настроение.       – Не в этот раз. – поправить ее настроение ему не удалось…       Она проводила его до коридора, оперевшись на косяк и тихо наблюдая, как он подозрительно медленно и нерасторопно обувается, надевает пиджак. Все выглядело совсем не так, как на самом деле. Было ощущение, что он покидает ее, будучи любовником, любовником не оттого, что она замужем, а оттого, что и она сама, и люди вокруг приучены были видеть ее с другим спутником жизни. Он уходил от нее и выглядел, как будто бы, будучи очень благородным и терпеливым, покорно оставлял ее одну в одинокой квартире, потому что она об этом его попросила. Он уходил, словно уже завтра вечером вернулся бы сюда, пришел к ней, они пили бы вино, неспешно и спокойно обсуждали что-нибудь, а потом предавались бы своей безудержной, страстной любви, после чего он бы все равно ушел, ведь ей было непривычно. Но он не был ее любовником, не покидал эту квартиру, собираясь завтра сюда вернуться, в сложившейся реальности он ломал всю эту правильную картину, так ясно представившуюся им обоим, и покидал ее, потому что должен был, потому что она была другому отдала и была век ему верна.       – Ну, до завтра? – спросил он, вновь глупо улыбаясь, очень не хотя уходить, но просто не находя повода, чтобы остаться…       – До завтра. – она вымученно улыбнулась, один раз на него обернулась и вновь погрузилась в песни жизни нерадостные мотивы.       Она вновь опустила голову и словно не замечала, что он ещё здесь. А он мог позволить себе так завороженно на нее посмотреть, как хотел смотреть всегда, но когда-то клятвенно заверил ее, что не влюблен в нее. Как же хотелось ее поцеловать! Утереть все слезы! Забрать всю боль! Огородить ее от этого чёрствого, жестокого, бездушного морального урода и эгоиста! Как же хотелось!       Они ещё раз попрощались, он кинул прощальный трогательный взгляд на нее и с тяжёлым сердцем ушел из ее квартиры. Она, натянуто и вымученно улыбаясь на прощание, после закрытия двери скатилась по ней и, не двигаясь с места, прикрыв рот, чтобы, не дай бог, не разбудить мужа, ещё долго-долго плакала....

Мы возвращаемся домой,

Где нас не ждут и где не ценят.

Живём с удавкою на шее,

С любимым мужем или женой.

Страдаем мы из-за себя,

Все повторяя, что сумеем.

Но плачем тихо, говоря:

Зря уповаем мы на время.

Нас не любили и не любят,

И ничего не изменить.

Но мы надеемся, толкуем…

Боясь правду проговорить.